Путь в никуда

      Иногда из памяти стираются даже остатки воспоминаний о том, что у меня было до этого путешествия. Думаю, именно поэтому я и решил начать эти записи, чтобы помнить, кем я был: был человеком, смертным, жившим свою жизнь, строил планы на будущее... И попал сюда.       Что ж, пожалуй, стоит внести ясность в записи и заодно самому вспомнить, с чего всё началось.       Мы вышли с другом гулять или по каким-то делам – вспомнить уже сложно. День был обычный, но на очередном повороте у здания нам открывается странная картина: бескрайнее пустынное пространство, тут и там возвышались колоссальные где-то обваливающиеся бетонные блоки. Всё это походило на сцены давно прошедшего апокалипсиса, а мы были в эпицентре его начала.       Выбора особого не было, и мы просто начали – после опущенных мною сценах изучения положения и паники, – идти и идти по этой бетонной пустыне, где даже небо оставалось скрыто, судя по сему, бетонной плитой, уходящей куда-то далеко в высь. Первое время идти было тяжело, мы испытывали все тяжести человеческого тела: голод, жажду, усталость, тяжёлый воздух буквально раздирал лёгкие, но мы терпели и шли. Шли долго. Настолько, что когда решили сделать привал, то обомлели, не поверив числам на устройствах — вроде бы, их называли в нашем мире смартфонами, — данные с них показывали, что идём мы уже около пятидесяти лет. Пришло вдруг понимание: мы оба перестали чувствовать голод, больше не хотели пить, спать, дышалось теперь легче, плескалось даже ощущение, что и дышим мы лишь по привычке.       Каким-то образом этот мир изменял нас, подстраивал наши тела и вещи при нас под себя. Первым делом, он дал нам вечные, не стареющие тела, которым не нужно никакое питание, лишь периодический отдых. На том этапе внешних изменений не наблюдалось, и мы выглядели так, как и выглядели.       Спустя ещё несколько сотен лет бесцельных скитаний, начались первые видимые изменения. Кожа наша стала белее снега, насколько я его помню, ведь здесь не выпадают осадки. Даже свет, идущий откуда-то сверху, не похож на солнечный, слишком он холодный и безжизненный. Второе изменение – форма и цвет радужки глаз. Теперь они походили, вроде, на кошачьи или даже змеиные, а цвет сменился на багрово-красный. Это дало не только косметический эффект, но и практический: благодаря изменениям кожи, мы перестали чувствовать холод или жар, температура всегда чувствовалась одинаковой. Глаза больше не слезились от вечно летящей пыли и от резких световых лучей. А когда наступала ночь, если тут она вообще есть, мы видели так же хорошо, как днём. Одежда, в которой мы прибыли сюда, всё больше превращалась в лохмотья, и мы, как могли, пытались дыры заделывать. Иногда на привалах, мы глядели друг на друга и пытались вспомнить, как раньше выглядели эти лохмотья.       Спустя примерно пятьсот лет путешествия, точных наблюдений я тогда не смог вести, наши сознания начали не выдерживать. Однообразие, долгая изоляция от людей, от общества, начали сильно сказываться. Мы теряли умение говорить: на каждом привале, приходилось буквально заново учиться этому. Время тогда стало для нас единым моментом, мы перестали чувствовать его ход.       Именно тогда я и вспомнил об ещё одной вещице, оставшейся с того мира — смартфоне. Я, как и мой друг, напрочь забыли об этих памятных сувенирах из нашей прошлой жизни. Достав их, мы некоторое время пребывали в оцепенении. В памяти ещё был и по сей день сохранился образ прямоугольного экрана с маленькими кнопками на боках, но то, как он выглядел сейчас, походило на совершенно иное устройство. На привале мы стали изучать. Визуально они почти не изменились, но экраны стали более твёрдыми, словно выпиленными из кристаллов. Корпуса походили на твёрдую каменную породу, возможно, кремниевую. Даже интересно, что питает их эти многие сотни лет...       Функционал оригинальных устройств я уже не особо помню, но их новые версии умели не так много — но благодаря одной из функций, я сейчас и описываю свою историю — основными и важными функциями для нас стали точное определение координат, времени и пройденного расстояния, с возможностью установления контрольных точек на карте, в которую устройство автоматически зарисовывало всё, что мы видели на пути, по мере того, как шли. Это помогало нам сохранять направление и понимание того, что этот мир не стоит на месте, что мы куда-то идём и время идёт вместе с нами.       Последующее тысячелетие прошли однообразно, мы просто шли, шли, и шли...       Наша внешность за это время претерпела дополнительные изменения: мы стали походить на смесь живых существ и каменных изваяний. Начиная от челюсти (захватывая руки, плечи, весь торс, ноги), наши тела покрылись твёрдой оболочкой, походившей на кремень. В этом мире почти всё сделано из него, вот и мы теперь почти полноценно, стали частью этого.       Изменение дало нам полезную особенность — невосприимчивость к физическим повреждениям, теперь мы не могли покинуть этот мир, даже упав на землю с большой высоты, о чём сокрушался мой друг, когда мы экспериментально пытались узнать лимит наших возможностей.       С того момента почти всё время мы шли молча, максимально погружённые в себя. Наши уставшие разумы так же, как и мы, блуждали в бескрайнем пространстве между крошащихся мыслей, и вот прошло ещё две с половиной тысячи лет… ***       Давно я сюда не заходил, очень давно, но, скорее всего, эта запись станет последней.       Наши скитания привели нас к руинам. Хоть здесь и полно такого добра, но конкретно от этих веет чем-то необычным, давно позабытым теплом, даже отсюда я чувствую это. Друг, игнорируя все уговоры пошёл туда первым, не сказав больше ни слова. Я долго с каким-то исступлением смотрел ему в след, твердя себе, что должен идти с ним, что его нельзя отправлять туда одного, но тело не подчинялось, и я покорно смотрел, пока его фигура не исчезла в балках руин. И только тогда я пришёл в себя, и будто по наитию я достал устройство и стал записывать эти последние строчки. Скоро я пойду за ним, и, наверное, так всё и закончится...       Этот долгий, бесцельный путь…       Ну вот и пора.       Я обнаружил, что это устройство может делать изображения, куда-нибудь в текст я постараюсь поместить кадр нашего последнего пристанища и оставлю это устройство здесь, ведь мы вряд ли вернёмся...       Меня звали Адриан, если не изменяет память. Мне сейчас четыре тысячи двести семьдесят три года, моего друга звали Гермиан, ему было столько же, сколько мне.       Со времён начала нашего бесконечного пути, прошло четыре тысячи двести пятьдесят лет.