Часть 1

      Он снял номер в одной из гостиниц Лоуренса. Действовал механически, слепо, едва отличая реальность от полыхающего на сетчатке видения. Младший сын тихо сопел, устроив голову на сгибе локтя, старший молча цеплялся пальцами за штанину. Не ныл, не плакал. Просто смотрел на мир пустыми глазищами и постоянно пытался дотронуться до Сэма. Проверял, что ли.       Оказывается, горе глушит. Хуже, чем мешком по затылку, ей-Богу, хуже, чем бесконечный набат в висках.       — Сэр, вот ваша сдача, держите, — девушка за регистрационной стойкой неловко улыбается, возвращая больше половины безоглядно отданных денег.       На двери черной линией змеится трещина, стены светлые, с больничным привкусом. Кроме трещины все идеально. Стерильно до зуда в зубах. Лестничный пролет между свежевыбеленными стенами кажется дорогой на Голгофу, по руке, затекшей под теплой тяжестью шестимесячного сына, крестом расползается колючий холод. В комнате две кровати, застеленные голубыми покрывалами, почти в цвет вязаного пледа, в который укутан Сэм. Он аккуратно укладывает возле подушек свернутый кокон, внутри которого розовеет безмятежно спокойная мордочка младшего сына. Несколько секунд наблюдает, склонившись, как Сэмми умильно причмокивает губами во сне, и с трудом давит в груди дикий, звериный вой.       Потом его оттесняют. Дин, о котором он на мгновение успел и вовсе позабыть, слабо, как щенок, тычется ему в бедро, пытаясь сдвинуть в сторону. Джон послушно отходит, неожиданно поражаясь, каким взрослым по сравнению с Сэмми кажется его четырехлетний сынишка.       Дин карабкается на кровать, усаживается рядом с братом, заботливым жестом, явно подцепленным от Мэри, вытирает ему заслюнявленную щеку. Поднимает глаза на отца. Джон ждёт вопросов, слез, истерики — чего угодно. Но старший лишь коротко качает головой и укладывается рядом с Сэмом, прикрывая его рукой.       И впервые с самого пожарища Джона накрывает не горе, а страх. Молчание Дина теперь не кажется чем-то благословенным, оно пугает до чёртиков, до мягкости в ватных ногах.       — Дин, мамы больше нет, — хрипло шепчет он, лишь бы сын прекратил эту давящую на уши пытку тишиной.       Дин молчит. Глаза у него огромные и испуганные, но совершенно разумные. Он кривит губы, под веками быстро наливается изумрудный блеск. Потом судорожно вздрагивает мальчишечья спина. Сын оглядывается на брата и глушит всхлип, слабо мотает головой, словно отказываясь верить. Джон рывком бросается к нему, обхватывает руками, крепко притискивает к себе, ощущая крупную дрожь под ладонями и теплеющую сырость на рубашке. У него самого слёз нет, только сухость в груди, словно там поселилась потрескавшаяся от пламени пустыня.       Сын плачет невыносимо долго, потом затихает, словно задремывает, пригревшись в отцовских объятиях. Джон сидит ещё несколько минут, укачивая его и вдыхая запах мокрых от пота волос. Встаёт, удерживая мальчишку одной рукой, другой откидывая одеяло и поправляя подушку. Дин дёргается от неловкого положения, извивается ужом, вынуждая выпустить его на кровать, и ползком добирается до Сэма, снова укладываясь рядом. По-прежнему молча мотает головой, словно пытаясь объяснить отцу, что даже с места не сдвинется.       У Джона, ещё вчера со смехом слушающего рассказы жены о Сэмми — любимой игрушке Дина Винчестера, внезапно что-то хрупает под сердцем, проливаясь в желудок обжигающей кровью.       — Да, Дин. Нам нужно защищать Сэма. Ты прав. Это самое важное. Ты будешь защищать Сэма, а я буду защищать вас. Хорошо?       Сын серьезно кивает. Джон чувствует — в его ребёнке что-то сломалось. Умерло и родилось заново, но уже другое. Джону страшно. Но вместе с тем он будто ощущает рядом чье-то плечо. ***       У Сэма её глаза, неясные, бликующие. При свете болотно-зелёные с золотистой искрой, в темноте карие, почти сливающиеся со зрачком. Призрак Мэри висит за плечом, отчего смотреть на детей почти физически больно.       Дин по-прежнему молчит, ни на шаг не отлипая от брата. Миссури присматривает за ними, ненавязчиво вмешиваясь в смешные попытки старшего ухаживать за младенцем.       Со смерти жены проходит два невозможных месяца, но ему все ещё кажется, что даже время должно замереть в скорби. Однако миру плевать, и внезапно он вспоминает, что Дину уже идёт шестой год, и ждать никто не собирается.       