Часть 1

      Тяжёлые холодные капли падали на землю, барабанили по крышам домов и лужам. Она с тоской наблюдала за этим, проходя мимо. Япония приводила Катерину в ужас. Тоскливая страна при всём том сумасшедшем темпе жизни, что порой она показывала, выставляя на передний план различные абсурдные телешоу, яркие витрины магазинов и культуру комиксов. А эти сумасшедшие очереди… Или полные вагоны в метро? От подобного хотелось взвыть и спрятаться от людей подальше, лишь бы не быть запертой, как в консервной банке.       А ещё сами японцы… Частенько они были отстранёнными, витающими в облаках, не от мира сего. Особенно остро это отображалось в её небольшом, отдалённом от остальных крупных городов городке, что был окружён бескрайним маковым полем. Но теперь приходилось мириться со всем, включая пасмурное тяжёлое небо и тучи.        Она вздрогнула, когда, задумавшись, не заметила лужу и наступила в неё. Ноги тут же промокли, забрызгали её белые аккуратные колготки и прилипли к коже. Катерина поморщилась, встряхнула ногой, словно это могло помочь стряхнуть и саму грязь.        Она никогда не любила дождь. Дождь всегда ассоциировался у неё с чем-то траурным и печальным. Сперва всё было из-за слов мамы о том, что дождь появляется, потому что на небесах плачут ангелы из-за людских грехов. Тогда она была юна и верила каждому слову взрослого, а потому всегда расстраивалась, когда лил дождь. Ей было жаль этих несчастных маленьких ангелов там где-то далеко-далеко, на холодных пустых небесах. Маленькой ей всегда казалось, что должно быть им очень одиноко в этой белесой пустоте. Почти что пустыне, где нет ничего, кроме грязно-серого тяжёлого неба, такого же бескрайнего, как моря. Нет ничего: ни небесных дворцов, где эти ангелы могли жить, ни домиков, просто белоснежная пушистая равнина. Катерина искренне жалела этих маленьких существ, а потому всегда старалась помогать другим, считая, что если это увидят ангелы, они обязательно улыбнутся.       Теперь же, став взрослее, она думает о том, что на земле бывает не менее одиноко. Одиночество пронизывает каждую клеточку тела, оплетает чёрным узором кожу и впивается в мозг холодными шипами. Одиночество приходит дождём, с тишиной по пути в школу, просто потому что за эти пару месяцев она так и не смогла найти друзей среди одноклассников. Все девочки её класса смотрели на неё с любопытством, все они интересовались, как она жила у себя, в другой стране… Для них такой далёкой, точно это и вовсе был другой мир… Мир за пределами их маленькой Японии, маленького, почти крошечного уединенного городка. И если первое время её парту окружали группы девочек, пристающих с вопросами, то сейчас она сидела одна. Сейчас интерес угас, и все вернулись к тому темпу жизни, в котором жили до прихода новенькой. Чувствовала ли она себя одиноко? Возможно, немного, но не так, чтобы переживать на этот счёт. В конце концов, ей всего лишь нужно добраться домой и увидеть бабушку. Так Катерина пыталась себя успокоить. Получалось с трудом, но она пыталась.       Но если бы она жила с родителями дальше… Всё было бы так же. Как прежде. У неё бы остались друзья, вечерами она могла бы наблюдать за тем, как мама с папой устраиваются перед телевизором и как по утрам суматошно собираются на работу. Она бы наблюдала и дальше за этой идиллией, если бы не один факт: родителям не было до неё дела. Она это знала. Они сами говорили много раз в порывах гнева и раздражения, в порывах усталости и разочарования. — Мы никогда не планировали ребёнка. И если бы не моя мама…        Так говорила её мама. Слова больно кололи, ранили и резали душу, эти слова стали частью её существа на долгие годы, до того момента пока к ним в дом не приехала сама бабушка. В странном несуразном кимоно, с небольшой сумкой наперевес и почтением в манерах, а ещё с мудрыми понимающими глазами, таких глаз Катя не видела никогда ранее. Она видела упрёки, безразличие, что туманом заволакивало черноту, она видела огоньки ненависти и даже ядовитое презрение. Но никогда — понимание и нежность. Возможно, именно тогда в её маленьком, всё ещё подростковом, сердце что-то надломилось, разрушилось подобно карточному домику. Прямо под ноги родителей, что, не заметив этого, безжалостно наступили на своды её когда-то прекрасного строения.        Если бы она жила с родителями дальше… …Была бы она счастливее от этого?        Потому что, как оказалось, никому она не была нужна. Ни самим родителям, что не звонили и не писали бабушке, ни своим друзьям, что поддерживали с ней связь лишь первый месяц. Но после всё утекло, точно вода сквозь пальцы. Постепенно звонков и смс стало меньше, а постов в соцсетях — больше. В этих постах она часто видела другую жизнь, полную радости и счастья. Без неё. Это задевало, заставляло усомниться в своей значимости. И, наверное, заставляло бы и дальше, не будь у неё чудесной бабушки.        От мыслей о бабушке на сердце потеплело. Бабушка стала её самым дорогим товарищем и лучшим родителем. Она провела её по уголкам Японии, показала множество красивых мест и научила играть во множество интересных игр. Бабушка помогла ей освоиться и вместе с тем своим добрым спокойным нравом заполнила все пустые части её души.        Она была благодарна бабушке за многое.        Катерина вздрогнула, когда дождь усилился, да так, что её небольшой прозрачный зонтик переставал спасать от холодных капель. Она поежилась, оглядела пустую мрачную улицу и заторопилась домой. Ей всего-то нужно было пройти пару кварталов. И вот она уже была бы дома.        Так оно и случилось, совсем скоро показался странный ярко-красный козырёк подъезда. После она забежала внутрь дома, морщась от того, как сильно хлюпала вода в обуви. Да, и всё же как хорошо, что такая погода пришлась на выходные. Она спокойно может отлежаться в постели завтра, отогревая замерзшие конечности.        А после взгляд упал на длинную, аккуратную лестницу, ведущую наверх. Катерина вздохнула, мысленно жалея себя и участь своих ног, ибо подниматься на восьмой этаж пешком после тяжёлого дня было изнурительно. И как только её бабушка умудряется так легко подниматься по ступеням? Что ж, для Катерины это было всегда загадкой. Но ничего не поделаешь, лишь остаётся радоваться, что она живёт не на девятом этаже. Этот лишний этаж она бы явно не вынесла.       Она шла спокойно, ровно до того момента, пока не остановилась на седьмом этаже.        Седьмой этаж, по её мнению, был самым удручающим и жутким в своей нелепости: эти странные ярко-красные перила, больше похожие на кровь, подобные тряпичные плакаты на чёрных деревянных дверях и такие же красные, всегда светящиеся фонари… Стены этого этажа были оплетены сетью тонких пожухлых лиан и тонкой, тянущейся от окон паутины.        Всякий раз, когда ей приходилось проходить этот этаж, по спине ползли мурашки. Казалось, воздух становился плотнее, гуще, почти что удушающим. Казалось, тени в углах сгущаются и шевелятся, смотрят на неё своим множеством глаз. Каждый раз, когда она проходила мимо, обереги, висящие на лестнице, мелодично и чарующе звенели. Только спокойствия этот звук не приносил, лишь тревогу и скрытый в каждой клеточке тела страх. Но страх чего?        И сейчас этот незримый, удушливый страх окутал всё её существо. Тело напряглось сильнее, когда колокольчики, повязанные на одних из перил, громко зазвенели. В пугающей мёртвой тишине помещения этот звон казался слишком громким, слишком зловещим. Она огляделась, пытаясь найти привычного белокурого мальчишку около окна. Этот мальчишка жил на этом этаже, и Катерина частенько видела его, приходя из школы. Тот обычно безмолвно смотрел в окно, но стоило только ей подняться, как на бледном, удивительно худом лице загоралась яркая улыбка.        Удивительное дело, альбиносов среди японцев она не встречала, хотя и слышала, что такое тоже может быть. А потому этот мальчик с седьмого этажа казался ей чужим среди своих, каким-то странно потусторонним… И удивительно похожим на призрака. А ещё так напоминал её саму… Отстраненную, чужую этому миру и, кажется, своему прошлому. Почти родственная душа, наверное, поэтому она, страшась, всякий раз ободряла ребёнка, не желая, чтобы он испытывал то же горе, что испытывала когда-то она.        