Trauerfeier

Пальцы Клауса замерли над клавишами пианино, будто он вот-вот совершит преступление. Кто знает, что взбредет в голову министерству в следующий раз. Говорят, в скором времени могут даже запретить плакать, так может дальше последует запрет думать о погибших и арестованных? Преступники и предатели родины должны кануть в забвение навсегда, не так ли? Клаус хорошо запомнил тот день. Они с Марией как раз ждали автобуса, когда бугай-полицейский, не церемонясь, выводил Якова Манишека из здания. Соседа они больше не увидят: это стало понятно сразу. И это была лишь верхушка айсберга, кульминация трагедии, свалившейся на когда-то счастливую семью Манишек. Казалось бы, как обычная машина сбора крови может разрушить семью? Луиза и её сын отправились в бега, лишь бы избежать её. «Ген предателя» — смог разобрать Клаус из пьяных бормотаний Якова. Что случилось с ними дальше, Клаус не знал. Может, их все же поймали и отправили в лагерь, или они искали помощи в дурном месте — во всяком случае, они уже не вернулись, а Яков Манишек изменился навсегда. Самое жуткое — они с Марией и словом не обмолвились о произошедшем, ни после исчезновения Луизы и Маркуса, ни после ареста Якова. Они просто продолжили свой день, как ни в чем ни бывало. Отработали, вернулись домой, поужинали, легли спать: все как обычно. Но все чаще Клаус лежал без сна: мысли его сами собой возвращались к Манишекам. Он ужаснулся собственному спокойствию, и не мог не задаться вопросом, будут ли его соседи так же спокойно продолжать свои будни, если и он попадёт в мясорубку системы? Мария? Она, конечно, будет плакать по нему, даже если к тому моменту это действительно запретят. Что же до Якова и его семьи… Не осталось никого, кто помнил бы о нем что-то хорошее. Ранеки, например, предпочли делать вид, что он всегда был таким, а его жена и ребёнок никогда даже не существовали. Прочие соседи приехали уже вместе с новым управляющим, и, конечно, ни о чем не догадывались. (У них же гены предателя, не так ли?) Оставались лишь воспоминания Клауса, который прожил с Манишеками на одном этаже достаточно долго. Насчёт Марии он не был уверен — он чувствовал, что она так и не простила Манишекам истории со Златой. Да, их вины в её смерти не было: Гектор Медина смог узнать личность ее настоящих родителей когда было уже слишком поздно — но материнское сердце редко бывает объективным. Понимая её боль, Клаус решил не донимать ее. Тем более, что рано или поздно пришлось бы упомянуть и мысли о возможности собственного ареста. Нет, это только сильнее расстроило бы её. Но чем дольше он думал, тем больше ему казалось, будто рядом с ним маячили призраки соседей, не собираясь уходить. И Клаус решил, что должен, отдать хоть какую-то дань уважения Манишекам, чтобы успокоить этих «призраков», на деле же — его собственную совесть. Поминки ведь устраивают не для умерших, а для живых? Идея пришла сама собой. Один раз, когда Клаус оказался дома раньше Марии — она задержалась в школе на каком-то патриотическом мероприятии — глаза его упали на пианино, и он сразу понял, что должен был сделать. Якову бы это точно не понравилось, подумал Клаус, садясь за инструмент. Старому Якову так точно. Он точно стал бы ворчать и требовать остановиться немедленно. Не со зла, конечно. Клаус улыбнулся и поднял крышку пианино. Он начал играть. Ничего определенного, простая импровизированная мелодия. Возможно несколько корявая, несовершенная, но Клаусу понравилось именно так, ведь именно несовершенность напоминает ему о соседях, их жизнях, да и обо всем их несчастном доме в целом со всеми его сломанными судьбами. Да, так было правильно. Неожиданный скрип двери застал Клауса врасплох. Пальцы остановились на клавишах, и грубый, глухой аккорд моментально заставил нарушителя выдать себя. — Ой, черт! — по паникующему голосу Клаус узнал сына нового управляющего. Повернувшись, Клаус действительно увидел его в дверях собственной квартиры. — Дверь была приоткрыта! Я клянусь! — с ужасом в глазах он отступил на шаг назад, выставив руки перед собой, будто Клаус собрался его убивать. . — Извините, пожалуйста. Клаус улыбнулся: подростки все же такие смешные! Ситуация действительно выглядела двусмысленно, однако Клаус и не подумал, что Патрик внезапно решил пойти по стопам отца. Хотя бы потому что чтобы открыть дверь ему понадобились бы ключи, которых в руках у подростка, конечно, не было. — Всё в порядке, Патрик, я тебе верю. Тебя ведь привлекла музыка, я полагаю? — Ну да, — пробормотал он, отведя глаза в сторону и покраснев, как помидор. По неловким жестам Клаус сообразил, что Патрик очень хочет спросить, что же он играл, но неловкость ситуации не давала ему этого сделать. Клаус решил аккуратно подвести его к нужному вопросу. — Не удивлюсь, если правда не плотно закрыл дверь. Признаюсь, если я увлекаюсь, то часто ничего вокруг не замечаю. — Чем же вы так увлеклись? — будто делая одолжение, спросил Патрик, но в голосе его слышались