***

Охуеть. Он уставился на неё как на идиотку. Повозка тряслась по ухабистой дороге так сильно, что на миг его заворотило, хотя он не до конца уверен, точно ли дело в повозке. — Красивый, — она льнула к нему пятерней, прошлась пальцами по выбритому затылку и улыбнулась так ярко, что ему пришлось отвернуться. Огромные блюдца Арлерта, который пребывал в не меньшем шоке, выбесили. — Такой красивый, — «Да она ебанулась» — пронеслось в голове, но вспоминая обстоятельства, он чертыхнулся. Она в прямом смысле ебанулась из-за громового копья. — Аккерман, — процедил Леви сквозь зубы, играя желваками и пытаясь урезонить её тяжелым взглядом. — Я Аккерман, — закивала она и привстала на локтях, кровь тут же растеклась по лбу и заплыла в глаза, она стерла багровые следы рукавам белой рубашки и Леви поморщился. — А ты кто? — спросила она и даже сквозь кровавую пелену блеск её глаз невозможно было скрыть. Леви судорожно выдохнул. Абсурдность ситуации выбила из колеи за считанные секунды. Всеобщее напряжение и чужие взгляды резали спину, а руки, тонкие и прохладные, поглаживающие затылок, лучше не делали. — Я твой капитан и завтра ты будешь подыхать в своей комнате от стыда и несколько дней прятаться, так что заткнись, Аккерман, ради своего же блага, — гневная тирада едва ли её отрезвила, напротив, будто раззадорила. — Правда? Ты так уверен? — она так резко прижалась к нему, и так внезапно прошептала ему в ухо, что он застыл, пораженный. — Твою мать, Блаус! Кирштайн! Предупредите Ханджи! — цепкие руки обвились вокруг его шеи, пока он пытался отцепить её от себя. Позади послышалось резвое: — Капитан, уже! — Аккерман, точно не хочешь отцепиться от меня? — она почти уселась к нему на колени, в этой треклятой и тесной повозке было где разгуляться, так что она умудрилась обвить его всеми конечностями. Леви костерил все живое. — Точно. Слишком красивый, не хочу отпускать, — она шептала будто змея-искусительница, ластилась к нему и Леви не смог не сжать руки на тонкой талии, невольно прижимая ближе. Ошеломленный свист Конни заставил зыркнуть грозно, тот резко отстал и засвистел не очень примечательно. — К-капитан, — Арлерт смотрел на него едва глаза не на мокром месте. — Простите, она не соображает. Простите… — ещё десяток извинений Леви бы не выдержал, потому злостно процедил: — Заткнись, Арлерт, и без тебя тошно. Блядская дорога никак не заканчивалась, хотя Леви мог поклясться, что совсем недавно искренне считал, что дорога от замка и до полигона слишком уж короткая для марш-броска. К счастью, когда вдалеке показались заостренные пики старенького замка нынешнего штаба, он всё же выдохнул. С этого расстояния он увидел, как у ворот уже виднелось оживление: Ханджи была готова встречать пациента с контузией. Когда они оказались у ворот и он был готов вылететь из треклятой повозки, настойчивые объятия и обиженное: — Не уходи, — резануло всеобщий слух и заглушило стоявший гул мгновенно. Разинутый рот Ханджи и маниакальный блеск в глазах буквально обещали ему мучительные пару дней так точно. — Аккерман, — сквозь зубы пришлось процедить, но грубо вытолкать её у него не нашлось ни сил, ни желания. Он поднялся вместе с ней, спускаясь на землю и подходя ближе к обезумевшей очкастой. — Оттащила новобранца, который полез под копье Кирштайна, еле успели, но взрыв все же задел и она хорошенько приложилась башкой об дерево. Осколки не задели. И чудом что не задели, Леви промолчал о том, что при виде бессознательной Микасы и лужи крови под деревом, он почти перестал дышать. — Крови было много, — доложил он и бросил гневный взгляд на новобранца, который выглядел мертвенно бледным. Хотелось выпороть, поставить в наряд и на дежурства, хотелось выбить дурь, но огромные глаза и шок на лице совсем ещё юного рядового подсказывали, что он и сам не в лучшем состоянии. Ханджи