Эпилог

      — И что было потом? — Лён выкатил палочкой из золы горячую картофелину и принялся остужать ее, перекидывая из руки в руку. Мы с ним в очередной раз совершили маленькое преступление — удрали от его государственных дел и моих должностных обязанностей, укрылись в небольшом перелеске на границе Догевы, разожгли костер и теперь пекли в нем картошку и поджаривали на прутиках ароматное, сахарно-белоснежное с розовыми прожилками сало. Стражи, патрулирующие границу, дипломатично нас не замечали, симулируя слепоту, глухоту и хронический гайморит, не дающий им унюхать плывущий среди серебристых осинок одуряющий запах жареного сала.       — Потом мы с Валом долго ловили лошадей. Смолка в конце концов вышла к нам сама, а вот кобылу Вала мы нашли только к вечеру. Она умудрилась отыскать в этих горах самое настоящее болото и увязнуть в нем по брюхо. Остаток ночи мы с Валом ее вытаскивали, это было очень увлекательно. И познавательно — я выучила еще дюжину новых слов из тролльего языка, хотя думала, что знаю его неплохо.       — Нет, я имею в виду — чем закончилась вся эта история с учеником некроманта?       Я вздохнула. Лён, как всякий беловолосый вампир, с рождения обладал абсолютными телепатическими способностями. Ему не нужны были мои слова, он мог подсмотреть ответ прямо у меня в голове. Наверное, он уже знал его. Но он знал и то, что мне требовалось выговориться.       — Скандал замяли. История с купленными степенями были слишком неаппетитной, а Ковен, как выяснилось, очень дорожит честью мундира. Альвису пришлось уйти с должности городского мага, но степени его лишать не стали. По-моему, он и сам был рад тому, что все это наконец закончилось. Он оказался, в сущности, не таким уж плохим человеком. Надменный, самодовольный, недалекий — но не злодей и не подлец. Он подозревал, что его секретарь занимается грязными делишками и как-то связан с исчезновениями людей в окрестностях города, но проверять свои подозрения просто боялся. Ромаш пугал его, кроме того, его пугала возможность разоблачения. Он предпочитал зарыться в мир своих любимых бульварных романов и убеждать себя в том, что все хорошо. Когда ему рассказали все — и про круг, и про жертвы — он пришел в самый настоящий ужас и сам запросился в отставку.       — А что стало с самим парнем?       — Похоронили за счет Ковена на городском кладбище. По официальной версии он пошел в лес за грибами, заблудился и попался стае волков. Останки жертв закопали там же рядом, в общей могиле. Опознание устраивать не стали, да там и опознавать-то, в сущности, было уже нечего... Их семьи все равно уже отплакали свое, так не лучше ли думать, что твой родич утонул, упал со скалы или был растерзан дикими зверями, чем знать, что он стал расходным материалом для нелюдя-экспериментатора.       — Тебе жалко его?       «Ты же знаешь. Зачем спрашивать?»       — Очень, Лён. Когда я вернулась в Стармин, я зашла в Школу и разыскала его личное дело. Ромаш был сиротой, подкидышем, с рождения рос в городском казенном приюте. Жизнь там, конечно, не сахар, из подкинутых младенцев до совершеннолетия доживает дай бог четверть. Болезни, холод, скверное питание... Но даже не это самое страшное. В конце концов, многие селянские семьи живут ничуть не лучше. Нет, самое ужасное то, что эти дети, сироты, никому не нужны. Когда они умирают — их просто вычеркивают из списков на довольствие, и это означает, что другим достанется немножко больше. Ни о ком из них никто и никогда не пролил ни слезинки. Ромаш вырос, зная, что человеческая жизнь ничего не стоит и никому не интересна. Его никто никогда не любил — и он не научился любить. Он не был ни жестоким, ни мстительным. Он просто не понимал, почему его должны трогать чужие боль, страдания, смерть. Ведь и его собственная судьба никогда никого не трогала.       — Вольха, — очень мягко проговорил Лён, глядя мне в лицо. — Ты не виновата в этом. Успокойся.       — Виновата, Лён. Мы все — виноваты. Я, ты, Учитель — мы часть того мира, который бросает своих детей в воду и говорит: «плыви или тони», а потом ужасается тем, кто выплыл. Мальчик должен был стать гениальным ученым, а стал убийцей. А ведь этого могло не быть, если бы его вовремя разглядели... или, вернее, если бы какой-то крючкотвор в свое время не решил, что двести или триста кладней за «золотое» место важнее, чем научные изыскания какого-то нищего сопляка. Сложно не стать циником, когда с точностью до серебряной менки знаешь, во сколько оценили твою карьеру и всю твою жизнь.       — Это все не оправдывает убийства, Вольха.       — Не оправдывает. Я не ищу ему оправданий. Мне просто очень жаль его. И мне грустно думать о том, что я, наверное, была первой и единственной женщиной, которой он признался в любви. Лён...       — Да?       «Обещай мне, что, если у нас будут дети, мы обязательно научим их любить».