***

Джинкс сидит за столом Силко, краем глаза замечая зеленый хвост ховерборда снаружи. Он слаб, словно мимолетное видение, поглощенное неоновым светом «Последней капли». Девушка лишь скользит взглядом по химической зелени сквозь мутное окно, пытаясь сосредоточиться на украшении наполовину готовой бомбы, что держит в руках. Голос Силко стает все тише, смешиваясь с какофонией отголосков криков и музыки из клуба внизу. Что-то тяжелеет у нее в груди, сдавливает, тянет вниз. В затылке покалывает, и Джинкс борется с желанием запустить туда руку, вонзить ногти, царапать, царапать и царапать, пока не ощутит нечто алое с металлическим запахом. Челюсть напрягается, выражение лица каменеет. Силко замечает это. Его рука мягко ложится ей на колено, чуть сжимает, возвращая в реальность. — Дитя, все в порядке? Она отвечает не сразу — мысли путаются, образуют клубок. Джинкс ненавидит, когда он видит ее такой: разваливающейся, потерянной, неспособной держать себя в руках при малейшей провокации. Будто она не может справиться с собой. Будто она слаба. Силко терпеливо ждет. Он затягивается сигарой, выпуская клубы дыма в пространство между ними. Аромат так знаком, словно дом, и Джинкс ощущает, как напряжение понемногу уходит. Говорить не начинает, пока точно не будет уверена, что голос не дрожит. — Я просто устала, — говорит она, и эта полуправда не так горька, как казалась. Девушка действительно устала, проведя весь день в темных шахтах, кончики пальцев кровоточат, а нос отказывается нормально дышать после всех химических испарений. «Жаль, — думает она, — что человеческое тело такая хрупкая вещица». Джинкс могла бы добиться гораздо большего, если бы через несколько часов работы у нее не начинало кружиться в голове. Если бы раны не приходилось каждые пять минут обрабатывать, чтобы избежать заражения. Она бы сделала больше, но почти не ела, а в висках стучало, будто кто-то яростно бил по барабанам. Девушка была вынуждена покинуть мастерскую, чтобы найти хоть какой-то покой в присутствии Силко. Она смотрит на мужчину напротив и находит то самое тепло, что он бережет только для нее в своих разных глазах. Джинкс всегда чувствовала себя особенной, видя эти частички доброты там, где другие замечали только коварство и жестокость. Не в его характере быть мягким, она это знала, но он всегда старался для нее. И это успокаивало так, как она не мечтала почувствовать снова. С тех пор, как они… Не редко Джинкс задумывалась, достойна ли она вообще такого отношения. — Тогда тебе лучше пойти отдохнуть. Обсудить детали твоего прототипа мы сможем и завтра, — говорит он, похлопывая по ее колену и позволяя легкой улыбке тронуть лицо. Девушка улыбается в ответ, а затем наклоняется, оставляя целомудренный поцелуй на покрытой шрамами щеке. Шепчет пожелание спокойной ночи и собирается уходить. В животе бурлит противное чувство вины, но она не обращает внимания. Бомба остается забытой на столе, и Джинкс выходит из комнаты, не оглядываясь. Коридор пуст. Его темноту освещает лишь слабый свет снизу. В какой-то момент она замирает, глядя на дверь, ведущую в жилые помещения. Джинкс просто хочет уйти, хочет зайти в свою комнату и позволить усталости погрузить ее в беспробудный сон. Возможно, отдых пойдет ей на пользу. Возможно, утром она и не вспомнит химическую зелень. И его… Джинкс должна так поступить. Джинкс должна поступить правильно. Только вот Джинкс продолжает идти, минуя дверь, направляясь к шуму. В это время «Последняя Капля» бурлит: музыка слишком громкая; мерцающие огни заставляют голову кружиться; пары мерцания заполняют остатки воздуха; посетители настолько пьяны, что набираются показной смелости. Она чувствует на себе липкие взгляды — каждый омерзительнее предыдущего. Только вот им лучше ее не трогать, а то лишатся пальца. Может, нескольких. А может, и не только их. Перемещаться в густой толпе трудно, но Джинкс удается. Ее изящная фигура позволяет легко проскальзывать в любые проемы. Она быстро сканирует толпу в поисках знакомых