Честно говоря, Катерина и не помнит, как увидела этого мальчишку, не помнит, как заговорила с ним, лишь помнит, что ей стало жалко от вида тощих конечностей, тусклых безжизненных глаз, которых точно не должно было быть у ребёнка, и общей подавленности, чем был пропитан весь его вид. Но сегодня мальчишки не оказалось, зато была высокая, не менее худощавая женщина. Она была одета в длинное чёрное платье, волосы её были распущенные, не менее длинные и чёрные. Но что больше привлекло внимание — босые ноги и то, насколько она была неподвижна, точно статуя. Сперва Катерина и подумала, что это не более чем мимолётное видение, которые она ловила здесь то тут, то там, после подумала, что это и правда статуя, когда видение задержалось на секунды дольше. А после в голову пришли образы из японских ужасов. Да… они любят всяких таких пугающих людей. Только кто же знал, что она и сама встретит подобное в своей реальной жизни. Но да, от этой женщины ей было не по себе. Она и правда выглядела как тот самый персонаж из страшных легенд.        Катерина вздохнула, легко сжала руки в кулаки и попыталась тихо проскользнуть мимо, так чтобы её не заметили, не почуяли монстры, таящиеся в этой бедной женщине, если такие, конечно, имелись. Но бурное воображение Кати говорило, сладко шептало ей на ухо, что с этой женщиной что-то явно не в порядке, странная она, словно бы загипнотизированная.        Проходя мимо, она поморщилась от странного запаха земли, чего-то гнилого и пота. Смесь запахов была отвратная, пробирающая до костей, а потому недаром, что во рту скопилась желчь.        Катя прибавила шаг, чуть не пролетая седьмой этаж. Лишь после она услышала скрипучий голос женщины: — Во всём виновато это чудовище.        Их глаза встретились, лишь на миг. Но Катерине хватило этого момента. Хватило увидеть в этих чёрных бездонных глазах лютую ненависть, отвращение… и боль. В этих чёрных глазах она видела дно океана, пугающего своим величием и опасностью. В этих глазах отражалась лужа без дна. Бездна.       "И стать частью этой бездны очень не хотелось".        Катерина сглотнула, попыталась приветливо улыбнуться, но женщина её не заметила, лишь медленно развернулась на пятках, так же медленно потянула на себя дверь и, шлепая босыми ногами по бетонному полу, прошла в глубь квартиры.        На бетонном полу остался небольшой след… мокрых ног. ***       Она лежала на татами, укрытая одеялом чуть ли не до подбородка. Её бил озноб от холода, но Катерине казалось, что не только дождь был причиной её замёрзших конечностей. Далеко не он. Почему-то на мысли о холоде перед глазами представала та самая странная женщина с четвёртого этажа. Её имя Катя не знала, знала только то, что она жила в той же квартире, что и тот странный бледный мальчишка. Да и видела она её лишь второй раз в своей жизни. Но в первый раз... Была ли она настолько пугающей, как сейчас?        Она вздрогнула, вспоминая её серое тусклое лицо, с впавшими щеками и бешеным взглядом таких же впалых глаз. Глаза были не то чтобы просто впалые, а выпученные, отчего напоминали рыбьи. И эти синеватые шершавые губы с запекшейся кровью... Или что это вообще была за чёрная непонятная корка на них? Но факт оставался фактом: настолько сухих губ она раньше никогда не видела.        Катерина покачала головой; ей бы постараться выбросить всё из головы, не думать о странной страшной картине... Картине того, как эта незнакомка стояла столбом, как в последний миг начинала шевелиться, покачиваясь из стороны в сторону, а после – эти глаза... Это лицо... Правда как в фильмах ужасов. Только вот думать о подобном не хотелось. Не хотелось стать очередной жертвой какого-либо проклятья или мстительного духа, которых так любят японцы. Иначе откуда столько страшных легенд?        Она пытается думать о других делах. Например, о том, что к понедельнику ей нужно подготовить презентацию, что неплохо было бы отдать мальчугану купленный ему подарок. Она специально зашла в детский магазин и на скопленные деньги купила игрушку. Должно быть, ему понравится. Она пытается думать о том, что дождь за окном не перестаёт барабанить по стёклам, а небо до того серое, что вызывает отвращение. О, как же она мечтала, чтобы сейчас из-за плотных тяжёлых туч показались лучи солнца. Чтобы осветили её маленькую комнатку светом, а после и всё небо. Чтобы ушла вся эта неприятная серость, раскрашивая небо в привычный, любимый для неё ясный голубой.       Но дождь не прекращался, всё так же навевал мрачные мысли... Особенно мысли о родителях. Почему-то сейчас вспомнился момент, когда родители выпроводили её из дома только для того чтобы побыть вместе, ссылаясь на то, что она девочка взрослая и уже пора начать ночевать у подружек. Как жаль, что эти подружки были заняты другими более важными делами. По крайней мере так было тогда. Сейчас Катя понимала, что должно быть она просто никогда не входила в их круг близких друзей. Как бы ни пыталась думать об обратном. Она вспоминала множество раз о том, как подружки весело смеялись вместе, показывали в телефонах что-то интересное и забавное, а она сидела неподалёку больше похожая на тень или на каменное изваяние —не более чем предмет декора. Она вспоминала всякий раз, когда её бросали одну только для того чтобы поговорить с более старшими девочками, как пытались убедить что она их лучший друг, потому что доверяют самые сокровенные секреты. И Катерина тоже доверяла, отдавалась без остатка, потому что её детское сердце верило в дружбу. Оказывается это была не та дружба, или время с расстоянием сыграло жуткую шутку. Но теперь когда прошло столько времени, не стоит ли отпустить ситуацию? Всё в прошлом, всё забыто, у неё новая жизнь вдали от всего, что когда-то было родным. Вдали от её привычной большой уставленной вещами комнаты, от весёлых разговоров подружек, от собственных мыслей и нарочитого выученного счастья. Это счастье она пришивала самолично к своей душе, каждый рваный кусок, каждый плотный стежок, только бы не думать о том, что на самом деле представляет её жизнь. А жизнь её была лишь одной бесконечной учёбой. Теперь же всё не так. Находясь вдали от привычных вещей Катерина чувствовала себя спокойнее, гармоничнее. Её не расстраивали одноклассницы, которые смотрели на неё не более чем на любопытную зверушку из-за европейской внешности, её не трогал их гомон веселья и смех, и даже то, что она ходила домой, тоже её не беспокоило. Не теперь. Теперь она по праву должна считать себя иным человеком. Не Катей и не Екатериной, а ломанным более мягким на "е" Катериной, покуда многим было сложно правильно произнести её имя.       Она успокаивается этими мыслями, смотрит в деревянный потолок на котором развешаны небольшие бумажные белые и голубые бабочи которые она сделала из бумаги. Они висели там гирляндой, и, кажется, даже легко колыхались от каждого стука в окно. Или может ей это казалось? Взгляд блуждает дальше, обращая внимание на небольшую коллекцию белых журавликов и других оригами украшающих её небольшой низкий столик, а после вновь смотрит на потолок, проводя рукой по мягкому тёплому одеяло и глубоко вздыхая.       Но не смотря на общий уют комнаты и горящий ночник неподалёку, на душе было беспокойно. Мысли вновь возращаются к странно - карикатурному и кинематографичному лицу. Вновь возвращались к тому, как эта странная женщина покачивалась из стороны в сторону, как стояла босая в длинном рваном платье и смотрела в одну точку. А после она вдруг вспомнила, какой мрак скрывался за дверью в квартире. Этот мрак Катерина увидела мимолётно, и, честно говоря, считала его больше видением нежели правдой... Но почему-то ей казалось, что правдой это может быть самой настоящей. От этих мыслей стало ещё более жутко и спать расхотелось. Она поерзала в постели, а после тихо и неспешно поднялась, ночное кимоно мягко зашелестело при каждом её движении, после, зашелестели сёдзё, точно шепча о чем-то, тем самым доверительным мягким тоном, которым иногда общалась с ней бабушка. О, её бабушка могла заставить слушать, заставить желать слушать и хотеть всего того, о чем она говорила. Будь это настольные игры, или еда. Будь это просто предложение прогуляться по Японии или же обычная готовка. С Она успокаивалась этими мыслями, смотрела в деревянный потолок, на котором развешаны небольшие бумажные белые и голубые бабочки, которые она сделала из бумаги. Они висели там гирляндой и, кажется, даже легко колыхались от каждого стука в окно. Или может, ей это казалось? Взгляд блуждал дальше, обращая внимание на небольшую коллекцию белых журавликов и других оригами, украшающих её небольшой низкий столик, а после вновь смотрела на потолок, проводя рукой по мягкому тёплому одеялу и глубоко вздыхая. Но, несмотря на общий уют комнаты и горящий ночник неподалёку, на душе было беспокойно. Мысли вновь возвращались к странно-карикатурному и кинематографичному лицу. Вновь возвращались к тому, как эта странная женщина покачивалась из стороны в сторону, как стояла босая в длинном рваном платье и смотрела в одну точку. А после она вдруг вспомнила, какой мрак скрывался за дверью в квартире. Этот мрак Катерина увидела мимолётно и, честно говоря, считала его больше видением, нежели правдой... Но почему-то ей казалось, что правдой это может быть самой настоящей. От этих мыслей стало ещё более жутко, и спать расхотелось. Она поерзала в постели, а после тихо и неспешно поднялась, ночное кимоно мягко зашелестело при каждом её движении, потом зашелестели сёдзё, точь в точь шепча о чем-то, тем самым доверительным мягким тоном, которым иногда общалась с ней бабушка. О, её бабушка могла заставить слушать, заставить желать слушать и хотеть всего того, о чем она говорила. Будь это настольные игры или еда. Будь это просто предложение прогуляться по Японии или же обычная готовка. С бабушкой Катерина была готова делать всё, что угодно. Ей нравились эти тихие вечера и дни, когда они даже не говорили, разговоры точно и не требовались. Но они понимали друг друга с полуслова. Это ли не было самым ценным?       