взглянула в лицо Микасы, рассмотрела глаза и расшибленный лоб и затылок. — Зрачки расширенны, — заключила мрачно и кивнула, чтобы он последовал за ней в кабинет. — Кирштайн, отвечаешь за разгрузку и построение, — бросил Леви напоследок и последовал за Ханджи. В лазарете никого не было, что очень обрадовало. Лишь спертый воздух стерильности и белизна, от которой стало плохо даже ему. Он опустил Микасу на кушетку и осторожно попросил: — Я никуда не уйду, но тебе нужно отпустить меня. У тебя дырка в башке, тебя нужно осмотреть, — это был сюр какой-то, объяснять не кому-то, а ей, Аккерман, вот-вот без пяти минут офицеру состава о том, что происходит и возиться с ней… ему не было сложно, было страшно, что сильнейший, после него, воин так легко вышел из строя по нелепой случайности и вине не заученного протокола безопасности на полигоне. Она кивнула и Леви уселся на кушетку совсем рядом. Микаса тут же схватила его за руку и улыбнулась совсем пьяно и хмельно: — Мне так спокойнее. Ханджи подоспела гремя баночками и инструментами на железном подносе. Былая атмосфера и подначивания испарились, она состроила такое дерьмовое выражение лица, что Леви забеспокоился ещё сильнее, но промолчал. — Так, давай-ка, — она прошла, расталкивая его ногами и игнорируя недовольное «тц», уселась скраю от Микасы и нагнулась, светя крохотным фонариком прямо в глаза той. Некоторое время Леви тупо наблюдал за её манипуляциями, чувствуя как с каждой из них рука, крепко сжимающая его собственную, слабеет. Не выдержав, он сам сжал девичью ладонь в своих руках. К концу всех процедур, Ханджи вколола что-то ей в вены и Микаса мгновенно вырубилась. Лицо тут же приняло расслабленный и умиротворенный вид, дыхание из поверхностного, стало более глубоким и спокойным. — Это седативное, идем, — собрав свои склянки и накрыв Микасу тонким одеялом, она вышла, оставляя Леви наедине с ней на мгновение. Он не спешил покинуть лазарет следом, уставился на бледное лицо, очертил взглядом идеально высеченные губы и линию челюсти, убрал со лба налипшие прядки и лишь затем последовал за командором. Мрачный взгляд Ханджи нагонял тоску и тревогу. — Что? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив рабочего стола. — Не утешительно. Кратковременная амнезия, контузия и сотрясение. Ушиб и гематома на голове, скорее всего, амнезия сохранится до тех пор, пока не спадёт гематома. Он сделался ещё более мрачным. — Сколько? — Не знаю, надеюсь на силу крови, может быть за неделю? При обычных условиях это может занять 2-3 недели. Повисла гнетущая тишина. О том, что через три недели планируется вылазка и Магат будет ждать их на той стороне острова, он старается не думать. О том, что без Микасы последний год он не выступал никуда, Леви так же молчит, но Ханджи понимает. — Мне жаль, Леви, — тихо добавляет она и он прикрывает глаза. Испуг сменяется перманентной тревожностью. — Как легко её можно потерять, — выдыхает он и сжимает, разжимает кулаки, смотря куда-то вперед. В конце концов, посидев еще какое-то время, он возвращается к составу и работает так, будто ничего не произошло. На расспросы ребят по поводу Микасы ничего не отвечает, но заканчивает тренировку раньше обычного, попутно бросая: — Завтра с утра жду в аудитории всех, — угроза в его голосе работает мгновенно, они вдруг подбираются, отдают честь и выметаются по расписаниям. Леви обещает себе, что будет дрючить всех сначала на теорию, а затем на практику всю эту неделю. К Аккерман он не идёт принципиально, пусть даже очень хочется. Мазохист какой, он будто получает удовольствие от того, что отказывает себе в таком простом действий, как проведать подчиненного. Вместо этого он принимает ледяной душ, хорошенько натираясь куском душистого мыла, которое Блаус и Аккерман привезли ему на прошлых выходных в качестве гостинца из города. Заваривает