лиц. Севики точно нет — ушла на еженедельный прием у Бабетты. Взгляд Джинкс натыкается на пару темных глаз, наблюдающих за ней из-за бара. Она улыбается тошнотворно-сладко и остро, зная, что Чак не станет болтать лишнего. Он слишком боится оказаться под прицелом. Такой хороший мальчик. Она почти у выхода, когда ее путь преграждает молоденькая женщина, которую Джинкс видит впервые. На миловидном личике — слишком приветливая улыбка. Одежда слишком чистая. Пилтошка. От нее несет мерцанием, глаза затуманены, мозг не соображает, к кому именно она липнет. В другой день Джинкс не оттолкнула бы ее. Она провела бы ее к себе, чтобы расцеловать это хорошенькое личико. Раздела бы и уложила на кровать. Засунула бы в нее пальцы и поиздевалась бы над ее богатенькой киской. А ну и конечно, немного приукрасила бы ее своим ножом. Окрасила бы идеальную румяную кожу кровью, пока красавица не стала бы рыдать и молить о пощаде. Пока она не поняла бы, к кому в руки попала. Но сегодня этому не бывать. Холодный, застоявшийся воздух переулков бьет Джинкс в лицо, когда она распахивает двери и выходит, двигаясь по знакомому маршруту. Ночью улицы кишат людьми — многие, завидев ее, скользят по ней взглядами, но никто не рискует приблизиться. Она задумывается: что удерживает их на расстоянии — страх или уважение? А, может, все дело в Силко? Его имя, кажется, вытатуировано на ее плоти рядом с клубами голубого дыма. Она не знает. Ей плевать. Ее мысли так далеки от этого. Нужный переулок найти несложно. Она бывала здесь далеко не раз и не два. Темное, грязное место между борделем и оружейной. Как подходяще. Джинкс уже знает, что он там, еще до того, как глаза улавливают темный силуэт, небрежно прислонившийся к стене. Маска все еще на месте, но ховерборд аккуратно пристроен на несколько старых коробок. Она останавливается в нескольких шагах, просто наблюдая. Лица девушка не видит, но точно знает: под слоями ткани он вымотан. Ей немного известно о том, сколько он на себя взял, но она никогда не зацикливается на этом. У нее есть своя ноша. Джинкс подходит ближе. Стена холодит кожу спины. Она задирает лицо вверх, глазами выискивая хоть кусочек мира вокруг. Отсюда не видно ни неба, ни звезд, ни облаков — только старые здания и грязь. Иногда она думает, каково это — смотреть на звезды с возлюбленным. Как это было бы… приятно. — Я же просила больше не приходить, — нарушает молчание Джинкс. Ночной воздух прохладный и она борется с желанием обхватить себя за плечи. «Надо было взять с собой что-нибудь». Раздается шорох ткани, и звучит голос. Низкий. Глубокий. Знакомый. Маска больше ничего не скрывает. — Нам нужно поговорить, — говорит он. Джинкс поворачивается и встречается с парой карих глаз. Она молча скользить взглядом по его лицу, замечая мельчайшие детали, которых не помнит с их последней встречи. Крошечный шрам на челюсти. Расцветающий синяк на скуле. Кто их оставил? Кто кого победил? Она надеется, что они не оставили на нем больше, чем просто пару синяков и царапин. — Неужели? — ее слова пропитаны ядом, — Мне нечего тебе сказать, Экко. — Зато мне есть, что сказать. Он двигается быстро, не давая Джинкс даже шанса отступить, и зажимает ее между собой и стеной. Его руки обхватывают ее голову — удушающе, интимно. Джинкс пылает желанием оттолкнуть его. Она смотрит в глаза напротив, зная, что в них отражается ее же острота, и представляет, как давит большими пальцами на его глазные яблоки — до тех пор, пока карие радужки не исчезнут из ее жизни навсегда. — Ты не должен быть здесь, — только и может сказать девушка, отворачиваясь. Она сможет держать себя в руках, если не будет его видеть. Ей следовало выбрать другие двери и отдых. «Ты просто не можешь устоять? Маленькая мазохистка». — Мне так жаль, — говорит Экко, заставляя ее думать, не показалось ли, что в его голосе звучит так много пустоты, — Правда жаль. К таким словам Джинкс не готова. Она усмехается, снова поднимая лицо вверх. Чтобы не видеть его красивого лица. Чтобы слезы, собирающиеся