Бабушка нашлась сразу же. Она сидела на татами, поджав под себя ноги и медленно разливала зелёный чай по чашкам. Катерина удивлённо вздохнула, обнаружив, что чашек две. А также стояла тарелка с моти... Словно бы для нее. Возможно, так и было, если учесть, что бабушка не ест сладкое. Лишь иногда может побаловаться дынной булочкой или рыбкой с бобовой пастой. Но в целом к сладкому она равнодушна. А потому... Катерина тихо вздохнула, способность её бабушки предугадывать её настроение поражала её. Уж слишком хорошо она знала, когда ей нужно поговорить о своих проблемах.        Катерина молча присаживается напротив, оглаживает складки кимоно и смотрит на то, как бабушка вторит её движениям. — Тебя что-то беспокоит, милая?        Катерина кинула взгляд. Беря в руки чашку с зелёным чаем, кожу тут же обожгло тепло, а после это тепло обожгло и горло. Она зажмурилась, ощущая приятный лёгкий вкус, который тут же наполнил её. Стало намного спокойнее. — Ты права... Одо-сан, — она запнулась, не зная, как объяснить свои странные смешанные чувства и больше смущённая прозвищем бабушки, к которому она никак не может привыкнуть. Ох уж эти традиции, до сих пор её передергивало, когда к ней обращались с приставкой "тян". Странные ощущения. Ничего не скажешь. — Сегодня я видела женщину... С седьмого этажа. Не знаю, как тебе объяснить, но она мне показалась такой пугающей, что этот образ до сих пор остался в голове. Он кажется мне таким беспокойным.        Одо-сан понимающе кивнула, но не сказала ни слова. Лишь подлила ей вновь чаю в кружку. В комнате вновь запахло травами, и только сейчас Катя ощутила, что кроме этого ощущался лёгкий сладкий запах ванили. Благовония? И правда, они нашлись совсем рядом. Стояли на полу в небольшой стеклянной баночке.        Бабушка молчала, и чем дольше она молчала, тем больше Катерина начинала беспокоиться... Не сказала ли она что-то не так?        Но вскоре Одо-сан заговорила мягким вкрадчивым тоном, который тут же наполнил каждый уголок комнаты: — Эта женщина больна, — просто сказала она, лёгким движением руки пододвигая ближе тарелку с моти.        Катерина ожидала ещё чего-то, что-то, что могло пролить свет на эту странную историю. Но бабушка молчала, лишь в глазах её читалась странная настороженность, словно она раздумывала о том, доверить ли ей этот явно страшный секрет. По спине поползли мурашки, Катерина не знала, готова ли она вынести ту самую участь всех ужастиков. Она никогда не считала себя смелым человеком. Напротив, была трусливой в неком роде, а больше чересчур настороженной. Возможно, поэтому всем её бывшим друзьям было с ней скучно? Потому что она была занудой? А что, по заброшкам с ней не походишь, поздно ночью не погуляешь, к незнакомцам не подойдешь знакомиться, просто из-за страха. С ней можно было разве что говорить о книгах и об учёбе. Больше её ничто не интересовало: ни мальчики, ни модные журналы, ни даже тусовки в компашках. — Тебе не стоит забивать голову подобными вещами. Этой женщине уже ничто не поможет. Она давно навлекла на себя беду.       Последние слова прозвучали до боли зловеще, что совсем не сочеталось со спокойным слишком мягким выражением лица бабушки. Не читалось и в её движениях, они были всё такими же спокойными и размеренными, напоминающие почему-то течение реки.       Катерина сдавленно кивнула, потянувшись за ещё одним моти. Раз бабушка так говорит... Значит ей и правда не стоит беспоится по этому поводу? Всё же японцы довольно странные люди, особенно в этом маленьком угромном городке. Стоило это уже принять. ***       Волосы мальчишки на солнечном свете сияли серебром, а кожа казалась не такой бледной, более живой, чуть золотистой. На мгновение можно было забыть о той пугающей бледности ребёнка, которой он обычно обладал. Особенно хорошо эта бледность была заметна в тени. В такие мгновения ребёнок казался призрачным, ещё более потусторонним, точно окутанным неосязаемой мрачной дымкой или вовсе сотканным из этих тонких шероховатых теней, так напоминающих чёрный дым. В такие мгновения, когда солнце заходило за тучи и свет исчезал, его кожа становилась блеклой, трупно серой, а глаза вмиг теряли те искорки бывало солнечного блеска, становясь тусклыми и невыразительными, пыльно-голубыми, она бы сказала. В такие моменты ей почему-то представлялось, что в этом маленьком хрупком тельце жило что-то более холодное и мрачное. Это что-то несомненно было льдом, на который просто взяли и натянули кожу. Льдом явно никогда не тающим.        Катерина улыбнулась краем губ, замечая, как мальчик осторожно прижал к своей груди подаренного ей медведя, как его шершавые тонкие губы тронула шокированная, но нежная улыбка. Сейчас ребёнок напоминал истинно нежное существо, необременённое незримой печалью и трагедией, которой не должно было быть в этих светлых созданиях. Теперь он и правда напоминал ребёнка, почти такого же, что гуляли у них во дворе и играли, громко смеясь.        Она вздохнула, подумала о том, что было бы хорошо вывести пацана на улицу. Жаль, что не выйдет, почему-то мальчишка замирал всякий раз, когда она предлагала отпросить его у родителей и погулять с ним. Но то, какими большими становились его глаза, насколько сильно читался в них страх,... Чуть ли не животный ужас... Всё это отбивало желание гулять. Не изверг же она, чтобы тащить ребёнка против его воли? Да и мало ли правда, по медицинским показателям ему нельзя... На улицу.        Но мысль была какой-то странной. Катерину всегда напрягала она. Потому что как же мальчишке потом социализироваться? Не будет же он жить в квартире с мамой до самой смерти? Возможно, она просто слишком много думала, слишком много беспокоилась по пустякам. Быть может, всё из-за вековой привычки беспокоиться, сперва о том, что ты говоришь перед родителями, а после нужно было фильтровать слова в школе, пытаясь понять, какое из этих странных неказистых слов будет лучшее, чтобы не сочли изгоем.        Катерина вздохнула, вновь переводя взгляд на мальчика, его лицо тут же озарилось ласковой улыбкой, и он прижал медведя ближе. — Спасибо, сестричка. Мой новый друг мне очень нравится. Я даже придумал, как его назвать. — И как же? — Тайе. Потому что он теперь всегда будет напоминать мне о тебе.        Катерина не смогла сдержать ласковую улыбку, не смогла остановить руку от того, чтобы осторожно погладить непослушные жёсткие волосы. В этот миг, как и во все прошлые, её сердце наполнялось теплом, тем же самым солнечным светом, что лился из окна. Но свет тот был не столь далек, напротив, ощущался горячим чувством любви и привязанности, наполнял её саму, точно она не более чем его сосуд. Но это было приятно. На душе потеплело ещё больше, когда мальчик прижался к её ладони, когда его глаза прищурились от удовольствия.       "Как у довольного белого кота"—подумалось ей. И эта мысль вызвала небольшой смешок.       Ребёнок смешок тоже слышит, вновь поднимает голову и улыбается. Катерина удивлённо вздыхает, впервые замечая , что зубы - то у него острые... Все как на подбор. Разве были у него такие зубы раньше? И почему она не замечала?       Но эта мысль исчезает, стоит искоса взглянуть на ещё один свёрток рядом. Ах, она чуть ли не забыла самое важное. —А это от бабушки, она специально передала для тебя.       Мальчик удивлено вздыхает, замирает даже, а после как - то нерешительно, с долей опасения берёт небольшую коробочку в руки. Тут же разворачивает небольшую тканевую обёртку и замирает, разглядывая ланч. Этот ланч бабушка готовила со всей любовью этим утром. Сделала аж две коробочки. Первую для Катерины, вторую она строго - настрого просила передать их маленькому соседу. Да и не то чтобы сама Катя не хотела бы накормить парнишку. Худой-то какой был, родители явно его не кормили.       Она вновь вздрогнула, вспоминая о такой же худой.. Костлявой женщине, что она видела недавно. Горло перехватило, а во рту скопилась желчь. Это воспоминание было другом, всё ещё уродливым, навевающим странное беспокойное чувство тоски и страха.       