Начало мифа

Я сидел в выемке храма и ждал. Лопатки и крылья страшно мерзли, впрочем, здесь было в любом случае лучше, чем дома. Я мог поскрести когтями по камню, чтобы напугать местного слугу. Однако сегодня к нему приезжает аббат, дабы проверить состояние дел в деревне. Если служка услышит, побежит жаловаться. А мне неприятен их страх. У себя на родине я мутант, выродок, называйте как хотите. У меня слабые крылья, я не могу долго летать. Слышно, как где-то внизу служка подметает. У меня слабые кости, из-за этого было несколько переломов, особенно на ногах. Теперь они кривые и в них есть несколько ложных суставов. Чуткий слух улавливает, что по дороге кто-то едет. Аббат Рамси, это он. Толстый аббат с толстым кошелком, младший сын графа Риверса. Чего я жду и как долго? Этого я не знал и знать не хотел. Я был только рад, если бы превратился в камень. Днем меня бы грело солнце, а ночью бы меня обмывал ласковый дождь, будто своего ребенка. Священник вышел ко входу, я слышал его шаркание. Я знаю, как он выглядит. Это сын крестьянина, еще молодой, без брюшка. Аббат же шел еле слышно, несмотря на шарообразное телосложение. Они заговорили. Они снова толковали о тех умственно отсталых карликовых людях на севере, что отвергали их миссионеров. О людях, что сидят на золоте и не ценят его. О людях, что очень глупы. О гордых и непослушных горцах. Я слушал и жалел их. Люди снова хотят кого-то вытеснить и обидеть, принудить и подавить. Даже если они родственники, жадность наживы выше кровных уз. Они говорили что-то еще, но в таких обходительных выражениях, что их нельзя было заподозрить в жестокости. Это меня разозлило. Я бросился вниз, раскрыв крылья совсем недалеко от них, и тяжело взмахнул ими. Я почувствовал их страх, они онемели от удивления. Конечно, ведь я не показывал им себя. Больше я сюда не вернусь. Я их напугал из собственного птичьего малодушия. Солнце непривычно грело. Ведь я летал обычно ночью, в свете одинокого месяца и рваных светящихся туч. Но и солнце имело свое очарование. Из-за него залив нестерпимо блестел, точно жеода. Птероиды, раса к которой я принадлежу, вылуплялись именно из них. Моя жеода имела альбитросовый вид, а это означало безоблачное будущее. Что-то пошло не так и от альбитроса у меня только белое оперение, железа с жиром и пухоеды. Наверно, я чем-то схож с этими карликами и потому сочувствую им. *** Их дети, еще более низкие и уродливые, кинулись врассыпную, едва увидев меня. Я не обижался. Обижаться на них глупо. Если бы вы встретили прокаженного, вы бы реагировали точно так же. Меня окружили. И я хриплым каркающим голосом начал: - Я сообщу новость. Люди с юга планируют вас уничтожить. Они ненавидят вас и ваше неповиновение. Было трудно говорить громче толпы. Я уже слышал слова вроде "Будет невкусной", "Проходимцы говорят что нам делать". Их уродливые горловые наросты, похожие на пеликаний клюв, тряслись в возмущении. - Сойдите на другую сторону горы и они вас не тронут. Им нужны металл и золото. Вы им не нужны. Выпученные глаза карликов стали еще страшнее и неприятнее от злости. - А не из этих ли ты ублюдков, что только и ждут нас внизу? - Туда мне путь заказан. И тут они напали, не сговариваясь. Я кого-то огрел крылом, кого-то пнул ногой, покатился вниз по каменному склону и почувствовав обрыв, взлетел. Я долго гнусаво кричал по-птичьи из ненависти и обиды, а после кинулся в волны залива. С тех пор среди народа известна байка о чертовой птице, что кричит гнусаво и пахнет ужасно.