в голубых глазах, не стекали по щекам. Перед ней сверкают неоновые огни, а пелена смога окутывает город. Это по-своему красиво зрелище. «Прямо как мы», — думает она. Какой беспорядок. — Для чего? — она ненавидит, как голос дрожит, когда она выдавливает эти слова. Воспоминания вспыхивают перед глазами — яркие, бурные. Лихорадочные поцелуи, украденные в темноте этого же переулка. Ночной воздух, пропитанный потом, сексом, ненасытной нуждой. Их тела, сплетающиеся воедино. Перемена — странная, жестокая, нежеланная — рвущаяся наружу. Удовольствие и отчаяние, превращенные в безжалостные слова. Те самые, которые никто из них никогда не должен был произносить. Слова, в которых была тяжесть всего, что они сделали друг другу за эти годы. Они душили. Они ранили. — Думаешь ты какой-то там спаситель? Да ты, блядь, бредишь! Оглянись вокруг, Экко. Ты не сможешь спасти это место. Играя в героя, ты просто убьешь себя. Рана, невидимая, но живая, все еще гноится и кровоточит даже спустя столько недель после той встречи. — И кто же это сделает, а? Ты? — в его голосе злость, — Добавишь меня к числу своих трупов, Пау? Сколько их у тебя сейчас? Двадцать? Тридцать? Ты вообще считаешь? Держу пари, Силко этим гордится. Ей не стоило приходить. — Я не должен… — Экко резко останавливается, осознавая сказанное. Джинкс ощущает на себе его обжигающий взгляд взгляд, но все еще не решается смотреть в ответ. — Я не должен был говорить этого. — Но ты это сделал, — смеется она, хрипло и отчаянно. Она наконец переводит свой взгляд на него, стараясь полностью вобрать в себя его реакцию — беспокойство, застывшее в идеальных чертах, и всепоглощающее чувство вины. Как же Джинкс это ненавидит. — Ты уже сказал это. Все! Слов не вернуть обратно, — говорит она, снова отводя взгляд. — Мне бы хотелось это сделать. Воцаряется неловкая тишина. Она оседает тяжестью в сердцах, удушает. Единственное, что слышит Джинкс, — шипение еды с ближайших киосков да редкие стоны, смешанные с прочими звуками разврата, когда кто-то решает воспользоваться черным ходом борделя. Холодный пот покрывает ее лоб, заставляя короткие пряди противно прилипать к вискам. Секунды продолжают пролетать. Так всегда: время ускользает, пока они пытаются угнаться за ним, украсть, спрятать в надежном месте. Немного времени — чтобы исправить катастрофу, заложниками которой сделали себя сами. Если бы все было так просто. — Я не хотел. Правда. Я не… — пытается оправдаться Экко. Джинкс чувствует, как что-то темное и мерзкое просыпается внутри. Где-то в глубине раздаются насмешливые смешки, что заставляя все внутри переворачиваться. Она не обращает внимания. — Но ты сделал это. Сказал все, что хотел, — ее голос насквозь пропитан злобой. Экко смотрит на нее, поджав губы, и в его глазах бушует буря. — Я не… — Да перестань же ты врать! Она ненавидит это. Ненавидит. Как больно смотреть на него. Как тяжело даются слова. Джинкс кажется, что она разрывается на части, а все ее маленькие кусочки падают на землю. Ей не стоило приходить. Ей следовало выбрать другие двери и отдых. Она должна была оставить его одного, чтобы он наконец понял, что все кончено. Она должна была давно прекратить эту все встречи. Но не смогла. Джинкс позволила всему накаляться, пока наконец не вспыхнуло бушующее пламя, которое уже никто не сможет укротить. Теперь они сгорали дотла. Будто не знали, как остановиться. Будто единственное, что оставалось, — это снова и снова возвращаться в грязный переулок и пытаться собрать оставшиеся кусочки того, что когда-то было дружбой. Они медленно убивали друг друга. Ей не стоило приходить. — Ты не можешь мне лгать. Разве ты не знал, Экко? Ты не можешь… Парень молчит, и Джинкс замечает его учащенное дыхание, теплый воздух, ритмично касающийся ее щек. — Что, по-твоему, должно было произойти сегодня, а? — продолжает она, — Какой был план, Мальчик-спаситель? — девушка замечает, как он вздрагивает от прозвища, — Извиниться, а что потом? Поцеловать? Сжать в своих руках? Джинкс вытягивает