…

Это его ты боялась? Вир сидит напротив тебя совершенно расслабленно и непринужденно. Он идеально вписывается в антураж выбранного вами бара и при этом все равно выделяется из толпы, притягивая к себе все внимание. Словно время замедлило ход, а вокруг не осталось никого, кроме него. И он ярко сияет в свете воображаемых софитов, наслаждаясь собственной исключительностью. Все легко и просто: он знает, что лучше его никого нет, ни в условном баре, ни где-либо еще в мире. Или умело притворяется, без труда убеждая в этом других. По крайней мере, так было раньше. Сейчас ты не уверена, где заканчиваются истинные убеждения Вира о самом себе и начинается его (само)внушение. Прошло слишком много времени. Это его ты боялась? — Как жизнь? — спрашиваешь ты, и собственный голос отчего-то звучит тихо и с опаской, словно в отдалении. Его пухлые губы дергаются в знакомой, холодной улыбке, а глаза на мгновение сужаются в лукавом прищуре, и Вир начинает говорить. Говорить много и складно, будто готовился к этому заранее, но ты прекрасно знаешь, что это не так: разговоры всегда давались ему легко и до раздражения естественно. Поначалу от его сладостного голоса неприятно тянет в животе, сердце заходится в бешеном ритме, дыхание замирает, как у притаившейся добычи, а в голове что-то тяжело постукивает. Хочется перегнуться через стол, влепить ему пощечину, до боли впиться в его стройные плечи и затрясти его, крича: «Заткнись! Сука, заткнись! Ненавижу тебя!». Но наваждение быстро проходит и в груди разливается обезоруживающая пустота. Ты вслушиваешься в его тембр, впитываешь его тон, по старой привычке пытаясь уловить малейшие колебания в нем, которые могли бы стать предвестниками грядущей бури, но не слышишь никаких упреков или саркастичных нот. Он, кажется, в хорошем настроении. Голову вдруг посещает странная мысль: будь он в скверном расположении духа, начни он с язвительных колкостей или нападок, покажи он, что не так уж и радует его ваша встреча, нарушившая его покой, тебе было бы легче. Но он кажется совсем невозмутимым.   Вир говорит что-то про переезд и несложившиеся новые отношения, а ты смотришь на розоватую плюшевую накидку, которую он надел поверх кофты в мелкую сетку. На груди поблескивает такого же цвета подвеска. Она переливается в приглушенном освещении бара из-за немногочисленных, размеренных жестов, коими Вир сопровождает свою речь. Рука так и норовит схватить стакан и выплеснуть содержимое на его безукоризненный наряд, но и этот импульс вскоре сходит на нет. — У тебя как дела? Как на личном? — договорив, спрашивает он и слегка подается вперед. Этого достаточно, чтобы до тебя донесся запах его духов. Запах, преследовавший тебя в толпе еще много лет после вашего расставания. Запах, почуяв который ты неосознанно вдыхала глубже и тут же жалела об этом, едва сдерживаясь, чтобы не согнуться пополам или не рухнуть на колени под гнетом нахлынувших обрывками воспоминаний и насмешливых отголосков, являвшихся тебе в образе одной конкретной огненной копны. Запах, из-за которого сворачивалось нутро; из-за которого голова трещала по швам, а в солнечном сплетении словно разрывался гнойный пузырь, покрывавший своим зловонным содержимым все, к чему ты прикасалась. Запах вишни с легкой примесью сигаретного дыма. Это его ты боялась? Ты коротко и резко вдыхаешь, надеясь, что это осталось незамеченным. К своему удивлению ты осознаешь, что почти не слушала его. Не придавала значения его словам, а его голос в какой-то момент стал доноситься глухо, словно из-под воды. Мягкий гомон, звучащий от соседних столиков и барной стойки, клацанье столовых приборов и стаканов и плавно льющийся из динамиков джаз здесь совершенно ни при чем. В воцарившемся на несколько секунд молчании Вир приподнимает брови и легонько кивает, ожидая твоего