чай, меняет постельное белье и усаживается за отчёты, нарочно игнорируя собственные мысли. — Да блять… — устало выдыхает он к полуночи, откидываясь на спинку стула. Пришлось оторваться, когда глаза в десятый раз прошлись по одной и той же строчке, но мозг нихера не выловил. Поднявшись и отворив створки окна, он облегченно вздыхает и подставляет лицо ночной прохладе. Чертова Аккерман. Леви слишком долго прогоняет себя сквозь мясорубку, на корню задавливая вспыхнувший пару лет назад интерес и выкручивая себя на максимум. Слишком долго признается себе в том, что Микаса нравилась ему с самого начала, с первого взгляда глаза в глаза, в том сранном зале суда. Он так долго игнорирует, бежит и прячется от себя сначала возмущаясь, потому что ему понравилась какая-то малолетка, ребенок. И тогда было проще, для него она действительно была ребенком. А затем потому, что чувства кажутся роскошью, непозволительной, и ещё важнее — обременительной. Ну какое, блять, будущее, когда ему чужой револьвер вечно в спину дышит? Какое будущее, когда Йегер слетел с катушек, а вместо привычного оружия у того миллион Колосов. Какое будущее, когда он не рассчитывал дожить даже до своих нынешних лети и считал подобное исключительной случайностью. Первый вопрос, который вынудил обратиться бегством от Аккерман тут же ввёл в такую панику и кризис, что он схлопнулся на несколько дней. Что они могут дать друг другу в этом мире? Малодушно, неправильно и грубо, но отрицать было бессмысленно: они оба, нет, они все были сломанными, искаженными и атрофировались как люди. И что такие люди могут дать друг другу кроме горечи и одиночества? Жестоко, но сломать жизнь он мог себе гораздо проще: позволить кому-нибудь свернуть себе шею и то более бережное отношение. Он знал свои минусы вдоль и поперек, знал гиперфикс Микасы, знал её минусы и не возводил на пьедестал тщеславия в собственных глазах, аргументируя пеленой возвышенных чувств. Трезво оценивая и её, и себя, он заранее отметал любые привязанности, оправдывая это всем вышеперечисленным, но важнее было ещё и то, что Микасе он не сдался. Эта, пожалуй, банальная правда была самым тяжёлым аргументом, потому что любое неверное движение с его стороны могло натолкнуть её на неправильные мысли и тогда, он был уверен, она отдалиться от него и образ идеала в её голове, который она зачем-то о нём представляла, рухнет на миллион крохотных осколков. Микаса видела в нём столп нации, без преувеличения, он иногда мысленно потешался, но не переставал умиляться тому, как из неадекватных и враждебных отношений, они перешли на нынешний уровень, где он был безоговорочным авторитетом. Пожалуй, он чувствовал, иной раз его слова для неё были даже значимее, чем слова Ханджи. Это читалась во взглядах, которые она бросала на него всякий раз, когда подвергала сомнению приказы или мысли командора. И это так сильно льстило, при всей ненормальности, что он ничего не мог поделать с чувством удовлетворения в такие минуты. Он прогонял каждое слово, каждое действие сквозь толщу непрерывного анализа, не получал ничего, и все равно каждый день занимался тем же, в конце концов, впадая в зависимость. Привычки губительны, а мысли о ней это не просто пресловутые привычки — это часть его самого и сквозь тяжелые дебри и невыносимую боль, Леви был вынужден признать: как бы сильно он ни старался, не находил все новые и новые аргументы, а уродливое сердце, ненасытный зверь в груди — требовал своего. Самые банальные вещи — её присутствие рядом, её внимание, зверь в груди требовал и не унимался, ему нужно было видеть, слышать и чувствовать. И Микаса, сама того не замечая, стала его тенью. Она стала его извечной спутницей, верным соратником и советником, делила с ним тяжесть офицерской ноши и всегда была рядом. Погруженный глубоко в свои мысли, он не сразу