шею вперед, ее губы находятся в паре сантиметров от его. — Может, выплеснуть на меня всю ту ненависть, которую питаешь к себе? Ноздри Экко раздуваются, а лицо медленно искажается от необузданного гнева — того самого, который она так хорошо знает. Который проявляется при свете дня, когда они оказываются по разные стороны, прямо перед тем, как летят пули и проливается кровь. Джинкс жаждет безумия, насилия и хаоса, что вспыхивает при их столкновениях. Чего угодно, только не этой жгучей боли, которая сжигает ее заживо, когда она смотрит в его карие глаза. — Прекрати, — его голос резкий, почти рычащий. Это только подстегивает ее. — Что? Разве не этим мы занимаемся постоянно? В глазах Экко вспыхивает опасность. Джинкс замирает, зачарованная этим огнем, желая утонуть в нем полностью. — Ты и твои бродяги портите груз. Я убиваю парочку. Потом мы трахаемся и делаем вид, что ничего не было. Будто это хоть что-то меняет. — Я сказал, прекратить. — Это единственное, в чем мы хороши, не так ли? — Джинкс даже не думает останавливаться, — Притворяемся. Всегда притворяемся. Притворяемся, что ты можешь спасти меня. Притворяемся, что я не вернусь обратно к Силко, когда ты кончишь. — Джинкс. Предупреждение. Она игнорирует. — Притворяемся, что я действительно люблю тебя. Ведь ты так хорошо трахаешь меня. Ее слова — словно лезвие, входящее в плоть. Глубоко, минуя кожу и мышцы, вены и кости, проникающее прямо в сердце. Она видит, как он сдается, как ломается его взгляд. В карих глазах застыло глубокое страдание. Джинкс приходится собрать всю силу, чтобы не показать, что тоже ломается. Только вот как это скрыть? Экко делает шаг назад, затем еще один. Джинкс снова может дышать, больше не находясь в клетке его рук. Свобода почти осязаема, но на языке почему-то горьковато-сладкое послевкусие. Нежеланный привкус потери, печали и воспоминаний обрушивается на нее. Все не должно было быть так. Девушка помнит времена, когда его присутствие не разрывало ее на части, когда все, чего она хотела, — чтобы он обхватил ее и укрыл от всего мира. От боли. От насилия. От всего, что ей приходилось делать, чтобы выжить в таком жестоком месте. Какая-то часть ее души все еще жаждет этого — несмотря ни на что. Она ненавидит себя за это. Джинкс знает, насколько тупо надеяться на связь, обреченную с самого начала. Но еще тупее — верить, что у нее был хоть крошечный шанс. Что именно он мог бы его дать. Но сейчас, здесь, над пропастью, созданной ими обоими, к которой они продолжают толкать друг друга, — в финале всех их ночей, когда они находили утешение в объятиях друг друга, — Джинкс уже не уверена, что это то, чего она действительно хочет. — Почему ты здесь, Джинкс? Голос Экко строгий и тихий, словно тайна, прошептанная в ночи. Слова режут ее, как ножи, и она не готова к тому, что за ними скрывается. Обида поглощает ее, проникая в грудь, и шум голосов в голове становиться все громче. Они злобны, жаждут отнять у нее все, пробиваясь сквозь тьму и заполняя глаза. Они рисуют жуткие неоновые штрихи, и Джинкс хочется плакать оттого, что приходится прилагать столько усилий, чтобы не отвлекаться от Экко. Она уже так много видела в нем. Гнев — когда они ссорятся, и он набрасывается на нее с той самой жестокостью, что Заун воспитал в них с детства. Страсть — когда он трахает ее, прижимая лицом к земле, когда сжимает ее запястья над головой или оставляет синяки своими зубами на ее бледной коже. Печаль — когда она уходит. Когда они оба удовлетворены. Когда она напоминает ему о безнадежности всего этого. Она видела так много, но не знает, что делать с напряжением в его плечах и плотной линией губ. Его лицо — каменная маска. Глаза опущены и потеряны где-то на земле. Руки спрятаны в карманы пальто, но она замечает движение — Экко сжимает и разжимает кулаки. Будто воздвигнул вокруг себя стену и оставил ее в стороне. Будто прячется. Трус. Джинкс насмехается над ним и его вопросом, отворачивается и прикусывая язык, сдерживая себя. Она не может ответить. Она