облегчение и благодарность. Клаус заговорил после короткой слегка неловкой паузы. Это даже не было связано с сыном управляющего, или тем что ему самому казалось, будто он делал что-то постыдное или запрещённое. Просто в последнее время Клаус ловил себя на досадной привычке кратко обдумывать стоит ли говорить что-то или нет. И пускай он каждый раз, преодолевая раздражение на самого себя все же говорил, не собираясь молчать или скрывать свою точку зрения, он не мог не задаться вопросом, наступит ли момент, когда он промолчит и предаст себя. — Так получилось, что ты подслушивал мою небольшую траурную церемонию. — Траурную? Это по кому? — не то мальчик расслабился, не то удивление заставило его забыть стандартное подростковое правило общения со взрослыми номер один: всегда вести себя так, будто ничего «взрослое» ему не интересно. Клаус кивнул в сторону двери, намекая на простоявшую совсем недолго пустой соседнюю квартиру. — Якова Манишека, — Клаус засомневался, стоит ли упоминать его семью, с которой мальчик не успел познакомиться. Патрик удивился ещё сильнее. — Его? Он показался мне, — Патрик едва заметно нахмурился, подбирая слово. — не особенно приятным человеком? — По твоему мнению «неприятные люди» не заслуживают памяти? — Клаус не мог сдержаться и не поддеть его. — Нет! То есть… Просто я не думал, что вы были… Ну… Друзьями? — Мы и не были. Более того, вполне могу допустить, что он меня ненавидел. — Да он всех ненавидел, разве нет? — о да, Яков успел продемонстрировать свой новоявленный цинизм всем новым обитателям дома, создавая о себе вполне красноречивое и полное первое впечатление. — Верно. У него были на это причины. — А у кого их нет? — хмыкнул Патрик. И ведь мальчик был абсолютно прав — у кого в их стране не было причин ненавидеть все и всех? Многие, если не каждый, потеряли кого-то или что-то, а те, кому повезло пока все сохранить, каждый день рискуют остаться без ничего. Семья Клауса не исключение: дом, работа, Злата — все кануло. Они с Марией — единственное, что осталось друг у друга, и что спасало от погружения в отчаяние. Нужно ценить то, что у тебя есть — говорят, и в этом есть своя правда, но когда перед твоими глазами было предостережение, возможно, отражение твоего собственного будущего в лице циника с погибшей душой, трудно не задуматься, что стало бы с тобой, если бы ты потерял все. Что стало бы с твоей женой, если бы она осталась одна. Да, Клаус прекрасно мог понять Якова, возможно, слишком хорошо. А где понимание — там и сочувствие. — Так что, вам его… жаль? — будто подытоживая мысли самого Клауса спросил Патрик. — Да, — возможно, «жаль» и не слишком правильное слово, но Клаус решил не придираться. — Но он же попался на наркотиках! Сам виноват, разве нет? — Я не пытаюсь его оправдать, но и осуждать не хочу. Я долго знал его, знал я и то, как он дошёл до жизни такой. И окажись я на его месте, кто знает, как я бы поступил, — более того, и Патрик мог бы оказаться на месте Якова, и его отец или мать — любой. Но говорить об этом Клаус не стал. — Поэтому… Мне показалось правильным хоть как-то почтить его память… Всей его семьи, если быть точнее. У него ведь она была, знаешь? — Нет… Я как-то не задумывался об этом. — Всё в порядке, тебе наверняка никто о ней не рассказывал. Досадная привычка этого дома — никогда не говорить об… Ушедших. — Трудно представить, что у таких людей может быть… Семья… — Жена и сын, — разум напомнил ему и о дочери, но о ней Клаус умолчал — слишком болезненная рана. — Луиза и Маркус. Не знаю, что с ними стало, лишь подозреваю, его… Связь с наркотиками как-то связана с ними. — Ага, — Патрик усмехнулся, кажется, сделав какие-то свои выводы. Все еще настроенный скептически, он все же смягчился. Клаус был уверен, он — мальчик умный, поймет все сам, когда настанет время. Если ему повезет — даже без потерь. — Но я все же был бы осторожнее, а то, — он выразительно стрельнул глазами в сторону лестницы на первый этаж. Намекал на своего отца? — Кажется, пока я не делаю ничего запрещенного, — Клаус улыбнулся. — но спасибо за заботу. Воцарилось неловкое молчание. Патрик, кажется, не знал куда себя деть — поддержать разговор? Попрощаться и уйти? И снова Клаус пришёл ему на помощь. — Если у тебя есть время — и желание, конечно — можешь остаться и послушать. — Ну ладно, — Патрик усмехнулся и закатил глаза, показывая, что все еще считает ситуацию дурацкой, но в квартиру зашёл. — Дверь только за собой закрой, пожалуйста. Бормоча извинения, мальчик спохватился, захлопывая за собой дверь. Клаус улыбнулся. Он не ожидал слушателей, но, возможно, так будет только лучше. У Штейна младшего сложилось своё представление о Манишеке, и не Клаусу было его менять. Но люди вроде Патрика давали надежду на будущее — именно то, чего им всем сейчас не хватало. Может, хотя бы его поколению выйдет сохранить душу и построить лучшее будущее хотя бы для своей семьи. Но это все — туманное будущее. А пока — пусть играет музыка.