ответа. Поощряет тебя начать, как стеснительного ребенка. Его дружелюбие напускное и он не воспринимает тебя как равную, явно чувствуя свое превосходство: ваши глаза на одном уровне, но даже так он умудряется смотреть на тебя свысока. Он не сводит с тебя глаз и ты не сводишь с него своих. Совсем как в твоих ночных кошмарах. После них ты просыпалась в холодном поту, с липким чувством страха и ощущением, будто безвозвратно потеряла очень важную часть собственного естества. Ты сдержанно улыбаешься, складываешь ладони в замок на столе перед собой и начинаешь говорить. В отличие от Вира ты следишь за своими словами, подбираешь их с особой тщательностью, чтобы не показаться ему уязвимой и не позволить ему воспользоваться твоими слабостями. Чтобы он не почувствовал себя еще лучше. Стараешься сказать обо всем в общих чертах, чтобы ненароком не выдать ему свои искренние чувства. Не раскрыть ему, что, несмотря на отделяющие вас годы, его образ преследовал и мучил тебя в беспокойных снах уже несколько месяцев, а его самодовольная ухмылка долго плясала перед твоим взором, вгоняя в отчаяние из-за беспомощности перед ней. Не рассказать ему, с чего это все началось: с того, что однажды, спустя много-много лет после того, как ты оборвала с ним все связи, ты позволила себе остановиться и оглянуться назад. Вир возносил тебя высоко, но ему никогда не составляло труда вновь столкнуть тебя на землю прямиком в грязь. Несвоевременная истина догнала тебя в прекрасный солнечный день и затмила его. В голове словно запоздало сдетонировала водородная бомба, а взрывная волна от нее подняла из недр сознания все подавленные воспоминания. Тогда и начались твои кошмары. — Я забыл, чем ты занимаешься? — врывается он и в твой монолог, и в твои мысли. И вот Вир вновь тебя испытывает. Ненавязчиво дает понять, что пока ты корчилась от невидимой для запутавшегося мозга боли и сотни раз прокручивала в голове все возможные и невозможные «если», он даже не вспоминал о тебе. Забавно. Ты сухо смеешься, но неожиданно для себя впервые за вечер искренне улыбаешься, и напоминаешь ему о сути своей работы. — У меня много новых знакомых с общими интересами, мне даже весело, — проговариваешься ты и тут же кусаешь внутреннюю сторону щек, осознав, как наивно и неубедительно это прозвучало. — Круто, — поддакивает Вир, снова кивнув и поджав губы. Потому что Вир прекрасно понимает, что так весело, как с ним, тебе не было никогда. Никто не задевал те неуравновешенные струны твоей души так, как он; никто не катал на эмоциональных горках так, как он; никто не утолял твою тягу к разрушению и саморазрушению так, как он; никто не ублажал твой агрессивный, скрытый садизм и твой же неприкрытый, слезный мазохизм так, как делал это он. И ты, увы, тоже это понимаешь. Поэтому ты здесь.   Когда в толпе стала беспрестанно мерещиться красная копна, когда в лице каждого незнакомца вдруг проскакивали пугающе схожие черты, когда от одного лишь созвучного с его именем слова сердце замирало в морозном ужасе, когда призраки минувших дней грозной тучей нависли над твоей слаженной жизнью и утащили в зыбучие пески прошлого, ты поняла, что единственный способ не сойти с ума – это вновь увидеться с ним. Буквально посмотреть страху в глаза. Страху, который снисходительно подпер голову ладонью и изучал тебя. Это его ты боялась? — Рад, что ты нашла свое место, — сказал Вир, когда ты подытожила свой короткий (в сравнении с его) рассказ. — И своих людей. Это замечательно. С его уст это звучит совсем не так тепло и любезно, как он, вероятно, задумывал. Вира и впрямь сложно понять, если не знать его так, как знаешь ты. Со стороны может показаться, что он лишь поддерживает легкую беседу с давней подругой, но по его изучающему взгляду, блуждающему по твоему лицу, ты понимаешь: он не верит ни