Глава 1

Надор. 396 год Круга Скал.       По потолку ползла жужелица.       Сквозь красивое, запыленное окно, в комнату пробивались яркие, теплые лучи, которые падали на обитые деревянными панелями стены, прятались в резных вставках платяного шкафа и игрались с зеркалом, стоящим в углу комнаты, расцвечивая всю комнату тысячами солнечных зайчиков. Взвесь пыли разлеталась в воздухе сияющими частицами, то проявляясь на солнечных лучах, то пропадая в тени.       Угли в камине давно остыли, но дерево на стенах еще сохраняло тепло. В отличие от брата и сестер, Эдит позволялось протапливать комнату, даже не смотря на желание матери жить как можно скромнее. Была виной тому ее застаревшая болезнь или в целом не самый “цветущий” вид неважно, давали дрова - спасибо и на этом.       К удивлению обитателей замка, утро выдалось на редкость солнечным. Редкий гость в этих краях, солнце, видно решило наверстать упущенное и щедро заливало светом все вокруг, а значит Дикон наверняка запланирует объезд территорий, а Айрис опять сбежит в прилесок собирать шиповник. Пару лет назад они нашли заросли дикого кустарника прямо под окнами замка и теперь каждой осенью собирали крупные блестящие плоды, чтобы зимой заваривать их с чаем и долгими зимними вечерами сидеть, грея руки о теплые бока чашек, перед камином, разбирая старые книги. Маленькие радости в совсем не радостной герцогской чете.       Эдит смерила взглядом жужелицу на потолке. Ну ползет и ползет, что с нее взять. Надо встать, добраться до шерстяного верхнего платья и тоже поползти в сторону часовни. Маленькая традиция была заведена Мирабеллой с тех пор, как старшая из девиц Окделл чуть не задохнулась от лихорадки почти 9 лет назад, и с того времени соблюдалась под неукоснительным тираническим надзором. Младшие Окделлы с удовольствием бы отказались от этого застарелого ритуала, но нежелание выслушивать потом длинные нудные нотации побеждало любые попытки сопротивления. Только Дикону удалось откосить от этого унылого мероприятия, зато вместо него матушка теперь каждую неделю усаживала сына перед витражом Алана Святого и промывала ему мозги на тему Чести, Долга и великой Талигойи.       По обоюдному мнению Дикона и Эдит - Великой Талигойя была только в умах матушки, кансилльера и еще парочки романтически настроенных дворян. Когда-то давно они откопали исторический справочник в библиотеке, явно завезенный в Талиг из какого-то соседнего государства. Только этим фактом можно было объяснить, почему в справочнике без прикрас расписывали бедственное положение последнего Ракана и поход Франциско Оллара, после которого окраины Талига перестали терзать недружественно настроенные соседи.       Впрочем, мысли эти стоило держать исключительно при себе, и близнецы делились ими только уединившись в чьих-то комнатах. Благо хоть матушка после ужина опять же шла в часовню и младшие Окделлы были почти весь вечер избавлены от ее тяготящего общества и предоставлены сами себе.       Эдит оперлась на трость. Ее постоянная спутница последние три года верой и правдой служила ей, и, не смотря на все клятвы Дика, что дескать он подберет новое дерево и сделает действительно достойный сестры предмет обихода - трость своего вида не меняла. Сделанная кем-то из Надорских мастеров и состоящая из двух частей она прекрасно хранила тепло рук в деревянной изогнутой рукояти, которую можно было использовать и для опоры, и как крюк для убегающих младших, и удлинялась с ростом самой Эдит благодаря нижней части, которая крепилась к рукояти каким-то замудреным механизмом.       Повздыхав над холодным камином и простучав тростью и каблуками по длинной и узкой каменной лестнице, Эдит выбралась на свежий воздух. Изо рта вырывались небольшие облачка пара - несмотря на солнце в Надоре уже холодало. К зиме надо успеть объехать весь Надор, проверить запасы, оценить размеры скота и состояние деревень, укрепить одну из шахт на горном склоне, которая прошлой весной чуть не обрушилась из-за того, что таявшим снегом подмыло наружные опоры.       