не хочет отвечать. Просто отводит взгляд. Рука на ее челюсти неожиданно толкает ее к стене, заставляя смотреть прямо. Затылок болезненно ударяется о кирпич с глухим звуком. Джинкс задумывается, не начинает ли течь кровь, не окрашивает ли она электрический синий в глубокий, липкий алый. Голубые глаза находят карие и видят в них боль, гнев и слезы, что так и не были пролиты. Ей хочется протянуть руку, коснуться этой смеси кончиками пальцев, впитать все сложные и прекрасные чувства Экко. Все, что он испытывает к ней. Все, что она испытывает к нему. Возможно, это поглотит ее полностью. Возможно, это все, чего она всегда хотела. — Почему ты здесь? — голос парня холоден, несмотря на все, что плещется в его глазах. Джинкс чувствует, как дыхание снова сбивается — она снова в его ловушке. Она тянется руками, пытаясь оттолкнуть его от себя. Ей нужно пространство. Ей нужно подумать. А рядом с ним это невозможно. Только вот ее попытки безрезультатны. Свободной рукой он хватает ее запястья и резко прижимает их к ее плечу. Джинкс извивается, обнажая зубы и впиваясь ногтями в его костяшки, пока перчатки не начинают пропитываться алым. Она — враждебность и отчаяние. Истинное создание Нижнего города. Истинная дочь Зауна. Девушка уже готова ударить его коленом в пах, когда Экко приближается еще ближе, прижимая ее к стене, не оставляя между ними даже пары сантиметров. Ее попытки вырваться превращаются в насилие. Кровь капает на грязную землю. Запах Экко окружает ее — особая смесь мускуса и древесины, одновременно так любимы и ненавистны ею. Его тело — стена перед ней, четкие линии и твердые мышцы, которые она ощущает каждой частичкой своего тела, не смотря на слои одежды. Его глаза — те, которые столько раз видели, как она разваливается на части и снова собирается, — сейчас пылают. Ищут ее. И внезапно Джинкс тоже начинает пылать. Она горит изнутри. Он ее испепеляет. Ей нужно собраться, но она не может мыслить здраво, когда Экко так близко. Она теряет контроль над собой и ей это не нравится. Она ненавидит предательскую реакцию своего тела, то, как оно так жаждет того, чего не должно. Это заставляет кожу пылать еще сильнее, а низ живота сводить от предвкушения. Джинкс хочет просто поддаться. Забыться. Но не может. Это несправедливо. — Да пошел ты, — она буквально шипит, наполненные враждебностью, слова сквозь стиснутые зубы, когда в уголках ее глаз собираются слезы, — Пошел. Ты. Слова Джинкс зависают в пространстве между ними — в тишине и дыхании, которое не дает их губам сократить расстояние. Они словно подвешены на невидимые нити: тонкие, хрупкие. Девушка хочет лишь одного — протянуть руку и разорвать их. Чтобы весь груз разрушения и боли, которую они так часто причиняли друг другу, задушил их навсегда. Уничтожил. Возможно, этого будет достаточно, чтобы забыть то чувство вины, что сдавливает грудь, когда лицо Экко вдруг смягчается, а в карие глаза возвращается знакомое тепло. Когда его прикосновения, пусть и грубые, начинают казаться правильными. Она всхлипывает. — Я не хочу тебя потерять, — слова вырываются и разбиваются, словно стекляшки. В его голосе звучит глубокая боль, которой Джинкс там видеть не хочет. Она хочет зажать ладонями уши, не слышать его, но не может — ее запястья все еще зажаты. Когда она смотрит на Экко, то видит лицо человека, настолько сломленного, что сомневается, сможет ли он когда-нибудь собрать себя воедино. А может, не сможет. Может, и она не сможет. — Прекрати. Джинкс чувствует, как по лицу стекают слезы, зеркально отражаясь на его лице. Она не знает, как остановить их. — Я не… Слова звучат как мольба, как обещание, которое, как Экко знает, она не сможет сдержать. Джинкс ненавидит это. Ненавидит его. За то, что заставил ее задуматься над его предложением — тем самым, что преследовало их все эти годы с момента первой встречи в этом переулке. За то, что она нашла утешение в искренности его взгляда и легкости прикосновений. За воспоминания, что всплывают, как обломки прошлого: фрагменты