Она откашлялась, попыталась прийти в себя, незаметно пощипала кожу на руке, и вздрогнула когда чужие глаза тут же метнулись в эту же сторону. —Сестричка... Всё хорошо?       Катерина сжалась, этот ребёнок был иногда довольно пугающим в своей взрослости и умение наблюдать, ибо столь понимающих взглядов иногда не встретишь у взрослых, что уж тут говорить о детях. Но попытаться выяснить обстановку стоило. —Я хотела у тебя спросить, —осторожно начала она, ощущая как слова шероховато, точно нехотя, слетают с языка, —У тебя всё хорошо дома?       Солнце скрылось за тучами, и лестничная клетка погрузилась в небольшую полутьму. И Катерина поджала губы, стараясь не думать о том, как же сейчас солнце невовремя ушло! Почти предало её, оставив один на один с чем-то потусторонним и пугающим. С ребёнком чья кожа вновь побелела, а некогда сияющие серебром волосы стали тусклыми и безжизненными, точно парик у странной пыльной куклы из обычных ниток. Сейчас мальчика можно было описать всего лишь одним словом — серый.       И молчание... Лестничная клетка погрузилась в молчание, глубокое, странное. Лишь можно было слышать как откуда-то капает вода, как мелодично она ударяется о поверхность, можно было слышать небольшое эхо от её собственного дыхания и то как сильно бьётся сердце в груди. — Не беспокойся, сестричка, всё хорошо. — Ответ показался слишком спокойным, заученным. Явно скрывающим правду. А что если этот несчастный мальчик подвергается домашнему насилию, а его реакция не более чем испуг? Катерина слышала, что бывает такое, что родители так запугивают детей, что они боятся рассказать кому-то о своих проблемах.       Она пытается уловить оттенок этой лжи в лице. В мимолетной складочке бровей, в потемневших хоть на миг глазах. Хоть в чём-то , но лицо соседского мальчика было гладким, фарфоровым. На его лице не было видно ничего, кроме странного тревожного спокойствия.       Она хотела сказать ещё хоть что-то, расспросить мальчика дальше, сказать что он может обратиься к ней или к её бабушке если вдруг что случится. Сказать, что они помогут. Но слова не успевают сорваться с губ, потому что тишину лестничной площадки разрывает протяжный скрип двери.       Этот скрип напоминал крики... Тянущие воющие крики. Катерина застыла, сжала руки на юбке, боясь повернуться. Боясь увидеть то, что видела совсем недавно. Всё смотрела на мальчика перед собой. На то как он вздохнул, прижал игрушку к груди и медленно поднялся с подлокотника. Чуть кланяясь ей. —Прости, сестричка, но мне пора. Ещё увидимся!       С усилием она смогла заставить себя обернуться. Увидеть то чего боялась видеть, то что всё ещё жило в её душе... Став страхом.       Около двери стояла та самая женщина в чёрном платье, всё ещё босая и всё ещё бледная. Но на этот раз глаза её не казались такими безумными, скорее чрезмерно спокойными... Пустыми. Да и лицо откровенно говоря, было не столь мрачным и худым, вполне себе обычным, даже симпатичным.       Лишь поведение осталось таким же деревянным.       Женщина отошла в сторону от двери, пропуская ребёнка в квартиру и не глядя на Катерину прошла следом, закрывая эту самую злосчастную дверь.       Дверь скрипнула и после. Так же протяжно и так же пугающе.       Катерина поежилась, ощущая лёгкий холодок, пробегавший по коже.       Нет, всё же нужно выяснить у бабушки больше об этой странной семейке! Может быть и правда ребёнку нужна помощь, а он боится её попросить? Тогда Катерина была бы не прочь ему помочь.       Она вздыхает, тоже поднимаясь с подоконника. А после спокойно направилась вниз. Нужно было сходить ещё в магазин. Бабушка просила купить сыра и бобов натто.       Но ощущение облегчения которое она и пыталась покинуть злощастный этаж, не ускользнуло от неё вновь. Это ощущение было подобным всякий раз когда она только проходила мимо... Словно бы всё это время на неё кто-то пристально смотрел. ***      Послышался шорох от раскрывающегося бумажного зонта. Катерина подпрыгнула от неожиданности, оглянулась на бабушку, которая нерасторопными грациозными движениями гладит своё синее кимоно и после подняла голову, мягко ей улыбнувшись. Эта улыбка тут же коснулась серых прозрачных глаз, понимающих и добрых, что сердце невольно у Кати сжалось. А ведь родители на неё никогда так не смотрели. Всё время гнали прочь, чтобы она не мешала им работать, откупались деньгами, чуть ли не швыряя ей в лицо, небрежно говоря: "Купи себе что-нибудь". А ведь даже на день рождения ей дарили деньги...        Только вот Катерине не нужны были эти бумажки, ей хотелось тепла родительского, чтобы они хоть раз посмотрели вот так открыто, с любовью, чтобы хоть раз сказали, какая она у них умничка и как они ей дорожат. А не смотрели на неё как на пустое место, точно Кати и не было рядом. Чтобы не говорили ей о том, какая она нестарательная, раз позволяет себе расслабиться и получить четвёрку вместо заветной пятёрки. .... Самое главное: какая она неблагодарная, потому что смеет просить что-то ещё, когда всё у неё есть.        Всё было.... Может быть. Может быть, многие мечтали о том, чтобы родители не обращали на них внимания, говорили редко, а после начальной школы и вовсе перестали обращать внимание. Может, многие и мечтали жить такой жизнью, полностью контролируя происходящее, пропадать до утра где угодно, зная, что тебя не наругают. Да только вот... Катерина ненавидела её. Ненавидела ощущать тот холод, что дарили чужие взгляды.... Да, именно чужие. Так звучит правильнее. Потому что они были друг другу более чем незнакомцы. Родители.... И какая-то незнакомая чужая девочка, которую просили приютить. Только вот кто просил? Неизвестно.        Погрузиться в учёбу тогда было более благодатным решением. Сперва потому что она желала, чтобы родители заметили её старания и перестали сравнивать с одноклассниками, а после просто потому, что так стало легче. Легче погружаться в учебный материал, заслонять взор формулами и бесконечным текстом, перекрывать настоящее, где дома её никто не ждёт, лишь холодная одинокая комната и молчаливые родители... Которых в большинстве случаев даже не бывало дома до самого вечера. Если не до утра.        Катерина качает головой, отгоняя грустные мысли. Вновь смотрит на бабушку, на её яркий красный зонт, что совсем точно не подходил к её одежде, на то, как осторожно она держит в руках небольшой свёрток с тканью. — Пойдём, дорогая.        И Катерина повинуется, легко улыбаясь.        Да, рядом с бабушкой улыбаться было и правда легко. Ощущать рядом с ней любимой, нужной тоже было легко. Потому что всё это было правдой. Всё это было так.        Катерина знала, что бабушка любит её, и винит себя за то, что оставила её на попечение таких холодных людей. — Мне жаль, дорогая, что я не уследила за своей дочерью и не воспитала её так, как должна была воспитать. — Так сказала тогда бабушка, как только они сели в самолёт.        Катерина тогда лишь покачала головой, отвела взгляд к окну. Хотя у самой дрожали руки, холод бежал по коже, а на душе было так тоскливо и мрачно, словно там вовсю лил поливной дождь, обрушиваясь на землю холодными ледяными каплями-иголками.        Но жизнь с бабушкой научила её многому, а главное тому, что значит тепло и забота. Что значит быть ненужным незаметным звеном жизни, а кем-то дорогим... Что значит быть семьёй.        Катерина улыбнулась, поправила свою длинную юбку и поспешила за бабушкой, которая терпеливо ждала её около ателье.        Стоило им войти внутрь, колокольчик, висящий на двери, мелодично зазвенел, звук тут же отразился от стен, наполняя комнату эхом. Катерина с любопытством посмотрела на прилавки, уставленные тканями разных цветов. Она посмотрела на бабушку, которая прошла вперёд уверенно, но также неспешно, кладя свёрток на прилавок. Что было в этом свёртке, Катя не знала, но, должно быть, там было прошлогоднее кимоно, которое Катя так неосторожно порвала на празднике. Что ж... Но то, с каким шоком на неё смотрели люди, она запомнит навсегда. Запомнит и то, как одна из женщин схватила её за руку, широко раскрыв глаза и шепча о том, что в следующем новом году её ждут несчастья.        Бабушка на эту женщину лишь махнула веером, тогда вырвала руку Кати из её шершавых тонких пальцев... Костлявых, паучьих таких. А после сказала, что никаких неудач у Кати не будет, что это всё бредни. Кимоно просто стоит перешить, вот и всё.        Правда, почему именно в этот день Катя не знала. Счастливое число, что ли, было? Кто поймёт этих японцев.        