расслышал стук в дверь. Лишь когда та отворилась и на пороге показался запыханный Армин, Леви испуганно подорвался с места. — Капитан! Микаса очнулась, в себе! — радость на лице Арлерта вдруг оросила теплом собственное сердце. — В себе? Так скоро?! — он удивился искренне, но затем все же подумал, что на Аккерманах все как на собаках заживает, неудивительно, что она так скоро пришла в себя и вернула память. Ноги едва сделали шаг к двери, но затем усилием воли Леви вынудил себя сесть на место. — Я проведаю завтра, можешь идти. От понимающего взгляда Арлерта хотелось вскрыться. Он ничего не ответил, лишь кивнул и закрыл за собой дверь и Леви снова выдохнул чуть резче, схватив себя за голову и прикрывая глаза. Что дальше? Это был тупик. Прожить всю жизнь, точнее, то что осталось, вот так, в деланном безразличии? Как бы он ни старался, но был уверен, Микаса давно уловила связь между его деланным безразличием и искренним беспокойством всякий раз, когда она выглядела не так привычно. Если на лице виднелся след усталости, если во взгляде читалась печаль и скорбь, если она ранилась сильно или незначительно, если малейшая деталь её привычного мира менялась, Леви не мог с собой ничего поделать — он делал всё, чтобы вернуть её мир в исходное состояние. Взгляды, редкие касания и слова, в нём было очевидно всё, а она знала его лучше всех и читала как открытую книгу. И прятаться ему претило так сильно, что он злился на свое малодушие, на свои страхи. — Да блять, — вырвалось из него, когда в дверь снова постучались и на пороге оказалась растрепанная Аккерман.       Охуеть. Его настолько трясло, что он мог думать только подобными эпитетами и дышать загнанно, хрипло. — Охуеть, — все же проговорил он вслух, когда она сжалась на нем и застонала тонко, сладко и выгнулась назад, руками упираясь в бедра. Из своего положения он мог пересчитать ребра, что проступали сквозь бледную кожу и рассмотреть треугольник родинок под правой грудью. Груди, к слову, подпрыгивали в такт её резким движениям и покачивались так соблазнительно, что он протянул ладонь и прошелся по острым соскам, наслаждаясь лёгкой щекоткой. Он бы в жизни не встал со своего места, лежал бы и наслаждался каждым рваным движением, стонами и измученным в агонии лицом, но хотелось трогать, лизать, целовать и чувствовать. Хотелось видеть всё и он не сдержался, перевёл взгляд туда, где их тела сливались воедино и простонал, потому что смазки было так неприлично много, что она скользила на нём и вбирала в себя с присущими звуками, не забывая ласкать клитор. — Быстрее, — прошептала она, смотря на него сверху вниз и насаживаясь глубоко. Леви протянул руки, схватил её под бедра и задвигал своим тазом навстречу, стоны стали громче, тоньше и ещё слаще, брови изломались, губы приоткрылись и он поднялся, скользнул языком внутрь, ловя стоны и чувствуя глубокие царапины на плечах. Она отстранилась первой и Леви выловил их общее дыхание, становясь с ней одним целым. — Ах… — громкий, пронзительный стон и судорога, сковавшая её тело, то как она сжалась на нём и кончила, заставило Леви кончить следом внутрь. Он лишь успел порадоваться постоянным контрацептивам от Ханджи, которыми она кормила всех без исключения. Микаса завалилась на бок, прикрывая глаза и выравнивая дыхание. Леви позволил ей несколько минут, но затем потянул на себя и поцеловал снова, заставляя встать на колени. Трахать её он никогда не думал, точнее не так, никогда не верил, хотя и мечтал. А теперь кончил несколько раз подряд, чувствуя, что ещё не все спустил. Усмехнулся сам себе, радуясь и её и своей выносливости, и натянул Микасу резко, быстро и грубо. Он видел, читал в глазах как ей нравилось, ей нравилось слушать шлепки их тел, она безумно улыбалась и смотрела на него так порочно, что Леви был уверен, жизни будет мало чтобы насытиться ею.