того, какими они были раньше, простое счастье, которое ощущали среди металлических конструкций и великих мечтаний в крошечном подвале, пока их мир не рухнул, превратившись в ад. За то, что он напоминает ей, почему она не может перестать приходить сюда. Джинкс закрывает глаза, ее ноздри раздуваются, когда она пытается выровнять дыхание. Рука, лежащая на ее челюсти, ослабляет хватку. Мозолистые пальцы нежно касаются щеки. Она ненавидит это. Девушка открывает глаза, а большой палец Экко вытирает ее слезы, и она жалеет, что не может видеть его так же ясно, как могла бы. — Ты не сможешь меня спасти, — едва слышно шепчет она. И они оба знают, что это правда. Экко наклоняется, и их лбы соприкасаются. Он утыкается носом в ее, и Джинкс представляет, как белая переходит на нее, обеляя и без того бледную кожу. Еще одно воспоминание. Последнее. — Ты не мо… Ее прерывают — горячие губы грубо прижимаются к ее. Она лишь вздрагивает, не сразу замечая, что запястья теперь свободны. Одной рукой Экко рисует круги на ее щеке, другой перебирает выбившиеся пряди у основания кос, закручивает и слегка тянет. Джинкс хнычет ему в рот, дрожь пробегает по позвоночнику, отдаваясь пульсацией между ног. Пурпурные губы приоткрываются, будто приглашая глубже. Удерживая синие пряди, парень наклоняет ее голову так, как ему нужно, и начинает пировать, углубляя поцелуй. Джинкс прижимает ладони к его груди и на миг задумывается: должна ли оттолкнуть? Должна ли попытаться в последний раз предотвратить взрыв этой бомбы? Но Экко впивается зубами в ее нижнюю губу, оттягивая, и девушка окончательно отбрасывает ненужные мысли. Обхватывает его шею и отдается моменту. Если это действительно последний раз, то она не станет его останавливать. Если он хочет сгореть, она сгорит вместе с ним. Джинкс чувствует, как стена впивается в кожу при движении, доставляя боль. Грубые царапины заставляют задуматься, нет ли у нее синяков. Но боль не кажется столь нежеланной. Особенно, когда к ней добавляются губы, скользящие вдоль горла, и рука, направляющаяся к груди. Она задыхается от нахлынувших ощущений — боль и удовольствие смешиваются внутри, возбуждают. Девушка стонет, чувствуя укус на правой ключице и касание большого пальца сквозь ткань топа к ее затвердевшему соску. Пальцы, запутавшиеся в его дредах, тянут его лицо ближе, а затем она впивается в полные губы яростным поцелуем. Джинкс пылает от потребности, кожа горит от прикосновений. Ткань топа резко становиться слишком тесной. Она быстро справляется с пряжкой и поясом, а Экко помогает его стянуть. Холодный воздух, касающийся твердых сосков, заставляет вздрогнуть. Губы парня снова впиваются в ее, вырывая вздох из легких, а руки находят небольшую грудь. Ткань перчаток грубовата для чувствительной плоти, и Джинкс шипит, когда его пальцы играют с ней. Это почти слишком. Губы Экко скользят к ее челюсти, оставляют дорожку поцелуев к уху. — Ты такая красивая, — шепчет он. Его голос звучит нежно, почти благоговейно, когда он снимает перчатки, а его руки опаляют каждый сантиметр ее кожи. Это даже немного ошеломляет — такая доброта после всей той боли, что они причинили друг другу. Она знает, что он считает это правильным. Последняя попытка не потерять ее. Последний эгоистичный поступок, увековечивающий эту медленную смерть. Она хочет поддаться всему: любви в его глазах, теплу его кожи и воспоминаниям, которые вспыхивают от каждого его прикосновения. Хоть раз в жизни она хочет просто забыться. Перестать бороться. Сдаться. «Предательница». Она не может. Рука Джинкс снова запутывается в его волосах, заставляя его стонать. Она притягивает Экко ближе, и поцелуи становятся жестокими — они пожирают друг друга. Экко судорожно вздыхает, когда ее другая рука касается его члена сквозь ткань штанов. Она сжимает его так, как знает, что ему нравится, пробуждая не нежность, а нечто иное. Ей больше не нужна его доброта. — Это было легко, — дразнит она, проводя рукой по ткани. Экко не уступает — пальцами проводит по ее