Проходя мимо очередного стола с тканями, Катерина засмотрелась на одну ткань, нежно-голубую, с серебристой вышивкой. Эта ткань выглядела легкой, воздушной и так напоминала глаза того самого мальчика... В те редкие моменты, когда солнце сияло ярко-ярко... Его глаза становились такими же яркими, чистыми, как два озерца. Она осторожно провела по ткани пальцем, ощутив приятную прохладу и нежность. Наверное, у мальчишки-то и одежды нормальной не было, кроме той странной сорочки и рваных белых штанов, в которых он ходил постоянно. Иногда Кате казалось, что его вещи даже не стираются, ибо со временем становились всё темнее, серее, точно выцветали. Но удивительное дело: от вещей, как и от самого мальчика, не пахло... А значит, его всё же купали. По крайней мере, она хотела в это верить. — Не могли бы вы сделать из этой ткани кимоно, мужское... На ребёнка? —Катерина вздрогнула, услышав бабушкины слова, а после удивлённо подняла голову, замечая, как бабушка указывает в её сторону. Несмотря на...        Катерина удивлённо вздохнула, какая же всё же бабушка у неё была проницательная. Всегда могла угадать ход её мыслей. Но эта мысль её не настораживала, напротив, делала более счастливой. Показывало то единство семьи, о котором она так мечтала.        Но вскоре они вновь вышли на улицу. В этот миг подул лёгкий прохладный ветер, принося с собой лепестки сакуры, которые нежно касались её щёк, запутались в волосах и упали на протянутую руку, напоминая перо в своей грации. Катерина подпрыгнула, вспомнив, что хотела сделать ещё. Она нагнулась над землёй, начав осторожно собирать лепестки сакуры и складывая их в небольшой шёлковый мешочек, который специально дала ей бабушка. И вот скоро мешочек заполнился, был завязан и осторожно положен в карман кофты. —Всё, можем идти!       Бабушка всё это время молчала, лишь кивнула, протянув ей руку и накрывая их своим бумажным широким зонтом от солнца.       Оставшийся путь они не говорили, наслаждались окружающей природой, совсем не замечая спешащих людей. Тогда вся эта суета казалась лишней, нарочитой. Совсем ненужной. Хотелось вдыхать сладкий воздух, ощущать прохладу на коже и любоваться тонкими грациозными деревьями, с розовыми маленькими цветочккамм. Сакура была прекрасная, пленительная. И она была достоянием Японии. Это было одним из немногих, что так радовало Катю в этом суматошном мире. ***      Катерина сжала в руках шёлковый мешочек, ощущая, как в руках скопился зуд. Ах, как же ей хотелось наконец подарить этот небольшой подарочек своему маленькому соседу. Она не могла дождаться того, чтобы наконец отдать этот небольшой кусочек природы. А потому бежала быстро, перепрыгивая через ступени, чуть ли не летя вниз. Катя представляла, как вновь увидит белые лохматые волосы, как вновь увидит маленькое худощавое тело, прижимающее её мишку к груди, или сидящее на корточках, разгадывающее одну из трещин на стене или окне. Или, и вовсе, играясь с маленькими пауками и многоножками. От последнего Катерина никогда не была в восторге, боялась всех этих тварей до ужаса. И мальчик, видя её страх, наверняка, застывший на лице, тут же относил паука подальше, в другую часть лестничной клетки, да шептал хриплым, но ласковым голосом: "Иди, и не пугай сестричку!" И паук убегал. Она представляла, как вновь встретит мальчишку, как подарит очередную интересную вещицу, только бы на чужом, слишком худом лице появилась улыбка. Ей нравилось радовать этого ребёнка, нравилось ощущать, что она может сделать кого-то чуть счастливее. Что именно этот ребёнок, явно не получающий ласки и заботы, может ощутить её от Кати. Что уж говорить, Катерина относилась к нему так же, как если бы он был её братом, о котором она так мечтала раньше.        Она ожидала увидеть его, на самом деле предвкушение чужой улыбки в ней было больше, чем чувство постоянного страха, что ощущалось на задворках сознания всякий раз, когда Катерина находилась рядом с ребёнком. Суть этого чувства, как и его глубину, она не понимала. Но знала, что пугает её не только тощее телосложение, не только бледная, почти прозрачная кожа и временами тусклые глаза, не только то, как тихо ходил мальчишка и как долго может стоять у стены, смотря на одну единственную трещину, до тех пор, пока Катя не спустится на ступеньку, оказавшись на этаже. И только тогда мальчишка оживал, словно она перешла какой-то невидимый барьер, позволяя почувствовать своё присутствие. Этот странный страх был чем-то иным. ...но вот чем именно он был?        Она ожидала увидеть многое, и в то же время нет.        А после замирала, растерянно оглядываясь по сторонам. Мальчика нигде не было. Ни под лестницей, ни у дверей, ни на подоконнике. Его не было нигде. Зато был медведь, лежащий на привычном месте на окне, непокидающий это место, отказавшись когда-либо покинуть его. Катя часто видела его лежащим на окне и смотрящим на всех проходящих людей, словно страж. И это на самом деле тоже было жутко. Хотя такого ощущать Катя не должна была. Потому что сама лично выбирала эту игрушку и дарила. Так почему же от мягкой игрушки у неё по спине бегали мурашки? Почему ей всегда казалось, что этот медведь смотрит на неё всякий раз, когда она поднималась по лестнице? А после провожает взглядом, когда уходила на свой этаж.       Она подошла к медведю и оглядела его вновь. Да вроде бы он обычный, дружелюбный, и вроде того самого жуткого ощущения сейчас нет. Может, ей всё же просто казалось всё это? Катерина вздохнула, потянулась к медведю и успела лишь коснуться его лба, желая поправить спознанную игрушку.... —Сестрёнка,— раздается совсем рядом тихий голос, всё ещё больше похожий на обычный шелест листвы.        Катерина вздрагивает, резко оборачиваясь. Сердце стучит в груди громко и яростно, а дыхание вмиг перехватило испуг. Мальчик рядом ежится, виновато опуская голову и растирая руки, начиная нервно их царапать. —Прости, я не хотел тебя пугать.        Катерина попыталась вздохнуть, чтобы успокоиться. Вздохнуть поглубже. Ей просто нужно прийти в себя. Это ведь просто ребёнок. Ну подошёл тихо... Ну бывает. Хотя тот факт, что он, по её мнению, чуть ли не появился из воздуха, пугал её до чёртиков. Но, возможно, ей просто показалось. Верно, просто показалось.        Она глубоко вздохнула, а после ещё раз вздрагивает, заметив руки парня... А после ужаснулась. Вот же невнимательная! Тут же потянулась ближе, легко взяла за тощую кисть, рассматривая длинные серые полосы, а также недавние, покрытые тонкой коркой крови. Катерина поморщилась. Подвела ребёнка к окну, помогла ему залезть на поддоконник, невольно замечая, что мальчик начал дрожать. А после попытался найти в своей небольшой уличной сумочке пластырь. Они же должны были быть у неё. Сама ведь столько раз резалась и разбивала коленки по собственной неуклюжести. А потому, пластырь стал её чуть ли не первым спутником жизни. Второго пока что ещё не было. Рано ещё. Хотя вот девочки в её классе не скупились обсуждать мальчиков. Но все эти разговоры Катю не волновали, не было в ней ни зависти, ни желания. Она понимала — вся эта подростковая влюблённость — глупая вещь, больше мешающая достигать целей, а потому лишняя.        Пластырь оказался на месте, цветной с милыми маленькими жёлтыми уточками, а также пластыри с котятами. Катерина улыбнулась, заметив яркий привлекательный принт.        Вновь посмотрела на мальчика и нахмурилась. Вообще, по-хорошему, нужно обработать раны, а не просто заклеивать их пластырем. Жаль, что в сумочке-аптечке у неё не было.        Она покосилась на лестницу, обдумывая, как поступить. —Сестричка, не уходи, пожалуйста,— мальчишка посмотрел на неё жалостливо, как смотрят собаки на хозяев, собравшихся уходить из квартиры. И лицо такое полное надежд. Ну что за мальчуган. Явно играет на её привязанности. Катерина вздохнула. —Хорошо. Но руки всё же протяни.        Мальчишка послушно протянул руки, позволяя ей налепить яркие пластыри, осторожно разглаживая их кончики. На бледных тонких руках они смотрелись.... довольно специфично. Странно даже. Но лучше уж так, нежели тот факт, что в рану может попасть всякая дрянь. —Вот и всё.        Она вновь посмотрела на свою работу, улыбнувшись. А после легко устроилась на подоконнике, потеснив в сторону медведя. — И не скучно тебе целыми днями торчать здесь, смотря в окно?        Мальчишка покачал головой, его лицо на миг стало пустым и безразличным, точно фарфоровым. И Катерину передёрнуло от этого сравнения... от образа того, что ребёнок перед ней не более чем кукла. — Ну ничего. Раз ты не выходишь на улицу, я принесла тебе её часть! — а после девушка достаёт мешочек и высыпает на руки лепестки сакуры. Те слегка вздымаются, пара лепестков падает на пол и на коленки. Но в целом основная часть осталась сохранённой. — Протяни опять руку.        