И за твои ресницы плакать

— Прекрати, Канаэ. — Но почему? Почему ты снова так поступаешь?! — слёзы Канаэ беззвучно скатывались по щекам. Санеми даже не повернулся к ней: — Я свободный человек. Посмотри на себя! Снова истерика! Снова сопли! — Неужели… — она всхлипнула, и слёзы потекли еще сильнее. Рукав кимоно промок и неприятно жёг кожу, — Неужели… я не заслуживаю чуть больше твоего внимания? Он тряхнул её за поникшие плечи и громко сказал: — Что дальше, Канаэ? Посадишь меня на поводок, как собачку?! — вена вздулась у него на лбу, он почти не моргал. — Разговор окончен, — быстрыми шагами он зашагал прочь. Вот зараза, теперь ещё и голова трещит… Канаэ жалобно осела, ком пульсировал в горле, ноги не слушались. Почему? Почему он так со мной? За что? Мягкость была её добродетелем, и мягкость — её главный порок. Не могу больше, не могу больше так. Канаэ плотно закрыла рот ладонями. Живот свело. Беспомощная… Жалкая. Канаэ снова вытерла слёзы и прокричала ему вслед, собравшись с мужеством: — Хватит, Санеми. Не возвращайся больше. Не подходи. И не терзай меня, — на секунду в её глазах отразилось напускное безразличие, быстро сменившееся оскалом боли. Всё… закончилось. В этот раз точно… — Поговорим позже, Канаэ, когда успокоишься, — Санеми махнул рукой, его фигура быстро слилась с горизонтом, превращаясь в маленькую точку. Время куда-то шло, кто-то приходил и уходил, утреннее пение птиц сменялось вечерним пением цикад. Канаэ по-прежнему лежала в постели, плотно свернувшись, пытаясь отстраниться от реальности. — Эй, Канаэ, ну сколько можно? Это уже даже не интересно, — Шинобу окинула её строгим взглядом, — Я даже жалеть тебя не буду, ты сама знала, кто он. — Я… я не… — слёзы снова хлынули, и Канаэ бросилась к сестре в рыданиях. — Кто я без него?! Кто?! — её голос переходил в неразборчивый стон. — Может, я и правда требую от него невозможного? Почему? Почему он выбрал именно меня, Шинобу? Какое лекарство от этой болезни? — Ара-ара, — Шинобу ласково погладила сестру по голове, — Канаэ, что я могу посоветовать? Ты прижалась к лысому стволу сосны, обхватив её руками и ногами, и изо всех сил кричишь: «Отпусти меня, сосна!» Тень вымученной улыбки скользнула по лицу Канаэ. — Ты просто любишь страдать, — констатировала Шинобу. — Вот. Данго из новой кондитерской на углу. Ты ведь любишь данго. — Он пришёл к ней так, будто и не было ничего. Канаэ нервно крутила коробку с данго в руках. — Санеми… — она не решалась начать этот разговор. — Но мы… расстались. — её глаза снова намокли. Он притянул её к себе за локоть, прижав к груди. Чувствуя тепло его тела, такое родное и такое близкое, мир снова обрел для неё краски. — Мы расстанемся только если я этого захочу. Если. Захочу. — прорычал Санеми, проводя руками по её струящимся прямым волосам. Вдыхая их запах. И она снова была счастлива. — Я так ждала тебя… — ее тонкие пальцы впились в его рубашку.  Неразрывно связаны красной нитью судьбы… — Ахах, с женщинами так просто, Игуро. Стоит дать им чего-нибудь сладенького — и настроение у них в скорейшем времени улучшается, — Санеми пригубил чашку саке. — Ммм… жизнь тебя ещё щелкнет по носу, — Обанай подпер щеку рукой. Кривая ухмылка рассекла лицо Санеми: — Ты судишь по себе, друг мой, — он снова захохотал. — Я не привязываюсь к людям,— чашка звонко стукнула о стол, — И тем более к женщинам. Она ему нравилась. Почему-то. Мягкость он презирал, но в ней она была ему приятна. Ещё он любил её волосы. Сильно и странно. Обнимая её, целуя её, он наматывал прядь на позолоченную пуговицу формы. Виток, ещё виток. Это успокаивает. Это приятно. И это порождает желание. Ей даже пришлось сменить прическу. Волосы спереди так истончились и путались, что она обрезала передние пряди. Правда сказать, Канаэ была рада, когда он сменил китель на просторную рубашку. В его новом наряде не было пуговиц. Но… теперь он наматывал пряди её волос на рукоять своего меча. — Знаешь, Шинобу, когда он смотрит на меня такими глазами… — нежная улыбка тронула её уста, она отвела взгляд вбок и продолжила, — когда трогает мои волосы — я чувствую особую связь. — Какими? Как у бешеной селёдки? — Шинобу закатила глаза вверх. — Когда-нибудь и ты столкнешься с предначертанным тебе человеком… Это как… заря, раскат грома, цветение сакуры… — Канаэ всё ещё смотрела куда-то вдаль. — Как столкновение огня и бумаги, кулака и костей, ага. Я предпочитаю сама выбирать себе отраву. *** Сердце гулко стучало, он бежал со всех ног. Лишь бы успеть, лишь бы успеть. Рывок. Ещё рывок. Быстрее, Санеми, быстрее… Снег продавливался под тяжёлыми большими ступнями столпа. Ветер сек лицо, но стёганый тёплый плащ надёжно защищал вспотевшее тело. Почти… уже близко… Она лежала в снегу — маленькая красная точка, подобно соцветию паучьей лилии, припорошенная снегом. Демон был повержен. А она? Гримасса