Пролог

Холодный пол скользнул под щекой, оставляя ледяной след на воспаленной коже. Кровь, густая и липкая, растекалась по лицу, смешиваясь со слезами, которые уже давно высохли, оставляя за собой лишь жгучую сухость. Запах крови, смешанный с приторной сладостью дорогих духов, витал в воздухе, словно зловещий символ произошедшего. Просторный зал, обычно наполненный мягким светом торшеров и тихим шелестом шёлка, теперь казался чудовищно огромным и пустым, подчеркивая одиночество и беззащитность девушки, лежащей на холодном полу. Тень от высокой люстры, падая на стену, напоминала чудовищного зверя, готового в любую минуту напасть снова. – Пап… пап… пожалуйста… ос-ста-нови её! А-а-а-а! Боль-но! Я боль-ше не буду… по-жа-луйста, хватит… Хриплый шёпот, прерываемый всхлипами, терялся в просторной гостиной. Эти мольбы о пощаде, разорванные болью, казались ещё более беззащитными на фоне огромного дома. Три с половиной часа… Три с половиной часа адской муки, каждый миг которых выжигал в памяти нестерпимую боль. – Да как ты смеешь, маленькая сука, просить о помощи и пощады? Как же ты меня достала! Сколько раз я просила Игоря сдать тебя в детдом, а он всё – нет, нет, не могу, стыдно! Ну ничего, я устрою тебе за твою выходку, будешь знать, как себя вести в моём присутствии. Маленькая дрянь, ты думаешь, твой папа тебе поможет? Очень сильно ошибаешься, он давно мечтал, чтобы ты сдохла! СДОХЛА! Голос Ксении, жестокий и лишённый всякого сочувствия, резал уши. Её слова, пропитанные ядом и ненавистью, становились мучительным эхом в уже и так истерзанной душе девушки. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: лицо Ксении, искажённое звериной злобой и садистским наслаждением; её руки, с ужасающей лёгкостью наносящие удары; холодная сталь пряжки ремня, впивавшаяся в тело, оставляя глубокие, кровоточащие раны. Каждый удар отдавался резким, пронзительным эхом внутри, от которого сжималось всё внутри. Крики и мольбы о пощаде тонули в глухой тишине дома, не доносясь до ушей отца, сидевшего в кресле напротив, рядом с Антоном, его лучшим другом, и бесстрастно наблюдавших за происходящим. Они наблюдали. Просто наблюдали, словно бездушные статуи, позволяя Ксении издеваться над ней, над собственной дочерью. Даже теперь, лежа без движения, девушка чувствовала на себе их взгляд, холодный и осуждающий, пронизывающий насквозь. Их молчание было хуже любых слов, оно говорило о глубокой и неизлечимой ненависти, которую питали к ней ближайшие люди. В начале были сопротивление, крики, мольбы, бесполезные попытки уговорить Ксению остановить этот бесконечный кошмар. Была надежда, хрупкая и трепетная, что отец всё-таки вмешается, что он не сможет допустить это. Но надежда быстро угасла, как освещённая спичка на ветру, растаяла под ледяным душем безразличия. – Ха-ха-ха-ха! Игорь, смотри, ей начало нравиться, она больше не кричит и не плачет. Так тебе и надо, маленькая дрянь, ненавижу тебя, чтобы ты умерла! Когда сил сопротивляться не осталось, когда тело застыло от боли и ужаса, когда слезы высохли, оставляя лишь пустоту, на смену надежде пришла апатия. Всё равно. Всё равно, что будет. В тот момент её лишь одна мысль кружилась в голове, словно вихрь: чтобы это скорее закончилось. Даже истерический смех Ирины, раздававшийся над её головой, уже не вызывал такой резкой боли, как раньше. Он стал фоном, звуковым сопровождением к её медленному, замедленному падению в бездну отчаяния. Наконец-то боль притупилась, тело окоченело, и осталась только безмятежная пустота, пришедшая на смену невыносимой муке. И только когда шаги Ксении затихли в далеком коридоре, когда тяжелая тишина снова опустилась на дом, когда последний вздох вырвался из её груди, она поняла: это наконец-то закончилось. Смерть пришла не как ужасающее чудовище, а как долгожданное избавление от невыносимой боли. Смерть стала спасением.