На мосту, ведущем к часовне, тоскливо уставившись в небо стоял один из новоприбывших хуриев. Его лицо, и без того стремившееся к земле под силой прожитых лет и несомненно гравитации, выглядело землисто серым и до невозможности унылым. Иногда Эдит думалось, что Штанцлер отправляет в Надор исключительно провинившихся чиновников, в качестве наказания. Прибывшие из столицы всегда сначала рвались навести свои порядки и узнать что-то, чего не узнали их предшественники, после чего попадали под тяжелые очи Мирабеллы Окделлской, что ввергало их в пучины отчаяния. Работать под надзором матери пока смогли только Надорские мастеровые и слуги замка, привыкшие и к тяжелому взгляду и к порой не скрываемой неприязни, читавшейся в каждом жесте. Мирабелла ненавидела Надор всеми фибрами души и за все годы брака так и не научилась этого скрывать до конца.       Обласканные матерью несчастные хурии попадали в теплые ручки Дикона и Эдит, и на контрасте им начинало казаться что лишь младшие Окделлы могут понять всю их печаль. А младшие Окделлы, оказывая им всяческое содействие создавали стойкое впечатление, что все хорошо и Окделлы свято и верно служат короне и не думают о новом восстании. Осчастливленный новым незначительным фактом, заботливо подобранным отпрысками Эгмонта, хурий отбывал обратно в столицу и весь Надор вздыхал спокойно до следующей проверки. Все равно, по острожно переданным заверениям Штанцлера, бумаги из Надора почти не читали, а сами хурии все еще приезжали сюда ради проформы и устрашения для, и что не надо их так бояться и так на них давить.       О том что уставшие, серые чиновники никого в Надоре не устрашали Окделлы дружно решили промолчать.       Принципиальный среди всех, оказался только один - Корделл Угерли, не попавшийся на отработанную схему, и затем оставшийся в Надоре “надзирать” на постоянной основе. Зато можно было докладывать в столицу о проблемах. Иногда Дикону и Эдит казалось, будто Угерли смотрит на них с прищуром, будто бы оценивая разумность и сознательность младших Окделлов, делая какие-то свои выводы и вероятно докладывая об этом кому-то в столицу. Эдит в свою очередь считала, что Угерли - прознатчик кардинала. Уж очень было похоже его поведение… на поведение людей с похожими должностными обязанностями.       Да, формально управляющим Надора был Эйвон Ларак, но всем и каждому давно было известно, что сей муж совершенно не может ничего поделать без веления их тираничной матушки. Благо что один, что вторая не отличались хорошими управленческими навыками, и когда младшие Окделлы изъявили желание “делать как папа когда-то” им почти выдали карт бланш на действия, проверяя разве что финальные отчеты и бумаги на подписание перед отправкой их по адресатам.       Эдит кивнула человеку с унылым лицом. Тот в ответ заторможенно могнул, вздохнул и развернувшись двинулся обратно к замку. Надо будет передать Дикону, что этот созрел и пора его выпроваживать. Тем паче, что Дикон как раз придумал очередной факт, который мог бы сойти за очередной факт для доклада в столицу.       — Эдит!       Девушка вздрогнула больше от неожиданности и ускорила шаг. Айрис в не до конца запахнутом теплом меховом полушубке махала ей рукой, совершенно не заботясь о том, что на улице пора бы сохранять тепло. Впрочем, судя по грозному взгляду матери, Айрис сегодня об этом сообщат и без ее непосредственного участия.       — Я задержалась, матушка, простите, — Эдит склонила голову, повинившись, хотя судя по положению солнца она пришла даже раньше чем обычно. Что за привычка приходить всегда заранее и ждать, все больше раздражаясь, Окделл понять не могла, но с матерью проще было смириться, чем спорить. Мирабелла ничего не сказала и молча двинулась внутрь часовни.       — С каждым разом она все более хмурая, — шепнула ей Айрис, обдав ухо потоком теплого воздуха. Ее щечки от ожидания на холоде слегка покраснели, что придавало юной девушке милый и цветущий вид.       Эдит пожала плечами, оперлась на руку сестры и двинулась вслед за матерью в часовню. Свою роль надо играть как положено.       Маленькая часовня приютившаяся у подножия замка с какой стороны не глянь - будто была забыта временем. Лишенная своих эсператистских знаков в угоду властвующим Олларам она выглядела сиротливо и одиноко. Стены сложенные из грубого камня и остроконечная крыша скрывали безумной красоты витражи, и каждый раз при взгляде на них Эдит думалось, что чтобы создать нечто подобное именно здесь, в Надоре, под замком где никто не увидит, надо очень любить Надорский замок и его жителей.       Лучи солнца продиравшиеся сквозь цветное стекло рисовали на полу причудливые узоры. В этот час тут всегда было пусто, возможно потому что рядом с ближайшей деревней были более цивилизованные места, а слуги замка и вовсе не имели привычки молится Создателю, или возможно строгий дух Мирабеллы отпугивал от сего места всех желающих.       Эдит тяжело уселась на скамью, позволив сестре придержать ее за руки. Вообще для нее не было проблемой ни садится, ни вставать и младшие Окделлы дружно завидовали сестре, что даже с тростью она способна делать это с одной лишь ей присущим изяществом, но вот в присутствии матери Эдит своих способностей старалась не показывать.       В часовне было тихо. От деревянных скамей сиротливо стоящих рядами по обе стороны от центрального прохода приятно тянуло тиковым маслом - видимо кто-то из слуг недавно ухаживал за ними перед наступлением холодов. Айрис уселась рядом с матерью и ее хрупкая фигурка рядом с прямой как палка спиной Мирабеллы казалось даже еще более уязвимой. Девицы Окделлские не отличались красотой талигойских красавиц, но даже по столичным меркам были недурны собой.       Эдит откинула голову на спинку скамьи и прикрыла глаза, наблюдая как переливается в цветастом свете витражей пыль. Пыли в Надоре вообще было много, не смотря на усердие слуг, которые как заведенные регулярно проводили уборки, если им то позволяла погода. В комнатах, коридорах, столовой, часовне - везде и всегда в воздухе она металась золотистой взвесью в свете солнца и была незаметна в пасмурные дни. В Олларии Надор порой сравнивали со склепом, но в склепе не бывает солнца, не бывает витражей, там всегда темно и тихо и полно пыли, и хоть Надор тоже был ею полон - никто из живущих на территории герцогства никогда не сравнил бы свой родной край с усыпальницей. Да, Окделлы в виду событий последних десяти лет будут и должны жить тихо, как покойники, ну и пусть столица считает их таковыми. Главное, чтобы жители Надора наяву в покойников не превратились.       Мирабелла молилась всегда в тишине и под высокими сводами в течении часа слышно было только шуршание теплых юбок, сопение и тихие вздохи. Айри, Эдит была уверена в этом, давно приспособилась спать сидя, сложив руки на коленях. Самой Эдит этот унылый ритуал был не нужен, но после того как Мирабеллу кто-то из слуг посмел обвинить в равнодушии к больной дочери - часовня в обязательном порядке посещалась как минимум половиной женской части семьи Окделл.       