единому твоему слову. И сам ждет, когда ты разразишься в буре упреков. Хочет, чтобы ты первая потеряла контроль, чтобы убедиться и убедить тебя в том, что он бесконечно твердил, пока вас еще что-то связывало: ты не меняешься, ты все еще любишь его так же сильно, как ненавидишь, ты никогда не найдешь никого лучше, он оставит на твоей жизни неизгладимый след, он помыкал и помыкает тобой, как ему вздумается даже спустя столько времени. Ведь не зря же ты написала ему посреди ночи с предложением встретиться? — Да. Замечательно. Особенно после… — Раньше ты бы из кожи вон лезла, чтобы доказать его неправоту и убедить его в весомости твоих слов или уколоть в ответ, но сейчас ты глубоко вздыхаешь, качаешь головой и на мгновение даешь волю своим настоящим мыслям. — Мне многое пришлось переосмыслить после тебя. И от многого отучиться. До сих пор привыкаю к тому, что мне не надо угадывать настроение человека по тому, как он дышит или смотрит на меня. Или не смотрит. С тобой было непросто, Вир. Он смахивает свои длинные волосы в сторону и слегка наклоняет голову, не переставая улыбаться. Наконец, его улыбка выражает хоть что-то искреннее – удовлетворение. Значит, он прав. Ты не меняешься, а он все еще влияет на тебя, даже не будучи рядом. Теплая ладонь Вира накрывает твои, все еще сцепленные в замок. Не гладит, не пытается разъединить одну руку от другой и переплести ваши пальцы. Лишь тяжелым грузом ложится сверху – очередной жест, чтобы показать свое превосходство. — Взаимно, дорогая. Ты хмыкаешь. Глаза, глаза, глаза. Вир часто упрекал тебя в том, что ты отводила глаза, из-за чего даже правда звучала от тебя неубедительно. Он ждет, что ты посмотришь в сторону, опустишь голову или хотя бы взглянешь на ваши руки. Но ты выдерживаешь его надменный, пронзительный взгляд, в зрачках которого плещется недоброе озорство, и резким жестом сбрасываешь его ладонь. Он усмехается и отдаляется, откинувшись на спинку своего сидения. В этот раз он отводит взгляд, скучающе обводит пальцем по краям своего стакана с джином и пытается завязать разговор о чем-то отвлеченном. Ты чувствуешь себя вымотанной, односложно отвечаешь на его ленивые вопросы и думаешь лишь об одном: в воспоминаниях и во снах он являлся тебе бессердечным монстром, вырывающим тебе сердце и играющим с ним у тебя на глазах, пока ты в слезной истерике умоляла его не разрушать все, чего ты добилась непосильным трудом. Ты боялась допускать малейшую мысль о нем, боялась вспоминать его, избегала всего, что могло напомнить о нем (рубиновую краску для волос, духи с вишней, коктейли с джином, скетчбуки, поэзию Рупи Каур, ноябрьских скорпионов). Сама встреча казалась тебе затеей «пятьдесят на пятьдесят» – либо ты успокоишься, увидев, что он обычный, ничем не выделяющийся человек, либо сойдешь с ума окончательно, не успев толком разглядеть его. Теперь Вир сидит перед тобой. Не такой монструозный, как во снах. Все еще выделяющийся из толпы. Эксцентричный и неординарный по своей сути. Властный и своевольный, такой, каким ты его запомнила. Давным-давно ранивший тебя, причинивший тебе боль. Но все же человек. Человек, завязывающий с тобой разговор как ни в чем не бывало. Будто у вас не было и нет тяготящего общего прошлого. Тебе хотелось бы услышать извинения. Но ты не станешь просить о невозможном. Поэтому, прощаясь с ним и беспечно, с долей иронии смеясь над его «Ну, спишемся», ты задаешься вопросом: «Это его я боялась?» И понимаешь, что не его. Ты боялась вернуться в то паршивое состояние, в котором была с ним. Которое во многом позволяло Виру делать с тобой то, что он делал. Боялась, что встреча с ним сведет на нет все доводы рассудка и заставит броситься Виру в объятия. Боялась вновь добровольно окунуться в порочный круг взаимного насилия. Честно говоря, боишься до сих пор.