Часть 1

Скандалист откинулся назад, опираясь ногой о терминал и слегка покачиваясь на стуле. Взглядом он безучастно обшаривал экраны, на которых не происходило ровным счётом ничего интересного. Скучное и глупое задание. Это лишь камеры вокруг базы. Даже не данные со станций сканирования. К тому же, все автоботы на базе. Копошатся в деталях корабля, колдуя над ними и отчаянно желая, чтобы эта хрень в конце-концов взлетела. Командный центр — самое просматриваемое место. А так же самое защищённое. Причём, запирается оно и изнутри, и снаружи. Скандалист не идиот. Они же просто следят за ним. Припахать к общественным работам на благо цивилизации и всего такого не вышло, так что просто привязали его к месту, где он, по их мнению, никому и ничему вреда причинить не сможет. Знать им то, что он понимает базы данных как живые и что взломать оные может секунд за двадцать, ну совершенно не обязательно. Это, так сказать, его фишка. Особенность. Нечто, что он ото всех прячет по причинам, до которых и сам уже в своём сознании докопаться не может. Иногда всё же пытается. Очередной самокопательный сеанс тут же прерывается звуками шагов позади него: Скандалист даже не вздрагивает и к мечу не тянется — больно шумные, не прячутся, кто бы ни был. К тому же, шаги лёгкие, как будто это не кто-то, несущий на своём теле килограммов десять брони и оружия. Вариант только один — дети. Скандалист прикрывает глаза. Человеческие дети макушками его плеч пока не достигали, как он лениво думает, значит к взрослым особям пока не причисляются. Скандалист неуверенно передёргивает плечами, не совсем понимая, что они тут делают. Впереди всех идёт единственная в группе девочка — да, верно, кибертронец оборачивается — и, видя направленный на неё взгляд, радостно окликает и сообщает: — Скандалист! Рэд Алерт сказал, что тебе поручено следить за камерами! Это… всё ещё не объясняло, какого чёрта слабейшие существа на базе припёрлись сюда же. Разношёрстная компания из восьми форм жизни активно щебетала о чём-то между собой, видимо вполне довольная вышедшей в качестве парламентёра Алексис. Она же Алексис? Кажется, подростки обращались к ней именно так. Скандалист щурится на произнесённое ею имя, перекатывая его в голове так и эдак, но всё равно не понимая, почему оно так странно для него звучит, и цокает скептически: — Автоботы мне не доверяют. — Верно! — тут же соглашается кудрявый пацан, и это ведь даже правда. Это то, что сам Скандалист и сказал. Только почему-то от этого во рту становится кисло. Светловолосый пацан пихает этого в бок конечностью и Скандалист от чего-то испытывает нечто похожее на облегчение. Алексис тем временем виновато заламывает руки и пытается перехватить его взгляд, торопливо поясняя: — Автоботы не уверены в том, вернёшься ты или нет, но и причин для недоверия к тебе у них нет, — договорив это, девчонка трансформировала свой взгляд во что-то более глубокое, словно пытаясь донести до него какую-то мысль. Нечто, сказанное между строк. Скандалист хмурится. Слово тем временем взял светловолосый пацан, энергично спрашивая: — Если бы это было недоверие, то оставили бы они нас наедине с тобой? Скандалист, тем не менее, всё ещё смотрит на Алексис. Затем с трудом отводит взгляд, осматривает всю группу — три микрона-гештальтника и кружащийся в воздухе робот особо чётко сообщают ему, какие же детишки в данный момент «беззащитные». — Да, — наконец, глухо тянет он. — Конечно. *** Он не думал, что эти дурацкие расспросы когда-нибудь уже закончатся. Подростки, облепив всё пространство вокруг него, беззаботно болтали обо всём, что приходило в их головы. Планка их интеллекта с каждым произнесённым вопросом опускалась всё ниже и ниже — сорок процентов группы уже рассматривались Скандалистом в цепочке развития жизни на Земле где-то на уровне планктона. Кибертронец не понимал, должен ли на такое сравнение оскорбляться этот самый планктон. — А десептиконом быть страшно? — Конечно же да, идиот! Они же проигрывают! Скандалист нечитаемо смотрит на детей и мысленно считает. Уже почти дошёл до тысячи. Сам вопрос, что странно, ничего в смятённой душе не поднимает — вот вроде бы ещё недавно эти самые десептиконы его пристрелить пытались, но… Скандалист почему-то ничего не чувствует. Совсем. Ну пытались и пытались. Это же десептиконы. Поймать и истребить всё, что не вписывается в идеологию или изощрённое представление о полезности. Всё-таки, они перебили одну из самых дорогих и элитных эскадрилий из всех, что у них были, за… э… У них была элитная эскадрилья? На периферии сознания Скандалист всё ещё впитывает в себя диалог о проигрывающих и бегущих к врагам десептиконах, но сам в этот момент задаётся