Эдит закрыла глаза, съехав вниз по скамье, так чтобы голова удобно лежала на спинке. У нее есть еще почти сорок с лишним минут на бессмысленные размышления, которые она могла себе позволить, потому что после окончания молитвы настанет время размышлений о делах насущных. Надор требовал от наследников очень много внимания - тройное налогообложение не оставляло Окделлам простора для маневра. Да, жители все еще жили, а не выживали, иначе бы на этих землях давно никого не осталось, но даже с тем, что большую часть повышенного налога герцогская семья платила из своих доходов, жизнь все равно стала сложнее. И виной этому было даже не восстание, а два предыдущих не самых урожайных года и сходы горных лавин, лишавшие мужчин по весне работы из-за заваленных шахт, а женщин и детей крова из-за потерянных под снегом домов. Раньше подобное происходило достаточно редко, но видимо Окделлы таки разгневали Создателя своим поведением за последние десятилетия и запрет селится в непосредственной близости от скал соблюдали теперь все, за исключением самих Окделлов, чей замок был частью горной гряды.       Гневом Создателя объясняли и вспышку Надорской болезни, произошедшую девять лет назад. И только он же знает, обозлились бы подданные на герцогскую семью, если бы и их не постигло тоже самое несчастье.       Старшая из дочерей Эгмонта Окделла, Эдит Окделл умерла в ту долгую грозовую ночь. А через пять минут, когда лекарь собирался задувать свечи - вздохнула вновь и открыла глаза. Эгмонт и Мирабелла веровали в Создателя и в ошибку уставшего после бессонной ночи лекаря.       Эдит же уверовала в Леворукого. ***       Лабиринт сначала казался страшным, но камни были теплыми а мох, пробиравшийся по стенам мягким и упругим. Он сменился светом и залитым солнцем комнатой, мягкими перинами и цветастыми нарядами слуг. Громким голосом брата, такого знакомого и незнакомого одновременно, вкусной едой, теплом, светом, танцами среди сверстников, украшениями, дебютом и даже черным траурным платьем когда её-не-её родители умерли, оставив двум наследникам огромное богатство.       Лабиринт показывал долгое путешествие, новую страну и театральные постановки. Пасторали, которые обрывали на середине и заканчивали дуэлями, длинные улицы с кучей маленьких мастерских и магазинов, богатые дома аристократок и новомодные салоны, чей прециозный язык порой было выучить сложнее, чем иностранный.       Она дышала там полной грудью, даже когда из-за парочки мерзавцев пришлось взять в руки трость.       Лабиринт показывал яркое солнце, зеленые поля и романтику города, которого никогда не было и не будет в золотых землях, ворох новых впечатлений будто стая с пестрым оперением разлеталась во все стороны и оставалась в памяти приятным, нежным теплом. Иногда он показывал и обратную сторону такой жизни - дуэли, трупы под башнями, интриги и предательства, но даже так - тоски не было, всегда и до конца было только желание жить.       Лабиринт показывал чувства - нежные, искренние, поначалу безответные, ведь гордец пленивший ее в лабиринте беззаветно любил другую. И тем слаще был момент осознания, когда его взгляд все же обратился и увидел то, что ему все эти годы пытались показать.       Лабиринт показывал войну, ужас в глазах вернувшихся людей, горе и слезы жен и матерей, потерявших свое самое дорогое и самое ценное, тогда как твое самое ценное, пусть и израненное возвращалось домой.       Лабиринт показывал болезни, последствия войны и слабость.       Лабиринт показывать старость.       И в конце он показал ей смерть.       Осознание смерти било в голове набатом и вновь стылый коридор, и вновь те же чуть теплые камни, но если раньше пройдя по нему несколько шагов юная девочка не могла понять ничего, то сейчас сделав шаг старухе хотелось вцепится себе в волосы и выть, выть, выть, потому что терять жизнь и любовь было мучительно больно.       Она шла вперед по гулким камням, пока морщинистые пальцы вновь не стали гладкими и юными и тогда, по воле Создателя или Леворукого, Лабиринт вновь показал ей свет.       Немного другой свет, немного другой дом, совсем другие окна и совсем другие люди со знакомыми лицами. Все те же черные одеяния, все та же трость, хоть она была давно не нужна, горы слуг, от которых хотелось избавиться и горы денег которые не хотелось тратить.       