Преданные

Вы не та, Кто будущая мне жена. И я не тот, Кто пред алтарём поклянётся быть Вам мужем. Но почему тогда так безвозвратно тянет к Вам? ***      Быть преданными теми, по кому тоскует сердце, — больнее пуль от пистолета. Юную душу сжигала тоска. Ревность прожигала вены. Силуэт молодой дворянки блекло мелькал на балконе. Луна предательски освещала слёзы на щеках, чей бледный цвет напоминал фарфор. Метель всё сильнее хлестала лицо. Лишь задрав к тёмному небу голову, молодая особа прошептала: — А сердце может лгать? Она выдохнула и опёрлась руками о перила балкона. — Вы тоже здесь? — юношеский голос нарушил тишину. — Извольте простить, тогда я пойду. — Не утруждайтесь. Пожалуй, лучше я. — Право, не стоит. Тогда уж могу ли я присоединиться к Вам? — Пожалуйста. Парень встал рядом. Тишь глуши и зимняя ночь — это лишь усиливало бурю на душе. Девушка, не выдержав, глянула на молчаливого поэта, который крутил меж пальцев цветок, сложенный из бумаги. На нём виднелись строчки из стихов. Юная особа на секунду подивилась, как так легко можно избавиться от собственных рукописей. Но тут же её взгляд зацепился за то, насколько же изящно лунный свет обрамлял черты молодого поэта. Словно скульптура, созданная умелым мастером, он смотрел вдаль, не шевелясь. Его профиль и взгляд томных глаз, который приковывал своей усталой грустью, заставил её подумать, что с него можно было писать портеры. — Владимир… — решилась она прервать молчание. — Я слушаю, Татьяна. — Не против Вы, если я задам один вопрос? — Конечно, — Ленский повернулся к ней. — Как думаете, сердце может лгать? — Сердце? — задумался он. — Сердце никогда не лжёт. Пожалуй, оно бывает только слепо. — Вот как, — удивилась Татьяна. — Представьте: чувства — лезвие, но ранит ведь больнее кинжала. Остриё вонзается в самое сердце, и бьётся оно в агонии до последних сил. Сколько ещё ударов оно сможет пробить? А точнее, сколько ударов требуется, чтобы остановить его? — По всей видимости, одного достаточно, — пробубнила она. — Сердце потихоньку слепнет, но оно никогда не лжёт. — А Ваше сердце? — Кажется, словно оно уже совсем ослепло, а я, дурак, ему позволял, — хмыкнул он. Татьяна видела, как задрожали его руки. Мороз неприятно жёг кожу, ведь они оба решили скрыться от глаз любопытных гостей, совсем позабыв накинуть что-то потеплее, нежели вечернее платье или парадный костюм. Но сейчас вовсе не ледяной ветер или метель были причиной их дрожи. Юные сердца, которых на миг предали, тянуло друг к другу с невероятной силой. И как это объяснить, увы, никто не знал. — А Вы? Почему же оказались здесь? — А я… — Позвольте угадаю, Ваше сердце впервые начало слепнуть? Ответом лишь прозвучал тихий вздох, но юноше и не нужно было слышать слов. Он обо всём прекрасно знал, так как лицезрел это ещё на именинах. — Не волнуйтесь, все раны быстро заживают, — Ленский полностью развернулся к девушке, но та, смущаясь, опустила голову, и волосы закрыли её горящие щёки. В чём была причина того — она сама не понимала. — Если не позволять кому-то всё больше ранить, то, поверьте мне, Татьяна, Вы забудете о ранах. — Но это ведь так сложно и так… — дворянка замялась. — Больно? — Верно. — Вы сильная девушка, Татьяна. У Вас очень красивые и сердце, и душа. Извините, Боже, — он тихо рассмеялся, так нежно, по-доброму, что она почувствовала, как мурашки покрыли всё её тело. — странно, что я не говорил Вам об этом раньше. Юная особа замерла, будто не дыша. Что-то заныло в груди, и ей захотелось забиться в слезах ещё сильнее. В мыслях она молвила: «Не правда. Сердце, кажется, прямо сейчас мне лжёт». Но её мысли прервал вопрос: — Вы плачете? — Ох, что вы, нет. Девушка наспех утёрла мокрые от слёз щёки. — Эти чудесные глаза не должны плакать из-за того, кто не достоин их любви. Ленский, сам того не осознавая, перехватил её руки, которыми она пыталась избавиться от слёз. — Послушайте, Ваше сердце и правда красиво. Оно умеет любить. Но, прошу, не утопайте с головой в этих чувствах. Они могут и погубить. Юноша, наклонившись, поцеловал тыльную сторону её ладони и вложил туда сделанный им самим бумажный цветок. — Так странно, — вновь признался он. — Вы не та, кто будущая мне жена. И я не тот, кто пред алтарём поклянётся быть Вам мужем. Но почему тогда так безвозвратно тянет к Вам? И он ушёл, исчез, как призрак среди ночи, пробормотав лишь напоследок: — Прощайте. Январская ночь, которая часто приходит к юной даме во снах, медленно начала таять. Татьяна осела на пол. Кожу ладони, где молодой поэт оставил поцелуй, окатил жар. Когда кошмар растворился, она открыла глаза, увидев, что вновь заснула у могилы. Шёл дождь. Грязь испачкала подол платья. Щёки девушки горели. Губы были искусаны, а глаза вновь наполнены слезами. Татьяна покрутила в руках бумажный цветок. Рукопись на нём расплывалась. Но она всё равно могла прочитать фразу, которую уже запомнила наизусть: Я любил, или, быть может, Лишь Купидоном ослеплён. Но не до этого, пока вы рядом, Татьяна, свет моих очей. Так не должно быть, я ведь знаю. Но сгораю я пожаром, Когда опять и сердце, и душа Так тянет к Вам. — Сложно, наверное, любить поэта, — девушка встала. — Знаете, Владимир, кажется, Вы были правы. Сердце не умеет лгать.