Мальчик, точно заворожённый, смотрит на нежные мягкие лепестки. Он растерянно облизал сухие тонкие губы и медленно протянул маленькие ладошки. Лепестки тут же посыпались ему на руки. И ребёнок замер, кажется, даже перестал дышать, держа их в руках... боясь пошевелиться... точно потеряет он эти лепестки.        У Катерины сжалось сердце. Вот что значит не выпускать малыша на улицу! И как же он потом будет жить... если сейчас уже такой дикий? Она до сих пор помнит, как однажды принесла ему раскраску с цветными карандашами. В каком же шоке тогда был ребёнок! Он даже не знал, что это такое! Пришлось объяснять, терпеливо учить пользоваться новыми предметами. Но зато как приятно потом было видеть счастье на лице ребенка. Как было приятно видеть его вовлечённость и азарт. И теперь было всё то же самое. Они сидели на подоконнике, и мальчик заворожённо смотрел на лепестки. — Это называется сакура. Срывать её цветы нельзя, поэтому я подобрала их с земли, чтобы показать тебе.        Ребёнок кивнул, медленно поднял голову и несмело улыбнулся. — Спасибо, сестричка.        И на душе вновь стало хорошо. ***       Скрипы пола и шорох бумаги — вот чем наполнялся класс. Но это всё не волновало Катерину; она была слишком увлечена своей кропотливой работой — она плела браслет. На деле — обычную красную фенечку.        Пальцы двигаются ловко, сплетая одну ленточку с другой. Катерина сосредоточена, и эта работа помогает отвлечься от мыслей... Мыслей, что всегда терзали её голову. Вечной тенью они двигались рядом, падали на плечи несоизмеримым грузом для её худого девичьего тела. Но сейчас она занята, в ожидании нового урока.        Да, на уроках всегда было проще. Не было ни смеха, ни перешептываний. Не было ничего, что могло бы разрушить дисциплину, которую так требовали учителя. Именно в этой строгости Катерина находила покой. Она могла спокойно заниматься тем, что больше всего любила в жизни — учиться. Она могла спокойно поглощать материал, впитывать его как губка. "Знания — сила", — верно говорят, а ещё большие знания — щит, который не способен пробить ни единое обидное слово, ни единый косой взгляд. Знания всегда помогали отвлечься, уйти в себя.        Хотя не то чтобы сейчас одиночество волновало Катю. Напротив. Одиночество было для неё желанным гостем, который приносил в дом долгожданную прохладу, таился в добрых тусклых глазах и других более серых и безликих. Одиночество Кате больше не страшно, не после того как в школе с ней перестали общаться. Не после того как она самолично провела эту чёрту, показав, чем они отличаются. Одним только своим присутствием сделала из себя не более чем зверушку в зоопарке, на которую просто пришли посмотреть. Это Катерину тоже, к слову, больше не расстраивало. Привыкла не обращать внимание ни на что подобное, лишь вновь по привычке погружалась в текст, что так и завлекал её взор и ум.        Но сегодняшний день был не таким, как прочие. То ли всё дело в неспешном дожде, барабанящем по окнам. То ли дело в том, что класс сегодня не так был оживлён, а скорее ленив. Ощущалось от прежней живости неясная странная тоска, к которой Катя, если честно, не привыкла. Она привыкла краем уха слушать оживлённые разговоры о том, что девочки вчера ходили в караоке, о том, какие оценки получили за недавний тест и что нужно поправить. О том, какая погода сегодня замечательная и какой сенсей сегодня вредный. Ей нравилось ощущать рядом с собой копошение одноклассниц, слушать лёгкий стук обуви по полу. И изредка отвечать на некоторые вопросы, связанные с учёбой. Изредка ей действительно нравилось ощущать живость пространства вокруг, несмотря на всю любовь к тишине.        Но сегодня этого не было. Отчего-то Катерина ощущала странный холод, бежавший по её коже, и тяжесть на спине... Точно бы от пристального взгляда. Сегодняшний день ей начинал постепенно казаться всё страннее и страннее. И даже плетение фенечки на этот раз не отвлекало от мыслей. Как бы Катя ни старалась игнорировать это странное чувство,        Нужно было просто обернуться. Она знала это, но почему-то было страшно. Наверняка во всём вина просмотренных ужастиков. Вот уж не стоило вчера смотреть всякую жуть про одноклассников и призраков. Наверное, поэтому воображение и разыгралось... Да только вот это же ложь, верно? Просто ерунда.        Катерина резко вздрагивает, чуть не кричит в голос, когда меж её лопаток ткнули карандашом. Замерла, попыталась перевести дух и успокоить громко колотящееся сердце. Выходило с трудом. Сердцебиение всё так же было громкое, быстрое, а воздуха всё так же не хватало.        Последовал ещё один тычок, уже более настойчивый, требовательный. Катерина вздохнула, медленно повернулась назад, тут же сталкиваясь взглядом с тёмными, почти чёрными, бездонными глазами... По спине побежали мурашки от столь пристального изучающего взгляда. — Ты что-то хотела, Юни-тян? — голос, почему-то, тоже отказался слушаться, шелестел, скрипел, точно старая поцарапанная пластинка, но упорно не желал работать.               Одноклассница прищурилась, беспокойно постучала по своей парте карандашом, и Катерина краем глаза заметила, что она была вся изучена глазами. Стало ещё более не по себе. А потом она быстро перевела взгляд на чужое аккуратное тонкое лицо. Ну, если не считать белого шрама под правым глазом. Но даже он не портит чужую красоту.        Катерина вынырнула из своих мыслей тогда, когда послышался глубокий свистящий вздох, а после шелестящие тихие слова: —От тебя пахнет мертвечиной.        Катерина вздрогнула, широко распахнула глаза, наклонилась ближе, не совсем понимая, что заставило сделать этот явно опасный в такой ситуации жест. —Что?        Юни-тян вновь постучала карандашем по столу, ещё более быстро, стук тут же эхом раздался по всему классу, нервный и громкий. Хотя, возможно, Кате просто показалось, ибо не может же вдруг быть так тихо! —Зло, рядом с тобой зло. Что-то совсем нехорошее. Ужасное. Мертвец по рождению, по крови и по имени.       Юни-тян прильнула ближе, почти сталкиваясь носом с носом Катерины, она жарко дышала ей в лицо, смотрела так же пристально, в глаза... В саму душу. И Катя желала отпрянуть, сбежать куда угодно от этих слишком внимательных глаз, эти глаза были столь пытливы, что ей начало казаться, что девочка эта читает её как открытую книгу, от начала и до самого конца. До того конца, до которого она ещё не дожила, не испытала то, что должна была испытать. Юни-тян смотрела так, будто всё уже давным-давно знала.        По спине вновь поползли мурашки. И в этот миг, смотря в две черные бездны, ей подумалось: разве была Юни-тян такой странной и пугающей раньше? Разве Юни-тян — это не та милая и скромная девочка, которую хвалили учителя? Откуда в ней столько жуткого холода и знания того, что не знает никто иной?        Катерина сглотнула, попыталась отстраниться, но ей не позволила рука, взметнувшаяся к её подбородку и сжавшая его. Юни-тян заставляла смотреть дальше и сама вглядывалась в её душу, словно пыталась найти что-то ещё, то, что помогло бы разгадать эту страшную тайну. —И всё же это зло. Как бы оно к тебе не относилось, его природу не изменить... Не для других.        А после резко отпустила руку и склонилась над партой с теми же нарисованными карандашом глазами.        Катерина же вздохнула, попыталась унять дрожь, привести себя в порядок. Но ощущение чужой ледяной хватки на коже никуда не делось, словно бы отпечаталось в неком предчувствии.        Все остальные уроки Катерина слышала громкий стук карандаша по парте.        Этот стук, кажется, больше никто не слышал. Кроме неё самой...       Сперва странная женщина, потом эта девочка... Когда её жизнь стала походить на Чёртов хоррор...? В ней всё так же начинается со странностей. Особенно японцы любят всех этих странных одноклассников, предсказателей, странных людей... Да и они сами по себе странные. Чего уж таить. Что-то было в их нраве необычное, словно бы потустороннее. Что-то, о чем Катерина не хотела думать.        Только вот слова Юни-тян не выходили из головы. Не выходил из головы её мрачный, полный понимания и какого-то потаённого знания взгляд. Она что-то знала, пыталась ей сказать... Но почему-то не могла. А может, и сказала всё то, что хотела, обернув слова в некую загадку, суть которой Катерина не понимала. Только вот жутко было вспоминать и прокручивать в голове эту ситуацию. Неужели над ней пошутили? Но как же тогда объяснить тот пристальный, серьёзный взгляд? Стала бы Юни-тян так шутить над ней? Навряд ли. Не в её характере. Пусть лично они раньше не очень много общались, лишь по учёбе. Пару раз делали совместные проекты, обедали вместе. Но о чем-то отвлечённом не говорили. И тогда Юни-тян казалась девочкой спокойной, милой. Чутка пугливой. Катерина вспоминает, как она часто дергалась от громких звуков и звона смеха. О том, как её руки дрожали всякий раз, когда она указывала на ошибку, которую сделала Катя. Словно за эту ошибку её побьют, и как скромно, но ласково улыбалась, получая похвалу. Её лицо обычно немного розовое, нежное, всегда было озарено мягкостью и лёгким волнением, что таилось в чуть прищуренных тёмных глазах и в обычно зажатой позе. Но сейчас... Сейчас её поведение было ей несвойственным. Пугающим... Как в чёртовых ужасах! Нет, что-то здесь не так. Только вот что, не могли же все резко сойти с ума?        