Мосты сожжены. Или нет?

Гримерка казалась тесной, с каждой минутой сжимаясь вокруг двух колдунов, словно ловушка, сплетенная из обид и недосказанности. Ангелина стояла у зеркала, отвернувшись от Максима, будто опасаясь, что один его взгляд разрушит хрупкую стену, которую она воздвигла между ними. Левин чувствовал её напряжение, как натянутую струну арфы, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. В воздухе висел терпкий запах старого грима и едва уловимый аромат её любимых духов, которые, казалось, дразнили его, напоминая о близости, которой сейчас нет. — Привет, Ангел. Изосимова вздрогнула, словно от пощечины. В её плечах отразилось неприятие, желание оградиться, укрыться в коконе безразличия. — Пока, – отрезала питерская ведьма, не поворачиваясь. Холод в её голосе мог заморозить даже адское пламя, превратив его в безжизненный пепел. Левин сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Ему не нравилась эта маска безразличия, которую так часто надевала на себя Ангелина, превращаясь в неприступную ледяную королеву. — Ну перестань ехидничать, я поговорить хочу. Женщина наконец повернулась. В её темных глазах, обычно полных огня и озорства, сейчас плескалась усталость и что-то похожее на разочарование, как в зеркале, отражающем разбитые надежды. — О чём нам с тобой говорить? О погоде? – в каждом слове звучал ядовитый сарказм, словно она смаковала горечь, которую эти слова приносили. Колдун почувствовал, как закипает злость, подобно лаве, готовой вырваться из жерла вулкана. Он знал, что будет трудно, но не ожидал такой обороны. — На данный момент есть более насущные проблемы, ты так не считаешь? Ангелина медленно окинула Максима взглядом, словно сканируя его на предмет лжи, пытаясь разглядеть за фасадом раскаяния истинные намерения. Встретившись с её пронзительным взглядом, мужчина невольно поежился, почувствовав себя обнаженным перед её колдовской силой. — Ты одна сплошная проблема, Левин, – выплюнула Изосимова, словно слова обжигали ей горло, оставляя послевкусие горечи и разочарования. – Говори. Максим глубоко вдохнул, пытаясь унять гнев, который грозил захлестнуть его. Сейчас важно было держать себя в руках, контролировать эмоции, чтобы не разрушить хрупкую надежду на примирение, как хрупкий замок из песка, смытый волной гнева. — Я хотел бы обсудить наши... отношения. То, что произошло на финале, было моей большой ошибкой. Не нужно было наш конфликт выносить на всеобщее обозрение. Брюнетка молча достала из пачки сигарету, её пальцы слегка дрожали. Щелчок зажигалки разорвал тишину, став предвестником бури. Пламя на мгновение осветило её лицо, подчеркивая острые скулы, тонкие губы и глубокую тень под глазами, выдающую бессонные ночи, полные переживаний. Ангелина затянулась, медленно выпуская дым, который растворялся в воздухе, словно последние надежды. — Не нужно было, – эхом отозвалась она, словно повторяя слова Максима для себя, как заклинание, призванное воскресить прошлое. В этом коротком предложении заключалась вся боль, вся обида, которые питерская ведьма скрывала за маской непроницаемости, словно за непробиваемой стеной. — Я поступил как свинья, признаю. Из... Извини, ёб твою мать, – пробормотал мужчина, чувствуя, как сдавливает горло, словно удавка затягивается вокруг шеи. Признавать собственные ошибки всегда было для Левина мучительной пыткой, подобной хождению по раскаленным углям. Ангелина иронично приподняла бровь, словно оценивая искренность его слов, пытаясь разглядеть правду в лабиринте лжи. — Ты оклеветал меня на всю страну, а теперь просишь прощения. Как мило. — А ты украла у меня веретено! – сорвался Максим, и в его голосе прозвучала детская обида, как у потерявшего любимую игрушку ребенка. В этот момент дверь гримерки приоткрылась, и в проеме появился Влад Череватый. Окинув быстрым взглядом напряженную сцену, оценив грозовые тучи, сгустившиеся над головами колдунов, он поспешил ретироваться. — Ой, ребята, я, наверное, не вовремя… – пробормотал чернокнижник, закрывая за собой дверь. "Лучше не лезть, пока они выясняют отношения," – подумал он, поспешно удаляясь, боясь оказаться в эпицентре бушующей бури. — Его подарила мне твоя мать, идиот! – вспыхнула Изосимова, яростно пытаясь затушить в пепельнице окурок, словно выплескивая наружу весь накопившийся гнев. В её глазах сверкали молнии, готовые поразить любого, кто окажется на пути. — Ага, конечно, – огрызнулся Левин. – Гель, сидя в тюрьме, я ждал весточку лишь от тебя, как путник в пустыне ждет глотка воды. Ангелина замолчала, её плечи поникли, словно под тяжестью груза. Теперь в её взгляде сквозила не ярость, а неприкрытая боль, как в глазах раненого зверя. — Я знаю, – прошептала она, словно признаваясь в преступлении, за которое ей предстоит понести наказание. – Я просто… испугалась. Подумала, что ты не захочешь ничего обо мне слышать. Подумала, что обоим так будет легче, – словно произнося смертный приговор их отношениям. В этот момент Максим понял, что за ледяной маской неприступности скрывалась та же самая боль, тот же самый страх, что и у него самого, как отражение в зеркале. Он сделал шаг к женщине, протягивая руку, словно предлагая ей спасение. — Иди ко мне, – прошептал мужчина, и в его голосе появилась искренняя мольба, заглушающая все прошлые обиды и недоразумения. – Прости… Слезы потекли по щекам Ангелины, смывая с лица маску неприступности и обнажая уязвимую душу. Она протянула руку в ответ, словно тонущий человек, хватающийся за спасительную соломинку, надеясь на чудо. — И ты меня тоже, – всхлипнула Изосимова. – Я так скучала. Мой любимый идиот. Она бросилась в объятия Максима, и он крепко прижал ее к себе, словно боясь отпустить, потерять навсегда. В гримерке воцарилась тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием, которое постепенно выравнивалось, наполняясь надеждой. Боль, обида и недопонимание отступили, оставив место лишь для любви и прощения. Сейчас они были просто двумя любящими друг друга колдунами, которые наконец-то нашли путь обратно друг к другу, пройдя сквозь огонь и воду, чтобы снова быть вместе.