тривиальным вопросом — как он, чёрт возьми, должен был бы отвечать, если не десептиконом никогда и не был? С другой стороны… Он же не с рождения завербован. Это глупо, конечно же он не мог быть десептиконом всегда. Или… мог? До войны ведь не существовало фракций. Но довоенное время он как-то и не помнит. В принципе, в этом, если вот прям докопаться, даже есть логика: миллионы лет никуда, чёрт возьми, не делись. Должны же были за это время меняться поколения. Но войну развязал Мегатрон. Скандалист хмурится, поджав губы. Сквозь гул внутри головы до него вдруг доходит голос извне: — А давайте во что-нибудь поиграем. Голос обеспокоенный. С наигранным весельем поверх печали и страдания. Скандалист фокусирует взгляд вовремя, чтобы понять — Алексис смотрит прямо ему в лицо. Затем другой ребёнок предлагает какой-то вариант и девочка отворачивается. Это тут же исчезает… Несмотря на это, Скандалист полностью уверен: оно было — понимание в зелёных глазах. От этого вдруг становится жутко неудобно. Кибертронец не уверен, действительно ли ребёнок считал его замешательство, но это всё равно было… Отвратительно. Скандалист автоматически отслеживает, как другой ребёнок достаёт что-то из сумки на молнии и… — Так. Ладно. Просто смотри. Здесь есть шесть видов фигур. Каждая из них по-своему ходит и… — Это тренировка? — Что? А. Нет. Я просто… Может, ты хочешь научиться играть? — Афиршот, — Скандалист широко раскрывает глаза, безучастно пялясь на двухцветную клетчатую коробку, а через мгновение понимает, что неизвестное слово, которое он слышит, слетело с его собственного языка. — Это шахматы, — словно сквозь туман до него доносится голос мальчишки. — В них играют двое. Каждый игрок… — Неправильно. Ребёнку в голове вторит ещё один голос, но этот взрослый. Знакомый. Но Скандалист никак не может понять, чей. — …задача — убрать все фигуры противника. Или убрать Лорда. Скандалист всё ещё немигающе смотрит на эти «шахматы», с каждой секундой всё яснее понимая — он это знает. В этом есть нечто неправильное, нечто пугающее, даже жуткое… В то же время светлое. Пусть это были не вот эти вот «шахматы», пусть выглядели они иначе, но кибертронец в этот момент уверен — он знает, что это. Один из подростков скептически и даже как-то язвительно произносит что-то, что подразумевает неумение пришельцев разбираться в их земных развлечениях. Развлечение. Перерыв. Промежуток между миссиями. — И ты можешь выбрать цвет. — Этого нет (…) — (…) Но это не означает, что ты не можешь. (…) Ничего не грозит! — Название. — Наз… Афиршот. Это называется «афиршот». Голова кружится. — У нас эта игра звалась по-другому, — резко произносит он, смотря строго перед собой. Какого чёрта? На Кибертроне есть аналог дурацкой игры человеческих детёнышей? Собственно, «человеческий детёныш» тут же поспешил радостно за него уцепиться, прося выступить его противником. Скандалист нервно сглотнул. Ему… не хотелось. Он не понимал причины, но это казалось подозрительно личным. Фактически сокровенным. Настолько драгоценным, что его сознание потрудилось на славу, запечатав на семнадцать замков и выбросив каждый из ключей. Ему было страшно об этом думать. Он даже не знал, что мог об этом думать, говоря откровенно. Это даже не было в полной мере воспоминанием — скорее набор чувств и звуков, не более. Было тепло. Приятно. Не… не тепло, в смысле забота о базовых потребностях тела, заб… забот… забота? Он чувствовал чужую заботу — и, ладно, вот это уже было совсем странно. Какого чёрта? Зачем кому-то о нём заботиться?! Это иррационально и контрпродуктивно. Глупо и тупо. И тот, кто ему про эти дурацкие правила не менее дурацкой игры вдалбливал — глупый и тупой. Скандалист всем своим естеством это чувствует, переполняясь негодованием и праведным гневом. Кто-то смеет заботиться о нём? Да чёрта с два он позволит кому-то сделать это сейчас, он не собирается открывать свои слабости и ломаться у кого-то на глазах. Любое существо, которое он знает, тут же радостно воткнёт ему нож между лопаток — и фактический, и метафорический, — а потом ещё и в живот. Чтоб наверняка. Как он… Как он мог чувствовать это тепло в душе, разговаривая с кем-то таким ужасным тоном? Так открыто? Доверительно? Кто это был и куда он делся? Скандалист опускает взгляд на дрожащие пальцы и сжимает их в кулак. Внутри его трясёт, только выдержка, корнями уходящая куда-то к началу воспоминаний, спасает от позора. Он не может позволять себе слабость он не может раскрывать себя он не может чувствовать он может… она не может победить, если поставит этого чёртового коммандера на эту чёртову клетку… — Не ходи так, — глухо тянет Скандалист, гипнотизируя взглядом доску для