Она вновь отправилась в путешествие. Салоны были не новы, заново учить заумный язык светских дам не хотелось и юная девушка с глазами старухи вновь смотрела в театре известные бессмертные сюжеты.       Управление, территории - все это уже было, и было не то. Не хватало кусочка пазла, маленького кусочка с длинными тонкими пальцами, узкими чертами лица и пронзительными глазами.       Гордец был и тут. Одинокий, сломленный, но не побежденный.       Первый раз его увидев она рассмеялась в голос, ей хотелось затопать ногами и заплакать, но ее посчитали бы сумасшедшей.       Возможно таковой она и была.       Пусть улыбку сдержать не удалось, все остальные дурацкие чувства надо убрать далеко в маленький сундучок, закрыть его на десять замков, спрятать ключ, чтобы не пугать людей своими не подходящими реакциями.       В этот раз им дали больше времени, но даже так — оно текло будто бурный горный ручей, утекая сквозь пальцы, рассыпаясь золотистой пылью и оседая на темные камни.       Второй раз смерть так не страшила. Второй раз вообще было не страшно, хотя тоска теперь была постоянным спутником, заместо живого, положенного ей при входе в лабиринт.       Эдит устало опустилась на камни и рассмеялась. В ее голове роились стаей воспоминания, перемешиваясь между собой и растворяясь друг в друге. Блекли плохие события, оставались хорошие и это ненадолго усмиряло тоску. Когда пыль окончательно успокоилась а руки стали снова юными и гладкими лабиринт сменился на большой красивый дом, освещенный свечами. За окном висела круглая луна.       Эдит вздохнула и поднялась на ноги. Положенного по абвенианским верованиям провожатого по прежнему не было, и приходилось самой выбирать, куда идти. Откуда в голове были Кабитэльские сказки она предпочитала не думать. На первом этаже оказалась только столовая, и проходя к лестнице на второй этаж, она мельком увидела себя в зеркале.       Старухи там не оказалось, но весь образ был “потекшим”, как будто художник не определился с чертами лица и набросал фигуру на холст лишь примеряясь. Или будто смотришь на себя сквозь мокрое стекло.       На втором этаже было тепло но плечи все равно невыносимо мерзли. Эдит завернулась в непонятно откуда взявшуюся шерстяную шаль и хмыкнула. Увидь кто ее теперь, сказал бы что даже с молодым лицом она выглядит как старая дева в трауре.       В одной из комнат горел свет и его тонкая полоска пробиралась в коридор сквозь неплотно закрытую дверь. Эдит выдохнула, потерла замерзшие руки и решила не стучать. Твари из лабиринта не стучат, когда хотят войти, ведь так?       В комнате стояли два кресла между которыми на столике стояли в явном беспорядке бутылки. На столе в конце комнаты, заваленными большим количеством бумаг сидел мужчина, с интересом разглядывающий чье-то письмо.       Эдит оглядела комнату. Дошла до кресел, осмотрела бутылки явно хорошего вина, загляделась на пламя в камине. В комнате было светло, хоть за окном была явная ночь. А еще воздух казался до странности знакомым.       Трость все еще была при ней, и Эдит поставила ее перед собой, слегка оперевшись на старую подругу. Видимо трость появилась так же, как и шаль, по воле Леворукого, Создатель вряд ли бы стал шутить такие сложные шутки. При касании трости с полом теперь раздавался стук, которого раньше не было, и мужчина наконец оторвался от письма.       Ничего не сказал, лишь взлетели черные брови в немом удивлении.       Видеть человека, которого она будто бы никогда не встречала, но вместе с тем прожила бок о бок с ним десятилетия, было до одури странно. То же лицо, тот же изгиб губ, тонкие запястья и длинные пальцы.       Захотелось сбежать куда подальше или наоборот податься ближе, но ни то ни другое не выглядело бы нормальным. За что, Леворукий? Чем провинилась перед тобой дочь Лита, раз ты пускаешь ее раз за разом, будто по кругу. Неужели ей предстоит третий раз пройти по лабиринту и опять в нем заблудится, чтобы выйти к началу и запустить эти видения сначала?       