А если это так... Не значит ли само по себе, что это она безумна?        Подобные мысли преследовали её все уроки, по дороге домой и даже в самом доме, когда она переступила порог их небольшой, но уютной квартирки. И даже аромат вкусной выпечки и еды не помог успокоиться, как бывало ранее.        Лишь вид бабушки, что сидела за столом, поджав под себя руки и медленно неспешно пила зелёный чай, смог привести её в чувства.        Но рассказать нужно, необходимо освободиться от гнёта странных мыслей. Необходимо получить совет от бабушки или просто хотя бы мимолётный покой. А потому Катя говорит, говорит нерасторопно, медленно, прокручивая детали в голове, особенное внимание уделяя глазам на парте. Глазам, рвано нарисованным, но с явно сильным нажатием на карандаш, если судить по черноте линий и тому, как испачкалась парта в отпечатках пальцев. Бабушка же слушает внимательно, чуть хмурится, заставляя Катю вздрогнуть. Но ничего не говорит.        Она не говорит ничего долгое время, зато наливает ей пиалу зелёного чая, заботливо ставит рядом чайничек и молчит. Пожалуй, молчание для Катерины в этот самый миг стало слишком пугающим, тягучим, оглушительным. В этом молчании она могла слышать шорох ветра за окном, то, как капает вода и хлопают соседские двери. Она слышит своё дыхание и громко бьющееся сердце особенно ясно и чётко. Катерина сглатывает, делает осторожный глоток чая, и он тут же растекается по горлу. Тепло овладевает её телом и душой. И только тогда бабушка начинает говорить: — Некоторые люди и правда могут видеть больше, чем все остальные, но тебе ничего не угрожает, моя дорогая, я в этом убеждена. И могу тебя в точности уверить.        Катерина кивнула, вновь уставилась на спокойное, необременённое беспокойством лицо бабушки. Она спокойна... Значит и правда всё в порядке? Это просто её разбушевавшаяся подростковая фантазия? Хотелось бы выдохнуть. Успокоиться. Но не получалось, беспокойство всадилось колом в душу, ныло и терзало её. — Выпей ещё чаю, он должен тебя успокоить.        Катерина кивнула, потянулась к чайничку, подлила себе. И снова глотнула тёплую, приятно пахнущую травами и чем-то пряным жидкость.        Ах, должно быть, это был молочный улун.        Чай, казалось, с новой силой разлился по её горлу и органам, заставляя выдохнуть, расслабиться...        Что ж, возможно, всё и правда не так плохо. Верно же? —Дорогая. Кимоно готово, — вновь произнесла бабушка, — оно вышло очень красивым. Думаю, мальчику оно понравится.        Катерина оживилась, вновь подняла голову и с готовностью кивнула, ощущая, как губы её растянулись в широкой радостной улыбке. Ах, она совсем забыла об этом!        ***       Ткань кимоно ощущается лёгкой, нежной, но не лишённой тепла. Катерина удовлетворённо вдыхает, проводя кончиками пальцев по серебряной вышивке на рукаве. Любуется проделанной работой и мечтает, как наконец сможет подарить эту прелесть мальчику. Пусть у ребёнка будет хоть одна нормальная вещь, пусть отпразднует праздник цветения сакуры, как подобает... А не в своей вечно белой рваной на краях одежде. Эту одежду Катерина не любила, она напоминала больницу... А ещё больше — смерть. Но сделать больше ничего не могла, мальчик почему-то всё время отказывался от любых других вещей, говоря, что матушка будет недовольна этим. Что он обязан носить только эти вещи. Почему так? Она не знала, но знала, что это не нормально. Глупо и неразумно.        Катерина вздыхает, переводит взгляд на нежно-голубое кимоно и надеется, что хотя бы этот подарок ребёнок примет. Она осторожно сложила вещь, упаковала в красивый крафтовый пакетик и вновь вздохнула. Руки задрожали от предвкушения и мыслей о том, как тонкое бледное лицо вновь озарится улыбкой. Катерине нравился этот лёгкий изгиб губ, ей нравились и широкие счастливые улыбки, полные того детского счастья и веселья, которое и должно было быть у детей.        Она выходит из квартиры, попрощавшись с бабушкой, и, перепрыгивая ступеньки, летит вниз. Лишь у самой последней ступени замирает, охваченная странным непонятным чувством. Это чувство появлялось у неё всякий раз, когда она подходила ближе, словно в шаге от неё находился невидимый барьер, который она должна была пройти. Катерина даже может представить, как этот барьер, будь он чуть более видимым, трепещет и волнуется, как искрится он электричеством или вовсе напоминает водную гладь, через которую она должна пройти, чтобы попасть в этот иной потаённый мир.        А ведь правда, этот маленький уголочек этажа казался Катерине не более чем иным миром. Потаённым, мрачным, тяжёлым в своей атмосфере. Словно в каждом углу пряталась тень или бес, ожидая момента, когда можно напасть, когда можно схватить своими длинными когтистыми руками и утащить с собой... В ещё более страшный мир теней.        Катерина вздрагивает от подобных мыслей, качает головой и тут же без раздумий делает шаг вперёд, увидев знакомую бледную фигурку, сидящую на окне и прижимающую к себе медведя. Мальчик не смотрел на неё, выглядел так, словно и не увидел её приближения, замер, должно быть, погружённый в раздумья. У него так бывало, он мог стоять долгое время на одном месте, не реагируя и глядя лишь в одну точку, пока к нему не подойдёшь или не перешагнёшь последнюю ступеньку этажа.        Но если мальчик не смотрел... То медведь, по мнению Катерины, видел просто всё. Жуткая игрушка всё же. Хотя в магазине она не казалась ей такой зловещей. Напротив, милой и пушистой.       Катерина сжала в руках пакет с подарком, и он легко зашелестел, приводя её в чувства, заставляя сделать последний решающий шаг вперёд. Послышался звон колокольчиков, привязанных к перилам, этот звук легко отскочил от стен, закружился в мимолетном танце и в ту же секунду унесся куда-то далеко, растворяясь в тишине этажей. Ох, как же её пугали эти колокольчики! Всякий раз, когда она приходила сюда, они звенели. Первое время Катерина и вовсе пугалась этого звона. Казался он ей странным, особенно если учесть, что во всём доме было удивительно тихо; лишь на самых первых этажах можно было услышать и увидеть хоть какую-то жизнь. Например, то, как дети идут в школу, как всё время ругается молодая парочка и как девушка выгоняет парня из квартиры, крича и махая руками. Можно было увидеть и более старшее поколение, неспешно выходящее на прогулку... На первых этажах кипела жизнь всякая: бурная, спокойная, наполненная счастьем. Только вот чем ближе был седьмой этаж, тем меньше ощущалось этой жизни, она словно утекала, точно песок сквозь пальцы. Звуки приглашались, становились тяжёлыми, а после и вовсе исчезали, растворяясь в пространстве. Людей здесь почти не встретишь, кроме этого самого мальчика, их с бабушкой соседки и теперь уже женщины, которую Катерина, к своему спокойствию, больше не видела.        Странное это дело всё же, подумалось ей, когда она мимолетно поглядела на колокольчики. Точно они были виной всей этой неразберихи и тишины. А может, и повесили их сюда специально, чтобы наполнить пространство хоть какими-то звуками? — Сестричка, ты пришла! — раздаётся тихий голос.        Катерина отводит взгляд от лестницы и смотрит на мальчика. Губы сами расплываются в ласковой улыбке, видя его широко распахнутые глаза.        Катерина подходит ближе, тоже присаживается рядом на окно и протягивает пакет. — Вот, это тебе. Скоро ведь праздник, и я бы хотела, чтобы ты отметил его по-человечески, как все люди, а то, раз не желаешь принимать от меня другую одежду, одень хотя бы это кимоно на один вечер. Надеюсь, оно тебе будет впору.       Мальчик заторможенно кивает, берет в руки пакет и чуть сжимает его. Он выглядит ошеломленным, как обычно, когда Катя дарила ему что-то интересное или вкусное. Он выглядел так, словно каждый подарок Кати был не более чем чудом света. Ах, вот что делает с людьми нелюбовь родителей - они начинают радоваться каждой мелочи. И Катерина могла понять это, потому что сама испытала шок от понимания того, что бабушка её любит, что она пыталась заботиться о ней, что ей в принципе дарили ту любовь, которую она так желала получить от родителей. А потому она прекрасно понимала ребёнка, который сжимал этот пакет и смотрел на неё распахнув глаза, в которых читалась благодарность и доброта.        