По вечерам Миссури читает его сыновьям вслух «Хоббита», Дин гипнотизирует глазами страницы, не отпуская руки Сэма. Сам Джон тоже не отлипает от книг, в собственной ярости выплавляя решимость убить, изничтожить, сжечь в пепел ту тварь, что посмела отнять у него Мэри. Несколько раз он пытается разговорить сына, но тот молчит с упорством пленённого солдата, и это и пугает, и злит, потому что Джон теперь ненавидит страх.       — Что с тобой, черт возьми?! — однажды кричит он, не выдержав, отчего мальчишка пятится и впечатывается спиной в стену, — Что с ним, ты, ведьма, отвечай немедленно!       Гадалка оттаскивает его в сторону, в коридор, бесцеремонно отвешивает затрещину и приказывает заткнуться.       — Он здоров, мог и раньше спросить, если не понимал. Посттравматический синдром, слышал о таком? Это неудивительно для ребенка, у которого какое-то чудовище убило мать!       — Да он не знает о чудовище, я не говорил, — недоуменно хрипит Джон, — Я говорил про пожар.       — Знает. Он уверен, что чудовище забрало маму, ты его ищешь, а ему нужно защищать Сэма. У тебя умный парень. Даже слишком умный, — она понижает тон, словно успокаивая его, — Он справится. Все будет хорошо.       — Да, — медленно говорит Джон, — Да, прости. Спасибо. Я пойду к себе.       Миссури смотрит на него, как на последнего идиота:       — Не к себе, а к сыну.       — Не могу. Мне нужно прийти в себя. Присмотри за ними… Пожалуйста.       На лице женщины проступает сочувствие, смешанное с укоризной:       — Сегодня утром мне написал Роберт Сингер. Он готов учить тебя. Но что ты будешь делать с детьми? С Сэмом?       — С детьми? — недоумевает Джон.       — Охота, болван, это не шутки. Ладно, я думаю, Джим Мерфи не откажет тебе в помощи. Он отлично поладит с твоими ребятишками.       — Это ещё кто?       — Пастор. В Голубой земле, Миннесота. Если ты решил стать охотником, мальчиков придется оставить там. ***       Дорогу сыновья перенесли спокойно. Во всяком случае, Дин молчал постоянно, а Сэмми если и хныкал, то негромко и с перерывами, не вызывая утомления и лишь слегка раздражая. Терпимо. Большую часть времени они тихонько гремели какими-то игрушками на заднем сидении — Дин вечно таскал их с собой — и младший, не смолкая, счастливо лепетал невесть что на своем смешном, птичьем языке. Что-то особенное. Предназначенное для них двоих.       Толком объяснить, отчего пятилетнему мальчишке больше всего на свете нужен и интересен младший брат, Джон не сумел бы, но мог с уверенностью заявить, что это очень и очень удобно. Сэмми, с недавнего времени ставший непривычно общительным, при виде Дина начинал сиять, словно ясно солнышко. Тянулся к нему руками, отдавал игрушки, снова забирал их, пытался что-то объяснить, захлебываясь непривычными звуками. Для обозначения брата в его словарном запасе было категорично-восторженное: «И-ин!», видимо, подхваченное у Миссури, имевшей привычку растягивать гласные, подзывая к себе мальчишку. Своим постоянным молчаливым присутствием Дин невольно обеспечивал им всем огромную долю спокойствия. Даже истерики, неизбежные для малышей, проходили без излишних разрушений — старший сын с потрясающим равнодушием выдерживал напор звука и в конечном итоге утихомиривал страдальца. Поразительно для ребенка.       — Мир вам, — пастор Джим по-доброму улыбнулся, принимая на руки Сэмми и тут же замолк, наткнувшись на хмурый взгляд Дина, — Не переживай, сынок, здесь никто не тронет твоего брата. Господь охранит от любого зла.       Джон поразился тому, как быстро этот человек подобрал верные слова, раскусив самый болезненный страх его старшего сына. Дин ещё с минуту побуравил взглядом крест и витражи с сияющими ликами, а потом едва слышно выдохнул, не расслабившись, но словно что-то решив для себя.       Потом, за обедом, когда Джон и Джим наконец перешли с ненавязчивого прощупывания на дружескую беседу, его тихий голос впервые за два чертовых месяца молотом взломал тишину, разбросав клочьями устоявшееся равновесие.       — Господь не спас маму, потому что спасал Сэмми? Мама всегда перед сном просила, чтобы нас хранили ангелы. Неужели им было трудно хранить ещё и её?       