боли исказила его лицо. Он стремительно приближался к ней. Быстрее, быстрее. Он опустился рядом с ней, вслушиваясь в её дыхание. Слабо, но она дышала. Окровавленное мокрое хаори уже начало дубеть на морозе. Вся её одежда была изорвана. Оглянувшись, тёплую накидку он не обнаружил. Санеми завернул её крошечное тело в свой плащ и аккуратно взял на руки, и снова помчался. Вот чёрт… плохо, как же плохо. В багровых сумерках уже взошла первая звезда. На полностью открытой местности Санеми был удачной мишенью. И только снег всё сыпал и сыпал, застилая глаза. Быстрее… шевелись… перебирай ногами. Запыхавшийся, он продолжал бежать, всё сильнее прижимая её к себе. Она не шевелилась. Когда он заметил одинокую, стоящую на окраине леса избу, луч надежды тронул его. Он успеет. Не даст ей умереть. В избе было сухо, но холодно. Она была нежилой. Темнота стремительно опускалась на город. Сколько у меня времени? Может час? Чуть больше? Он развёл костёр у открытой двери лачуги, помогая дыханием ветра. Через час-два придётся погасить, иначе в опасности будет не только её жизнь… надеюсь, подмога будет скоро… Прости, Канаэ. Мечом Санеми срезал с неё мокрые лохмотья и стал растирать её тело. Она была ледяная, но… дышала, и это главное. Ранена она не была, только запекшаяся кровь демона. Столп ветра облегчённо выдохнул. Устроившись прямо на полу, Санеми снял одежду и с себя. Он усадил нагую Канаэ между ног, прижавшись всем телом к её спине. Сверху накинул стёганый тёплый плащ. Всё будет хорошо, теперь точно всё будет хорошо, — он шептал это как мантру, как колыбельную. Я не дам тебе умереть. Выдыхал тёплый воздух на её маленькие изящные ручки. А снег всё шёл, тая снежинками над жарким теплом костра. Так тепло… словно на мягком лугу… она ещё не пришла в себя. Канаэ ощутила тёплое дуновение ветра на своём плече. Что-то щекотало её, и она нехотя открыла глаза. Он был рядом. Уснул, не выпуская её из крепких рук, и щекотал волосами её плечо. Канаэ снова прикрыла глаза, ей хотелось запечатать этот момент во внутренний конверт памяти. Сейчас он рядом, её ручной волк. Она повернулась к нему, на секунду оторопев от боли. Тело было измучено схваткой. Санеми зевнул, глядя в её обожающие глаза. Всё обошлось… — Санеми… Сухими растрескавшимися губами он прижался к её щеке, а следом припал к губам.  —Я не хочу тебя терять, Канаэ… — он снова накручивал её волосы на палец, свободной рукой гладя её лицо. В углах её лиловых глаз блестели слёзы — впервые, наверное, не от грусти, а от нежности. Теперь всё будет по-иному, совершенно иначе… Санеми лёг навзничь, ощущая спиной тепло плаща. Тонкие изящные пальцы скользили по шрамам на его груди, по его лицу. Канаэ сидела на нём верхом, но сейчас он не был ниже. — Так близко..Канаэ. Приподняв её одной рукой, как пушинку, он плавно вошёл. Она подалась вперёд, уперев руки в его крепкую вздымающуюся грудь, и ахнула. Её лицо исказила гримаса боли. Он так и завис, не желая причинить ей боль, оберегая её, словно сокровище. — Остановимся? — как-то даже испуганно спросил он. Бабочка отрицательно покачала головой. — Я хочу быть ещё ближе. Маленькими, робкими толчками он соединял их тела. Особенный человек… Грубые мозолистые руки двигались будто отдельно, мягко сжимая то грудь, то бедра Канаэ. Откинув голову назад, она поддавалась ему, то и дело шепча его имя. Что-то кармическое сквозило в их связи. Он прижал её к груди, ощущая, как она реагирует на каждое его движение. Она не отстранялась, напротив, целовала его розовыми губами. Цвет женственности… От страсти бешеный. — Самое лучшее в моей жизни — это ты, Санеми. Он закрутил прядь её волос на пальце, не замечая, как это успокаивает его, пока его дыхание становилось тяжёлым. Рычание вырвалось само собой, как финальный аккорд их близости. Впившись губами ей в шею, он плавно вышел. Какое-то новое чувство шевелилось внутри него. Он всё пытался его отогнать, но оно назойливо не давало ему покоя. — Ты — моя.. Стоп ветра укрыл её собой, словно куколку коконом. Она снова плакала, но в этот раз её слёзы не раздражали его. *** — В этом доме моё мнение вообще имеет вес? — злобно фыркнул Санеми. Малыш, точная копия матери, спрятался за длинным кимоно Канаэ, страшась гнева отца. — Единственное, чего я просил не делать! Скажи, неужели это было так сложно?! Канаэ нервно скользнула рукой по непривычному, короткому краю волос. — И вообще, может мне тоже делать, что захочу?! Мы ведь теперь в свободных отношениях… я так понимаю? Ты этого хочешь?!,— Санеми снова терял контроль над собой. — Я люблю тебя, Санеми. Не говори так. — она умоляюще посмотрела на него. — Это всего лишь волосы. Давай обсудим это не при нём. — Я уже обсудил. Ты не права, — он взял малыша на руки, пытаясь его успокоить. — Ну не плачь, тихо, тихо.  — Меня не нужно любить, меня нужно уважать, Канаэ.