И немыслимо, но после всего пережитого, ей все еще хотелось смеяться.       — Не помню, чтобы приглашал эрэа в свой дом, — сощурился он, отложив письмо на стол, — Вы кто?       Эдит вздохнула. Выдохнула. Постаралась успокоится. Расправила складки платья. Шмгнула носом, посмотрела в окно. Вернула взгляд на мужчину и переложила трость в другую руку. Покачнулась на носках и поджала губы. Склонила голову чуть в бок.       Мужчина наблюдал за пантомимой молча, будто бы чего-то ожидая.       Захотелось сделать глупость.       Ну и почему бы и нет?       — По-видимому тварь, — проговорила она как могла серьезно.       И расхохоталась. ***       Айрис легонько тронула за плечо прикорнувшую сестру. Эдит не редко засыпала во всяких неположенных местах или бродила по Надорскому замку в полудреме. Поначалу Окделлов это беспокоило, но со временем все привыкли.       Голова сестры была повернута чуть вбок, грудь равномерно вздымалась, а выбившиеся из прически кудри прилипли ко лбу ровными завитками. Айрис иногда завистливо вздыхала - ее шевелюра всегда как будто жила своей жизнью, а укладывать волны как делала это сестра каждое утро было долго и сложно, терпения не хватало, а руки через 5 минут попыток все уложить тяжелели и держать их на весу становилось совсем невыносимо.       Она тронула сестру чуть сильнее, и та вздрогнув проснулась. Айрис не любила этот момент - серые глаза Эдит первые несколько секунд после пробуждения смотрели будто сквозь нее и придавливали ее к земле будто на голову положили тяжелый камень. Всего несколько секунд, а после - все прекращалось как будто и не было ничего.       — Спасибо, — Эдит улыбнулась, и Айрис выдохнула. Тяжелый момент прошел и теперь все будет как обычно.       Старшая из младших Окделлов потрепала ее по голове.       Солнце, хоть и было уже достаточно высоко, только начинало продираться сквозь густые кроны деревьев. Тропинка к мосту поросла сизой травой, которую совсем скоро накроет первый снег, если конечно Надор в этом году порадует их ранним снегом. Месяц Осенних Волн обычно посвящался объезду территорий и решению дел, запасам на зиму, потому что в отличие от столицы холода в Надор приходили уже к Месяцу Осенних Молний. Пока столицу застилали золотисто-красные листья, север уже оборачивался в свою зимнюю белую шаль.       — Я планирую съездить в гильдию, — прорезал тишину спокойный голос сестры, — нужно убедится что мы закупили достаточно зерна. Тебе что-нибудь привезти?       Айрис заинтересованно повернула голову.       — Дик поедет с тобой?       — Скорее всего, — Эдит слегка нахмурилась, будто пытаясь воскресить в памяти список дел, — он хотел заехать к кузнецу. И к мастерицам за подарками.       Айрис слегка подпрыгнула. Подарки! Дикон всегда придумывал, что он будет дарить сестрам на Зимний излом заранее, стараясь не повторяться и при этом не тратить слишком много. Пусть мать всегда очень сдержанно относилась к этой традиции — даже она смягчалась, получая в подарок от сына нужную подгаданную вещь, сугубо полезного свойства, естественно.       Эдит лукаво улыбнулась. Айрис знала что близнецы зачастую придумывают подарки вместе и не требуют подарков в ответ, но порадовать их тоже хотелось.       — Я собираюсь закончить вышивку, — тихо поделилась она. — Дейдре должно понравится!       Айрис умолчала, но такая вышивка причиталась и Ричарду с Эдит тоже. Девушка по праву гордилась своими навыками. Вышивать она стала относительно недавно, поэтому занятие еще не набило ей такую оскомину, а из под ее ловких пальчиков выходили замечательные узоры — это признавали даже мастерицы из деревни.       — Ей было дурно утром? — Эдит подняла глаза к башням замка. Айрис не всегда понимала, как сестре удается знать абсолютно все, но она с готовностью закивала.       — Это не что-то серьезное, но она будет рада если ты ее проведаешь.       Эдит согласно кивнула.       — Я проведаю ее вечером, после того, как мы с Диком вернемся.       Утренний воздух был свежим и прохладным. Птицы еще не успели разлететься на зимовку, поэтому в воздухе раздавались возможно последние в этом году соловьиные трели.       Утреннего унылого хурия на мосту уже не было - Айрис успела его застать, когда шла с матерью к часовне, а на входе в замок им встретился барон Угерли, которому сестра слегка улыбнулась, а Мирабелла зыркнула исподлобья.       — Надеюсь он отправил бедного хурия домой, — шепнула ей Эдит. — Иначе бедняга замерзнет в наших снегах. Он и так был почти зеленый, осознав что ближайший трактир ему светит только при спуске в деревню.       Айрис легко рассмеялась. Мать неодобрительно покосилась на них, но девочки не делали ничего предосудительного.       На завтрак в Надорском замке, впрочем как и всегда, подавали кашу с ломтем хлеба. Терпкий запах трав, которые Мирабелла неизменно добавляла в свой чай, смешивался с легким ароматам брусничного варенья — то немногое из лакомств, которые позволялись матерью к столу. Большей частью потому, что собирали бруснику сами младшие Окделлы или слуги замка в ближайшем полесье, где ее было в изобилии.       Дикон, как всегда, был полон нетерпения. Он торопливо поглощал свой завтрак, желая скорее закончить трапезу, вскочить из-за стола и отправиться по своим делам. Мать периодически сверлила его взглядом, и тогда Ричард чуть замедлялся. Но надолго его, конечно же, не хватало.       — И куда вы так спешите, сын мой?       — Чем ближе к Излому, тем раньше темнеет, матушка, — повинился он, хоть и не чувствовал за собой вины. Мирабелла всегда с опаской относилась к его отлучкам из замка, но сидеть на месте Ричард просто не мог. — Я хотел успеть объехать последние деревни и вернутся до заката. К тому же, — он бросил быстрый взгляд на Эдит, — мы хотели… завернуть кое-куда по делам.       Айрис закатила глаза. Близнецы Окделл, хоть и не были похожи как две капли воды - все делали парой.       — Вы же знаете, что сейчас не время для излишеств.       Ричард резко выдохнул и поджал губы. В эти моменты он сильнее прочих был похож на своего отца, несогласный с мнением матери и собиравшийся сделать все по своему. Обычно в таких спорах за опытностью лет побеждала Мирабелла, но кажется в последнее время у близнецов появилась определенная тактика.       — Я понимаю, матушка, — попробовал надавить Окделл. — Но Зимний Излом - это особенный праздник. Сестрицы, как и все остальные, ждут его с нетерпением и небольшие подарки могли бы их порадовать.       — Сейчас важнее думать о том, как пережить зиму, а не о развлечениях, — резко ответила мать. — Нам нужны дрова, теплая одежда и провизия, это гораздо важнее чем любые подарки.       Айрис вздохнула. Даже дрова в замок обычно закупали лишь в минимально необходимом количестве. В последнее время когда Эдит и Ричард взяли дела в свои руки, конечно стало получше, но… спать хотелось в тепле. Нормально протапливать комнаты детям позволялось, только если кто-то болел. Ну и Эдит, по причине ее Надорской болезни.       — Матушка, — сестра вмешалась в разговор, чем вызвала явное раздражение Мирабеллы. Айрис не понимала, почему мать постоянно так резко реагирует на любые ее слова, но когда в спор вмешивалась старшая из младших Окделлов, все обычно делали как ей было нужно.       — Зимние подарки это все же традиция. Мы с братом не собираемся покупать ничего лишнего. К тому же, если выяснится, что герцогская семья не может позволить себе даже такую малость, как подарки на праздник, что будет с нашей репутацией?       — Репутацией? — Мирабелла взвилась. — Репутация это последнее, что должно вас волновать. Людям Чести нет дела до мнения предателей и изменников!       Эдит грустно улыбнулась.       — Но хурии все еще пытаются что-то найти, а наши территории оккупированы королевскими войсками даже спустя три года после смерти отца. Нам может и не быть дела до мнения Олларианской знати, но за нами пристально наблюдают, — сестра вздохнула, потянувшись к чашке с горячим чаем. Айрис пододвинула чашку ближе, за что заслужила одобрительный взгляд.       — Пока мы платим налоги и управляем землями, чтобы обеспечить Талиг камнем и лесом, но прежде всего деньгами — нас не трогают. Как только в столице решат, что мы не можем больше тянуть эту лямку на себе, тот час же найдутся еще желающие на кусок исконно нашей земли, — Эдит стукнула кулаком по столу, заставив Дикона поперхнуться. Айрис ойкнула от неожиданности, поймав все еще раздраженный, но уже не такой уверенный взгляд матери.       — Нам нужно доказать, что мы все еще способны грамотно управлять своим наделом. К тому же, я не отрицаю, что нам нельзя жить, как будто ничего не случилось, — поморщилась она, — но такой бережливостью мы рискуем привлечь к себе еще большее внимание. Тессорий в курсе наших доходов, мы обязаны посылать им доклады. Как думаешь, как много времени им потребуется, чтобы решить, будто мы так бережем деньги ради очередного мятежа?       Мирабелла нахмурилась и пожевала губами. Внутренняя упертость в ней граничила со здравым смыслом.       Эдит подалась ближе к матери и накрыла ее руку своей. Мирабелла дернулась — руки дочери всегда были холодны, как могильный камень.       — Мы будем очень аккуратны, матушка, я обещаю. Благодаря тебе и дяде Эйвону мы спокойно жили все это время, но хурии не прекращают искать и королевские войска и не думают уводить. Как и не думают снижать налоги, не смотря на всю нашу, — Эдит обвела глазами стол, — скромность. Позволь нам с Ричардом помочь. Рано или поздно брату придется нести это бремя, и лучше если он будет готов.       Мирабелла отвернулась, выдернула руку и встала из-за стола.       — Надеюсь вы, сын мой, — выделила она обращение, смотря прямо на Дикона, — не ошибетесь в своих решениях.       — Я готов понести ответственность! — яро откликнулся Ричард.       Мирабелла смерила его взглядом и двинулась прочь. Ларак, вскочив из-за стола, кивнул младшим Окделлам и двинулся вслед за герцогиней и на столовую на несколько секунд опустилась тишина. Айри видела, как когда отвернулась мать, Эдит спряталась за чайной чашкой и лукаво улыбнулась. Взгляд старшей из сестер был иронично-насмешливым, но Мирабелла этого уже не увидела. Захотелось рассмеяться.       — Получилось! — сияющие глаза Дикона вперились в сестру. — Нам разрешили получается?       Эдит кивнула и Дикон потряс кулаком.       — “Готов понести ответственность”, это конечно похвально, — хихикнула она, уже не пряча улыбки, — хотя в данном случае скорее “готов взять на себя бремя решений”. Предупреди, если ты вдруг планируешь кого-то обесчестить и нести ответственность за это. Думаю, матушка будет в “восторге”, — Эдит показала руками кавычки, — а я хочу на это смотреть с безопасного расстояния.       — Эдит!       — Да-да, любимый братец?       — Прекрати издеваться, — с улыбкой постановил Дикон. — Айри, тебе что-то захватить?       Айрис задумалась на мгновение. Захотелось попросится с ними, но тогда Дейдре останется одна, а блестящие ягоды шиповника опадут и они останутся без чая.       Она кивнула, а потом мотнула головой.       — Возьмите чего-нибудь сладкого, — потянувшись к уху Эдит, шепнула она, — Только… ну…       — Мы не скажем матушке, — Эдит подмигнула. — Правда, Дикон?       — То, о чем матушка не знает, ей не повредит, — торжественно кивнул он и до того прилизанные волосы упали на лоб.       Айрис счастливо рассмеялась и потянулась к брусничному варенью. Пока близнецы не уехали — можно расслабится и шутить. А Дейдре она все-все обязательно расскажет. И шиповник соберет. Красный и блестящий, будто драгоценные камни.