афиршота. Алексис удивлённо смотрит на него и этот взгляд заставляет что-то в его груди неприятно зашевелиться. Кибертронец быстро отворачивается. — Ты умеешь играть, — утвердительно произносит ребёнок тоном, подразумевающим, что в будущем на Скандалиста насядут с этой чёртовой игрой ещё сильнее. Что-то в груди трясётся. Отчаянно. Всполошно. С ним хотят играть. С ним проводят время. Он что-то значит. Он отличается от других… Скандалист как можно незаметнее встряхивает головой, отодвигаясь от кучки шумных подростков. Те уже ныли от нечестности подсказок со стороны всяких инопланетян, но упомянутая в их разговоре форма жизни лишь закрывает глаза, сосредотачиваясь на фразах, продолжавших кружится в его голове. Они удивительно похожими были на… мысли. Его собственные, но одновременно абсолютно чужие. Словно это были воспоминания кого-то другого, спрятанного в его голове, с болью кричащего о чём-то хорошем, рвущегося наружу. Скандалист нервно сжимает и разжимает руки. Пугает ли его это? Ему кажется, что он теряет контроль над собственным телом. Словно кто-то иной пытается его занять, управлять им, использовать по своему усмотрению. Так что да. Пугает. Он ощущает липкий страх, обволакивающий его с головы до ног, парализующий. Оставляющий беззащитным перед лицом неизвестного монстра в его собственной голове. Скандалист жмурится сильнее. Сжимает челюсть, стараясь не проронить ни звука. Конечно же его ментальный бой с самим собой прерывается самым неожиданным образом. — Скандалист? Голос обеспокоенный, осторожный. Похожим тоном кто-то разговаривал с ним и раньше, если верить этим глупым кляксам воспоминаний. Кибертронец вздрагивает. Фокусирует взгляд на девчонке перед собой и, испытывая лишь недоумение, выпаливает, заметив отсутствие остальной компашки: — Почему ты не ушла? Он совсем не ожидает встречного вопроса. Тем более такого. Алексис склоняется немного вперёд и, явно подбирая слова, спрашивает: — Эта игра связана для тебя с какими-то плохими воспоминаниями? Как какой-то чёртов ребёнок может быть столь проницательным? Скандалист действительно думает над ответом. Плохими? Нет. Его пугает именно то, что эти отголоски прошлого такие хорошие. Сладкие. Солнечные. Ярко освещённые светом люминесцентных ламп под потолком, отражающиеся от металлической обшивки стен, сияющие в зелёных глазах напротив. — Нет… — тянет Скандалист. Он не знает, что хочет сказать. Он не знает, что чувствует сейчас. Просто вдруг осознаёт, что чувствовал тогда, в прошлом. — Они просто печальные. И счастливые одновременно. — Счастье. Видимо, когда-то в прошлом он был счастлив. Эфемерное понятие, если спросить его об этом сейчас. Практически животный ужас перед неспособностью определить собственные чувства резко куда-то пропадает — на его месте остаётся лишь тоска. Просто небольшое, но такое жуткое осознание того, что он… несчастлив. Он… не знает, как это исправить. Исправляется ли такое в принципе. — А что в этих воспоминаниях, если не секрет? — осторожно продолжает Алексис. Её глаза тёмные, широко раскрытые. Это даже не раздражает. Это странно. Скандалист дёргает уголком губ и решается. Просто открывает рот, выдавая всё, что вспоминается: — Перерывы между боями, странный идиот, разглядевший во мне что-то. Он рассказывал что-то… Глупое. Дурацкое. Он больше ничего не помнит. Возможно, на самом деле это ничего и не значило. Просто случайный десептикон в случайном затишье после случайной битвы нёс какой-то случайный бред. Ничего важного. Ничего запоминающегося. Нечто настолько несущественное, что его разум стёр это. Бесполезные подробности. За грудной клеткой все органы вдруг перекрутились в тугой болезненный узел. — И это он научил тебя играть? Скандалист понятия не имеет, что ответить. Он буквально не знает этого. Он… открывает рот и выдавливает практически беззвучное «Да». Почему-то его затапливает нечто тяжёлое и отвратительно горькое, покалывая изнутри горло, сердце, разум, растекаясь вдруг по венам, делая тело невероятно тяжёлым. Горе. Он в полном раздрае. Неожиданно возвращается шум — Скандалист растерянно поднимает голову в сторону входа в командный центр и видит вернувшихся детей. Видит микронов в куда большем количестве, чем крутилось тут до этого. Видит одного из автоботов. Они… заметят. Они сейчас поймут, какой он поломанный. Какой отвратительно жалкий. Мерзкий. Он сглатывает, когда автобот хватает его за плечи, пытаясь остановить, но Скандалист лишь рычит, вкладывая в руку все оставшиеся в нём крупицы злости и самообладания — и отталкивает его. Он позорно сбегает. Что-то душит его, катастрофически не хватает воздуха, а в сознании его преследует осуждающий взгляд зелёных глаз.