Смертельная рутина

Каждый человек, стоящий здесь, в этой комнате, живет на грани финансового краха. У всех вас есть долги, которые вы не можете выплатить. Когда мы впервые пошли повидаться с каждым из вас, ни один из вас не поверил нам. Но, как вы все знаете, мы сыграли в игру. И, как мы и обещали, мы дали вам деньги, когда вы выиграли. И вдруг вы все поверили. Вы позвонили и добровольно вызвались участвовать в этой игре. Вернетесь ли вы к своей старой и унылой жизни, преследуемые своими кредиторами, или вы воспользуетесь этой последней возможностью, которую мы здесь предлагаем?       Енчхоль отворачивает потяжелевшую голову от телевизора, устало хмуря густые темные брови. Скрипит зубами, бормочет под нос бессмыслицу - хоть так заглушает фоновый шум. Главное не думать о том, что этим фоновым шумом стали люди. Настоящие люди, которые ездили в тех же автобусах, покупали еду в тех же магазинах, и ели-пили-спали в тех же крохотных квартирках. Может, среди них затесался бывший сосед, съехавший пару месяцев назад, когда денег на оплату жилья не хватило?       Не думать, не слушать, не слышать. В лица на экране не смотреть - никто из игроков не может быть ему знаком, но лучше не знать их даже немного. Знать их немного - это хуже всего. В тех, кого знаешь совсем чуть-чуть, то и дело проглядывают совершенно чужие черты. Те, которые знаешь слишком хорошо - внимательные взгляды, которыми одаривает при встрече мать, широкие усмешки, на которые не скупятся многочисленные знакомые и коллеги, линия плеч молодой девушки, еще не ставшей его женой. У одного парнишки на экране руки дрожали точь в точь, как у его сына.       Не вспоминать - есть в жизни вещи поинтереснее. Вон, плитка на полу. Сколотая. Трещинки не стыкуются.              Воздух в его захудалой комнатушке затхлый, дышать трудно, как будто его отсыревший плед обернули вокруг лица. Там тоже дышать было трудно, хотя и воздух был свежий, и небеса высоко над головой парили, не давя. Там над ним нависала только собственная судьба, да еще кукла эта проклятая.              Теперь вот нависает паук - надо бы прогнать, наверное, но руки двигаться не хотят. Надо выключить гребаный ящик, чтобы не видеть чертовых зеленых курток. У него за кроватью до сих пор такая же валяется. Вытянутая на локтях, с темными пятнами, происхождения которых он уже не помнит: грязь или... не грязь.              Не помнить - это здорово, это лучшее, чему Енчхоль научился за всю свою жизнь. Умел бы что-то еще - и не случилось бы ни этой квартиры, ни той самой куртки, ни развода. Впрочем, было бы все равно, умей он забывать то, что помнить нельзя - но и этого он не умеет.              Надо забыть страх и трепет, бьющие в голову - он ни разу в жизни не спел своему сыну ни одной детской песенки. Надо забыть предчувствие смерти, каждый день обходившей его стороной, но обласкавшей мимолетными касаниями не раз, всегда доводя до границы отчаяния, но никогда не давая ее переступить.              Надо забыть красные-красные руки тех, кто не дотянулся, не добежал, не успел. Кто-то разделил с ним свою последнюю сигарету перед началом игры, кто-то - самую последнюю трапезу, а кто-то даже поцелуй. Енчхоль, годы спустя, помнит всех.              Помнит, а надо забыть.                     Может, купить себе новый спортивный костюм - впервые с тех давних лет. На котором не будет ни нулей, ни двоек, ни затяжек - на котором не будет следов той жизни, которую забыть необходимо, и которую все, кроме Енчхоля, уже позабыли.              Десятая, юбилейная игра ничем особенно не запомнилась. Та же серолицая толпа, разделившая между собой злость, жажду наживы и страх смерти. Неровный строй в невзрачной униформе, глядящий бездумно вперед, словно вышли они маршем из фильмов про северных соседей. Никто не создавал шоу, и камеры ловили только постоянные смерти, ставшие уже рутиной. Выигрыш тогда был меньше - кошмарный девяносто седьмой, когда даже жизнь потеряла в цене. Зрелищем они оказались неважным, вот и хлеба им почти не досталось.              Выигрыш, казавшийся поначалу огромным - да он и был огромным для почти обнищавшего молодого парня, перебивавшегося кражами - не выстлал ему путь в роскошную жизнь. Наверное, стоило бы большую часть отложить на будущее сынишке - ему тогда как раз было три, стоило начинать копить на образование. Но почему он должен был дарить своему сыну будущее, которое отобрали у него самого?              Зачем все это было? Похоже, ему ничего уже не могло помочь - еще тогда он стал безнадежен, когда собственная свобода перестала быть тем, что сохранить возможно. Свободу он не помнил на самом деле - как же она ощущалась? Была ли похожа на отчаянный бег под музыку? - но о ней не забыл. Не мечтал, мечтать было бессмысленно, но желал постичь ее, как желают постичь космос.              Жизнь его была - она у него осталась, а большего хранить он не умел. Не сохранил и деньги - что-то ушло на квартиру, что-то матери да жене. Остального он не помнил. Знал, что была у него тогда цель: стать богатым, богатым остаться и превзойти богачей.              Цель, может, и оправдывает средства - да только у него теперь нет ни того, ни другого. Идея о мести, не оформившаяся пока даже в мысль, да безвкусный рамен, пакетики со специями из которого копятся в кухонном шкафчике - вот и все, что обеспечивало ему продолжение привычного существования.              Телевизор изрыгает имя нового победителя, самого везучего из неудачников, и Енчхоль все же добирается до пульта. Скребет ногтем по кнопкам - жаль, что не по глоткам всех этих тварей. И тех, кто таскается по улицам с пачкой визиток, и тех, кто эти визитки берет. Тех, у кого деньги так плотно набивают карманы, что швыряние ими в обезумевшую бедноту вызывает оголтелый восторг.              И если убивший дракона сам становится драконом, то у Енчхоля есть шанс стать гидрой.