соскам, заставляя похныкивать. — Хочешь меня трахнуть? — Прекрати, — снова говорит он, скользя ладонями по ее ребрам и талии, останавливаясь на бедрах, сильно впиваясь в плоть. Она знает — утром будут синяки. — Давай, я здесь. Джинкс хватается за одну его руку, забыв о члене, а другой быстро расстегивает пуговицу и молнию на штанах. Она бесцеремонно просовывает его ладонь внутрь — в нижнее белье, между ног. — Я чертовски мокрая. Чувствуешь? Рука Экко снова хватает ее за челюсть, и она не сводит с него глаз. Он проводит второй ниже — мимо грубых волос и клитора, прямо к ее входу. Джинкс вскрикивает, когда его пальцы проникают внутрь, плавно погружаясь в ее пылающий жар. Девушка надавливает на его руку сильнее, заставляя проникать глубже — до костяшек пальцев. И наконец она чувствует удовольствие от того, что достаточно заполнена. Его пальцы намного больше ее, и когда он начинает двигаться, с ее губ слетают стоны. — Сильнее, — приказывает она. Он подчиняется. От движений Экко все немного жжет — ее тело не совсем готово к неумолимому темпу, который он задает. Джинкс закрывает глаза, сосредотачиваясь на удовольствии. Переулок наполняется звуками ее стонов, смешанных с влажным хлюпаньем его пальцев в ее пизде. Она чувствует, как воздух вырывается из легких, когда он добавляет еще один палец. Тот плотно входит, растяжение становится больше, жжение усиливается. Тихий звук боли застревает в горле. Пальцы Экко замедляются, хватка на ее челюсти становится нежнее. Джинкс хочется кричать. Ей не нужна его доброта. Она не хочет ее. Джинкс не слишком осторожно вытаскивает его руку из штанов, и его тупые ногти задевают ее клитор, заставляя вздрогнуть. На кончике его языка вертится извинение, но он не успевает его произнести. Ее руки хватаются за штаны и нижнее белье, стягивают все вместе с ботинками, и она остается перед ним в рукавах, перчатках и носках. Экко наблюдает за ней, пока она направляется к старым коробкам, куда он клал свой ховерборд. Металл холодит кожу, когда она садится, а ее влага размазывается по его поверхности. — Давай, — говорит Джинкс, раздвигая ноги, чтобы он мог видеть все, — Разве это не то, чего ты хочешь? В карих глазах — конфликт. Экко все еще тверд, его член скован штанами, но он не двигается. Просто стоит и смотрит на нее — раздосадованный, смущенный, обиженный. Джинкс бесит, что он не видит того, что видит она. Что не понимает, что только так все может быть. Их чувствам здесь не место. Возможно, в другой жизни. Не в этой точно. С таким же успехом она могла бы пустить ему пулю меж глаз. Разницы особо не будет. Она должна заставить его это понять. Она должна заставить его это увидеть. — Что? Ты больше не хочешь? В горле зарождается ком, но она не обращает на него внимания. Она ждет, пока его глаза побывают между ее ног, а затем резко закроются. — Ну и хорошо. Ты же знаешь, что мне не нужно, чтобы ты кончил, верно? В его глазах пробегает холодок, и Джинкс готовится поставить последний гвоздь. Заколотить этот проклятый гроб раз и навсегда. — Ты мне не нужен. Я могу заполучить любого, — ее голове отдаются всевозможные сигналы опасности от того, как он на нее смотрит. Только вот Джинкс плевать. — Я могу заставить любого встать передо мной на колени. Готова поспорить, даже химбароны согласились бы, если бы я дала им хорошенько посмотреть. Она раздвигает ноги шире, подчеркивая свои слова. — Я могу заставить любого… Она должна остановиться. — Чака. Она должна. — Маркуса. Она не может. — Даже Сил… Не успела она закончить фразу, как Экко схватил ее за руку и рывком поставил на ноги. Джинкс не успела увидеть его взгляд — в следующее мгновение оказалась нагнутой над ящиками, лицом прижатая к холодному металлу. На щеке ощущается ее же влага. Всевозможные зубчики и острые края грозятся повредить кожу. Он раздвигает ее ноги, и Джинкс слышит шорох одежды. К ней прижимается что-то твердое и горячее. Первый толчок — быстрый и глубокий, чему способствует вся скопившаяся влага. Руки парня находят опору в ее