Джон с трудом сглотнул застрявший в горле комок. Джим коротко и тоскливо сжал губы, явно готовясь к привычному для пастора разговору.       — Ангелы хранят всех, Дин.       — Они не спасли маму.       — Ты же сам сказал, что они спасли Сэма, — наконец выдавил Джон, — и тебя.       — Да. Но если бы я был Богом, я бы спас всех, — забавно нахмурившись, заявил Дин, — Поэтому я буду защищать Сэмми. Вместе с ангелами. ***       — Как они? — спрашивает Джон, не затрудняя себя приветствиями. Это все подождёт. Полгода прошло. Полгода. Сердце покрыто хрустящей коркой бурой крови и засохших слез.       — Все в порядке, — Джим Мёрфи улыбается, тепло и искренне, — Дин уже читает. Все порывается вслух, для Сэма, ему так проще. А тот бегать наловчился, глаз да глаз…       У Джона резко пересыхает в горле. Темнеет перед глазами и шумит в ушах. На мгновение. Потом он вновь слышит пастора.       — …говорит потихоньку, — бодро заканчивает отчёт Джим, — Ты сам-то в порядке? Выглядишь не очень.       Первый шаг, первое слово, первая прочитанная книга. Что ещё прошло мимо, утерянное безвозвратно? Что ещё досталось не ему, а этому полузнакомому человеку со спокойным, безмятежным лицом? Ненависть к твари, лишившей его жены, счастья, дома привычно полыхает перед глазами. Нет, он сможет. Назло всему. Он заберёт сыновей, обучит их, и вместе они справятся.       Он их не потеряет.       Неловкий детский топот прорезает неприятную тишину. Дин, взъерошенный, ощутимо подросший, сломя голову несётся у нему, удерживая в охапке кряхтящего брата.       — Па-апа!       Джон едва успевает выхватить Сэма, прежде чем у него на шее повисает полузабытая тяжесть, цепляясь руками за воротник куртки. Господи, ну и вырос. А младшенький и вовсе на себя не похож: пропала младенческая пухлость, на мордашке написана совершеннейшая растерянность, в глазах практическое отсутствие узнавания. Сэмми коротко хнычет, морщась от снежинок, слетающих с куртки ему на лоб. Дин тут же дёргается, выкапываясь носом из глубин толстого вязаного шарфа, изворачивается полузабытым скользящим движением:       — Сэмми, это папа. Он приехал. Это наш папа!       — Апа? — переспрашивает сын, и тянется ладошками к брату, — Дин! Джон чувствует, как что-то горит под веками. Не спуская мальчиков с рук, он проходит в церковную пристройку, по пути пытаясь надышаться запахом трав, исходящим от их волос. Старший что-то ещё говорит, не замолкая ни на мгновение, но Джон даже не пытается вникнуть в смысл, просто наслаждаясь этим, как самой прекрасной музыкой. Словно осколки мирной жизни на мгновение оттесняют и затуманивают избранный им путь.       Но потом ярость вспыхивает вновь. И сидя на кровати рядом с Дином, наблюдая, как он непринужденно управляется с братом, Джон думает не о судьбе бременских музыкантов, а о том, хватит ли его сыну сил, чтобы спустить курок, защищая Сэма. ***       — Дин! — кричит Бобби, бросая на Джона досадливый взгляд, — Дин, иди сюда!       Сын засел наверху, за столом прямо возле лестницы, отчего сквозь щель видна его пятка в ярко-красном носке.       — Не пойду! — цедит сквозь зубы он, — Я никуда отсюда не уеду.       — Дин, может я смогу помочь?       — Сам р-разберусь! — шипение переходит в рык, в таком состоянии мальчишку лучше вообще не трогать.       Джон порывается что-то сказать, но Бобби коротко мотает головой, подзывая его выйти.       — Никуда вы не поедете, — уверено шепчет он, — Дай парню ещё неделю, пусть он всем покажет, на что способен.       Господи, ну что за безумие!       — Бобби, мы должны ехать. Там люди гибнут, а мы тут будем ждать, пока восьмилетки в школе не закончат математический турнир?       — Я поеду один. Позвоню Калебу, он меня подстрахует. Понимаешь, ты, охотник чертов, что твой сын хочет тебе, — тебе, усёк? — доказать, что способен побеждать.       — Предлагаешь мне на недельку закрыться у тебя дома и начать садить цветочки? — Джон язвит, его тянет в драку, как на наркотики, вернее, он с необъяснимой ясностью понимает, что неделю безделья наедине с сыновьями не выдержит. Слишком больно.       — Да хоть боярышник поливать! — шипит Бобби сквозь откровенный мат, — Хоть огурцы засаливать.       Минуту они просто смотрят друг другу в глаза.       — Оставайся ты. Я сам позвоню Калебу, — вдруг неожиданно для самого себя сдается Джон, — Но учти, никакого боярышника.       Старый охотник неохотно кивает, и по лицу его проскальзывает странное выражение: смесь сочувствия, злости и гордости за собственное терпение.       На привычном языке оно называется «Так бы и врезал». ***       После истории со штригой Джон едва говорит с сыном, потому что не знает, что тут вообще можно сказать. Он гоняет его по двору до седьмого пота, лишь бы научился, понял, врос самой сутью в простую мысль, что от правильного исполнения приказа зависит жизнь Сэма. Кажется, что собственная судьба волнует Дина куда меньше, и потому Джон без колебаний давит на абсолютно действенную кнопку. Ему страшно за них — своих мальчишек — без которых его собственное существование утратит последние капли счастья, оставив место только для мщения и злобы.       Он замечает, что после его долгих отсутствий сыновья уже не бегут прыгать ему на шею, но едва ли придает этому значение, объясняя все долгожданным взрослением. Он привыкает, что Дин готовит завтраки, забирает Сэма из школы и помогает ему с уроками, он почти забывает, что раньше, безнадежно давно, счастливые мальчишки с гордостью приносили ему тетрадки с оценками и корявые картины с уроков рисования. Зато он заботливо, на память, прячет первый сработанный Дином ствол, записывает в дневник дату первой его охоты, и тихо радуется, что Сэмми пока ничего не знает, и ему не нужно ни о чем говорить.       Странная коллекция, порой думает Джон, дурная расстановка приоритетов, но работа… Новые дела неизбежно висят на горизонте, и они ощутимее, чем едва заметный холод, поселившийся рядом с ними, присосавшийся щупальцами с машине и не желающий никого отпускать.       — Вы в порядке? — иногда неловко начинает он разговор по душам, — Все хорошо?       Сэмми, ясное солнце, тут же лезет обниматься, и Джон буквально тает, потому что от этого легче, ощутимо спокойнее и проще. Не нужно ничего объяснять.       Дин обнимает иначе, суховато и неловко, с каждым годом все реже и реже.       — Да, пап, — отмахивается с улыбкой, — Все нормально.       Фальшиво, по неправильным нотам. Джон видит его восхищение и любовь, это греет, но вот полное отсутствие доверия напротив, гложет душу змеиным ядом. И потому в машине проще включить кричащий рок, забивающий басами мысли, чем думать о том, куда ведёт их избранная дорога. ***       Когда Джон решает рассказать Сэму все и по глазам сына понимает, что Дин не сдержал слово, он чувствует не злость, а облегчение. Так намного проще говорить, и он обнимает младшего, просто наслаждаясь ощущением исповеди, очищая душу перед ребенком, никогда не видевшем тот кошмар, что довелось пережить ему.       Сэму девять, а в комнате в шкафу сидит полтергейст, и Джон кажется, что это хорошая тренировка, хорошая дата, чтобы вновь записать в дневник.       Первая охота, первый выстрел. Начало полноценных тренировок с младшим сыном здорово бьёт по хрупкому семейному равновесию. От Дина ему доставалась полная самоотдача, от Сэма же — ощутимое желание закончить и вернуться к родным и любимым книгам.             Младший хочет жить и учиться. Он не понимает, что смерть уже стоит у них за спиной, и выбора нет. Никак нет и не может быть.       Джон чувствует, что Сэмми, его Сэмми, ускользает сквозь пальцы. Он впервые смотрит пристальнее, и замечает, какой болезненной связью оказываются сцеплены его сыновья. Они ругаются постоянно, говорят миллион слов, не имеющих никакого значения, но все равно неизменно остаются рядом. С тычками в бок, с дурацкими шуточками, с вросшими буквально в кровь братскими ухватками. На секунду растрепать волосы, напрыгнуть и обнять со спины, перекинуться подушками и замереть в напряжении — что скажет отец?       В душе накоплена ярость, и злиться давно становится привычкой, особенно когда голову благословенно мутит алкоголь, не оставляя ни боли, ни страха, ни обиды.       Когда он в очередной свой приступ пьяной сентиментальной наблюдательности замечает, как старший сын прикрывает младшего, словно опасаясь невесть чего, ему становится больно. И он исчезает на недели, вымещая отчаяние в прекрасном ощущении охотничьей удачи, правильности и незыблемости собственных действий.       Так проще. Он отомстит за Мэри.