Но тут мальчик замер, потянулся к карману и вытащил небольшой предмет, после чего протянул его Катерине. — Сестричка, а это тебе.        Катерина осторожно берет в руки маленькую тряпичную куклу... Ну, наверное, это кукла. Немного косая, сшитая из красной жесткой ткани, перевязанная у головы такой же красной ленточкой. У этой куклы не было ни лица, ни нормального тела, кроме кусков ткани, свисающих от головы, и в чем-то она даже походила на рыбу... с довольно круглым телом и длинным хвостом. — Это кукла-оберег, носи её постоянно с собой. Ты обещаешь мне? — маленькая ручка коснулась её руки, заставляя посмотреть на себя, — так я буду знать, что с тобой будет всё хорошо. Сестричка, ты же мне обещаешь?        Катерина также заторможенно кивнула, не совсем понимая, что происходит. Ох, этот подарок был странным, но, видимо, сделанным со всей любовью и заботой, а значит, он должен был ей нравиться.        Катя легко сжимает игрушку в руках и улыбается, ощущая, как в груди расплывается тепло. — Спасибо. Я обязательно буду носить его везде с собой.        Мальчик довольно кивает, улыбаясь. ***      Дни тянулись друг за другом, медленные и нерасторопные, обычные по своему существу. Распорядок дня Кати не сильно менялся: большую часть дня она проводила в школе, после неспешно шла домой, брала все нужные тетради и запасалась ручками, а затем спускалась на этаж ниже, устраиваясь у окна и начиная решать уравнения, заданные на следующий день. Мальчишка обычно приходил вскоре, появлялся будто из воздуха, как невидимый призрак. Осторожно садился рядом на широкий белый подоконник и брал подготовленную для него раскраску, начиная чиркать карандашами. Эти мгновения были тихими, какими-то даже хрупкими, но такие минуты Катерине нравились. Ей было спокойно находиться рядом с этим мальчишкой, и ей было до жути интересно смотреть, что он рисует или раскрашивает. Обычно его рисунки изображали вид за окном, очертания седьмого этажа, который можно было узнать по ярко-красным кровавым перилам и колокольчикам. А также мальчик рисовал очень много кошек, кривых, всегда с разноцветными глазами и обязательно белых. Но обычно на тёмном фоне они тоже напоминали призраков... А ещё частенько он рисовал саму Катю. Катерина всякий раз с умилением наблюдала, как осторожно он выводил её черты лица, как старательно пытался изобразить всё: даже рисовал маленькие родинки над губой и у глаз, длинные русые волосы, тонкие губы и чуть кривой нос. А после довольно улыбался, протягивая ей рисунки. Катерина хвалила каждый, тепло улыбалась и обещала сохранить эти картины себе. И ведь правда хранила, у неё давным-давно появилась папка с этими корявыми, но не менее дорогими для неё рисунками.        А мальчишка счастливо улыбался, обнимая её за талию своими тонкими, всё ещё паучьими руками, которые всё ещё беспокоили Катю. Почему этот ребёнок выглядит так, словно не ест? Почему этот ребёнок выглядит таким... Мёртвым?        Если же Катерина делала уроки ещё в школе, большую их часть, или успевала сделать всё дома, то к вечеру она спускалась с книжкой в руках. Неважно, какой, будь то школьная литература, книга из её собственной библиотеки, пестрящая фантастикой, или обычная детская с множеством цветных картинок. В этом случае они сидели вместе, Катерина читала вслух, стараясь придать голосу уверенности и звучности, раскрашивая тем самым историю и оживляя её. Однажды ей и вовсе подумалось, что было бы хорошо устроить маленький театр и даже начала делать тканевых кукол для этой затеи.              Мальчик же сидел рядом, прижав к телу ноги и смотрел в книгу, слушая. Но то, каким неподвижным и бледным он казался тогда, пугало Катерину. Он напоминал статую, холодную и безлик —Мне нравится голос сестрички. Он успокаивает. Становится не так больно, — однажды произнёс он, и звук этот был более похож на вдох, ибо слова были слишком тихими. —Мама обычно мне не читает. ... Она со мной мало общается... Как и все другие люди. Только сестричка со мной говорит.       От этих слов сердце Катерины сжималось, от вида приунывшего маленького друга на душе становилось гадко и промозгло, а больше холодно. Точно на летнее цветущее поле обрушился снег, одним махом покрывая всё. Ей было жаль мальчика. Жаль его изолированность, жаль, что с ним никто не говорил. А видел ли кто другой эту несчастную маленькую душу, явно страдающую от жестокого обращения дома? Да, она согласна, ребёнок иногда казался и ей пугающим, но больше от жалости и понимания того, почему именно он стал таким. Но ведь это не повод игнорировать столь странное поведение!        Катерина нахмурилась, прокручивая в голове вспоминания и разглядывая пустую лестничную клетку. Её маленького соседа не было вот уже который день! И это не могло не беспокоить. Она даже однажды постучалась в квартиру, долго стояла, ждала ответ, но никто так и не подошёл. В голове крутились различные мысли, а вдруг действительно что-то случилось?              Катерина вздохнула, постучала короткими выкрашенными в прозрачный лак ногтями по детской книжке, которую она не так давно купила, и вновь оглядела лестничную клетку. И всё было так же. Всё так же висели колокольчики, позвякивая от неуловимого дуновения ветра, всё тот же плюшевый мишка сидел на подоконнике и смотрел на неё глазами пуговками.        "И где же твой хозяин, а, Тайе?" — подумала она. Но медведь мыслей читать не умел, да и не имел разума, чтобы понять её беспокойство. Он то и мог что сидеть на окне и смотреть на всех, кто поднимается и спускается. И это было действительно удивительно, его чёрные глаза всегда точно смотрели на неё и не важно, с какой стороны лестницы Катерина шла.        Всё было так же... Кроме разве что белой кошки, что крутилась у двери и терлась о неё головой. Кто её сюда принёс? Откуда она здесь? Могла ли она быть кошкой её маленького друга? Катерина слегка улыбнулась, представляя эту картину: тощий бледный мальчик и пушистая на вид мягкая белая кошка. Выглядели бы они очень мило и так похоже.       Катерина присела на корточки, подняла руку ближе к кошке и тихонько подозвала её к себе. Животное медленно повернулось, её удивительно красивые зелёные гетерохромные глаза посмотрели на Катю, а после оно так же медленно и вальяжно подошло ближе и ткнулось ей в руку. Нос у кошки был холодным, мокрым, она забавно фыркнула в ладонь, ещё раз о неё потерлась и так же медленно отстранилась, вновь поворачиваясь к двери. ... К чуть приоткрытой двери.        Разве была дверь открыта до этого? Нет, не была, Катерина это помнила точно. Но вот сейчас она смотрела на эту небольшую щель и вдруг ощутила возросшую тревогу. Быть может, всё потому, что на лестничной клетке вдруг стало холоднее? Или потому, что в этой щели точно клубилась тёмная и вязкая темнота? Катерина сглотнула. Ещё раз посмотрела на белую кошку, но, встретившись с ней взглядами, вздрогнула. Ей почему-то вдруг подумалось... Что должно быть что-то случилось, что должно быть это её шанс узнать что-то ещё об этой странной семье. Раз ни полиция, ни другие соседи не хотят с ней говорить о них. А Катерина пыталась узнать что-то у других. Но жители других этажей лишь смотрели на неё с непроницаемыми лицами... Только вот в глазах мелькала тень ужаса. Говорить о жителях седьмого этажа никто не желал. Лишь одна женщина, их с бабушкой соседка, Синита-сан, сказала: "Девочка, не лезь в это дело, гиблое оно." На этом весь разговор. Но теперь Катерина смотрела на приоткрывшуюся дверь, взволнованная и испуганная. Стоит ли поступать так опрометчиво? Неразумно? Это же буквально преступление!        Кошка рядом тихо, шероховато мяукнула. Хотя, откровенно говоря, звук этот не слишком напоминал мяуканье, скорее бульканье, доносящееся из глубин вод. Но Катерина всё равно вздрогнула, то ли потому, что слишком погрузилась в мысли, то ли потому, что после этого мяуканья беспокойнее зазвенели колокольчики... То ли потому, что дверь скрипнула, отворившись чуть шире... Наверное, из-за сквозняка.        Катерина глубоко вздохнула, по коже пробежал холодок, а рука, касающаяся кармашка с оберегом, что подарил ей ребёнок, дрожит. Должно быть... Это знак. Верно, знак. Должно быть, ей и правда стоит попытаться... В любом случае, ничего же плохо не случится? Да, даже если и случится... то они разберутся с полицией, должно быть... Верно?        Катерина вновь вздохнула, подняла взгляд выше, мимолётно замечая рядом на стене выцарапанные глаза. Они были выцарапаны так высоко, что на миг Катя удивилась росту этого человека. А после, наполненная решимостью, сделала небольшой шаг вперёд, схватилась за круглую ручку с висящим на ней оберегом и медленно приоткрыла дверь.        Совсем скоро Катерину поглотил мрак коридора.