бедрах, и он начинает двигаться, прежде чем она успевает привыкнуть. Движения причиняют боль и жжение. Джинкс хочется оттолкнуть его. Он никогда раньше так ее не брал. Это всегда было грубо и отчаянно — они оба жаждали прикосновений, чтобы хоть немного отдохнуть от всего того, что на себя взвалили. Но это никогда не было жестоко, Экко никогда не был так жесток с ней. И Джинкс понимает, что это действительно конец. Это конец. Пропасть, с которой им уже не выбраться. Одной рукой она хватается за ховерборд, другой тянется к его запястью. Девушка впивается в него ногтями, раздирая до крови, а Экко шипит и отвечает резким шлепком по заднице. Джинкс вскрикивает. Больно. Больно. Больно. Она хнычет и впивается сильнее, чувствуя, как кусочки кожи застревают под ногтями. Жестокостью в ответ на жестокость. Насилием в ответ на насилие. И вскоре они оба задыхаются и стонут в пустом переулке. Фрагменты тех, кем они когда-то были, наконец разрушаются полностью. Его толчки становятся беспорядочными, их угол меняется, и Джинкс не знает, намеренно ли это. Среди боли теперь есть наслаждение, кипящее в ней. Девушка задыхается и кричит, когда оргазм накрывает ее быстрее, чем она ожидала. Она отпускает ховерборд и заносит руку между ног. Что-то острое пронзает щеку. Она чувствует запах крови, но ей плевать. Пальцы на клиторе работают быстро, почти наказывая, и она подает голову вперед — в ослепительный свет того, что, как она знает, станет последним оргазмом, который она когда-либо получит с ним. Джинкс всхлипывает и плачет. Ее горло болит. Экко прижимается к ней всем телом. Одна его рука зажимает ее рот, заставляя замолчать. Он зарывается лицом в ее шею, и девушка чувствует, как горячие слезы касаются ее кожи. Внезапно он вырывается с ее тепла, впивается зубами в ее плечо, заглушая крик. Джинкс чувствует, как что-то влажное и горячее выплескивается на ее поясницу. Когда девушка приходит в себя, ее не ждут ни добрые слова, ни ласковые прикосновения к спине, ни пальцы, смахивающие лишние пряди с лица. Джинкс с усилием поднимается. Тело обмякло, и она стоит на шатких ногах. Слезы текут по щекам. Она старается избавиться от них снова и снова, но безрезультатно. Она выглядит ужасно: ее синие волосы в беспорядке, лицо в крови, в соплях, в слезах. За спиной слышится, как Экко поправляет одежду. Рука в перчатке тянется к ховерборду и отводит его в сторону. Она ждет. Ждет, когда он включит его. Ждет, когда он оставит ее, чтобы погрязнуть в жалости к себе. Мягкие губы прижимаются к ее макушке. Глаза Джинкс расширяются. — Я все еще люблю тебя. Джинкс ничего не отвечает, до крови зажав губу между зубами. Ей удается сдерживать рыдания, сглатывать их, когда они готовы вырваться наружу. Она ждет. Ждет, пока он уйдет. Пока не услышит, как проносится ховерборд. Пока не останется наедине с ночью переулков. Девушка набирает в легкие воздух и ждет, пока дыхание выровняется, прежде чем начать одеваться. Топ касается чувствительных сосков. Испорченное нижнее белье холодное и влажное на набухшем клиторе. Его сперма попадает на ткань ее штанов, пачкая их. Она натягивает один сапог и пытается натянуть второй, когда теряет равновесие. Падает. Джинкс так и сидит на грязной земле. Она наконец позволяет боли захлестнуть ее. Подтягивает колени к груди и обхватывает ноги руками. Слезы текут без преград — она не пытается их остановить. Это больно, даже мучительно. Может это проклятие? Она не знает. Задняя дверь борделя открывается. Из нее выходит какой-то пьяный, спотыкаясь о собственные ноги. Он медленно вываливается из переулка. Его шаги гулко отдаются от стен. И только тогда Джинкс замечает тишину среди городского шума. Отсутствие призраков, которые преследуют ее. Они будто знают, что ей нужна передышка. Они будто дают девушке ее. Дают возможность успокоиться перед возвращением домой. Джинкс зарывается лицом в колени. — Я тоже тебя люблю, — всхлипывает она, — Я так сильно тебя люблю… Она плачет. Она наконец перестает бороться. Она наконец сдается.