Часть 1

Северус не помнил, когда всё это началось. Он помнил только то утро — то странное, тихое утро, когда проснулся чуть раньше рассвета. Тусклый свет пробирался сквозь щели старых штор, отбрасывая на стены едва заметные тени. Было прохладно, но он чувствовал тёплое прикосновение — нечто, что грело сильнее любого одеяла. Она спала рядом. Её волосы рассыпались по подушке, тяжёлой волной сползая с плеч. Косы больше не было — лишь тонкая, едва заметная ниточка у самых концов напоминала о ней. Часть прядей мягко закрывала лицо, и он не мог его разглядеть. Ему не нужно было. Достаточно было просто знать: она здесь. Северус должен был признать — ему нравилось это чувство. Не просто видеть, как кто-то спит рядом, а именно она. Тихий ритм её дыхания сливался с его собственным, и в этой простой, почти нелепой симфонии было что-то… правильное. Он не знал, как описать это. Возможно, и не хотел. Он думал, что привык к одиночеству. Но оказалось, что нет. Оказалось, что одиночество — это когда просыпаешься, а рядом пусто. Раньше она приходила к нему во снах. Сначала он думал, что это кошмары. Странные, навязчивые образы, всплывающие из темноты его подсознания. Более пяти лет. Пять лет он верил, что её силуэт в его снах — всего лишь отголосок чего-то тревожного, тень, след прошлого. А потом он увидел ее в большом зале и понял, чей образ его преследовал эти 5 лет. Потом время шло, а их пути разошлись. Но теперь, глядя на неё, спящую рядом, он понял, как сильно ошибался. Она никогда не была его кошмаром. Она была его светом. Северус провёл пальцами по её волосам, осторожно убирая прядь с лица, словно боясь нарушить хрупкую магию момента. Её кожа была тёплой под его ладонью, дыхание — ровным, спокойным. Он замер, всматриваясь в черты, которые так долго жили только в его снах. Он не знал, когда страх уступил место покою. Не знал, когда привычка остаться одному стала невыносимой. Он знал только одно: он больше не хочет просыпаться в пустой комнате. Когда спустя время она переступила порог замка, Северус думал, что задушит её своими собственными руками. Слишком много в ней было раздражающего — её взгляд, её слова, её манера держать себя так, будто мир обязан ей вниманием. Она выводила его из равновесия с лёгкостью, с которой другие открывают дверь. Теперь же, когда она спала в его постели, он поймал себя на мысли, что двигается осторожно. Не потому, что боялся разбудить её — нет. Скорее потому, что не хотел разрушить то хрупкое, что возникло между ними. Она пошевелилась, словно почувствовав его движение, и, не открывая глаз, сменила позу. Лёгкая складка на лбу разгладилась, когда она прикрыла глаза рукой, защищаясь от утреннего света, пробившегося сквозь занавески. Северус усмехнулся, тихо, почти беззвучно, сам себе: — Всё-таки ты соня, — шепнул он, позволяя себе краткий момент мягкости. Но взгляд его зацепился за её левую руку. Он замер. Воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Он застыл, как вкопанный, не в силах отвести глаз. Шрамы. Они тянулись от запястья до локтя, уходя выше, скрываясь под тканью одеяла. Они извивались по её коже, будто кто-то, насмехаясь над её чистотой и невинностью, вонзал лезвие снова и снова, оставляя на теле карту боли. Старые ожоги, тонкие, словно резьба, и глубокие, неровные линии. Следы боли, о которой она никогда не говорила. Северус попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Страх? Нет. Ужас. Ужас от того, что он не знал. Не заметил. Не спросил. Он всегда думал, что знает, как выглядит боль. Но он ошибался. Боль была здесь — выгравирована на её коже, спрятана под равнодушными взглядами и дерзкими словами. Она была с ней всё это время, а он и не видел. Пальцы дрогнули, но он так и не дотронулся. Не осмелился. Только смотрел. И в этот момент понял: то, что раздражало его в ней больше всего, — это то, что она держала свою боль крепче, чем он когда-либо держал свою. Северус не мог отвести взгляд. Шрамы на её коже складывались в узор, хаотичный на первый взгляд, но чем дольше он смотрел, тем яснее различал — это были не просто следы боли. Это были руны. И не простые руны, а символы, которые казались частью древнего заклинания, истории, выгравированной на теле вместо пергамента. Линии пересекались, образуя контуры чего-то большего, чем просто следы от лезвия или ожога. Как будто сама боль была вплетена в ткань магии. Он мог поклясться, что их не было раньше. Но когда он видел её руку в последний раз так, чтобы заметить? Если и видел, то всегда мельком. Она носила длинные рукава, почти всегда, и он никогда не задавался вопросом — привычка, особенность стиля. Да и ночью, когда её кожа была так близко, он был слишком увлечён… её глазами, её дыханием, её телом. Он вспоминал, как касался её рук, плеч, не чувствуя под пальцами ничего, кроме тепла и мягкости. Не было никаких шрамов. Он бы заметил, он был уверен. И тут догадка ударила, как пощечина. — Чары… — прошептал он в пустоту. Конечно. Как же он был слеп. Она использовала маскирующие чары. Прятала их. И не от мира, нет — от него. От него. Длинные рукава были всего лишь прикрытием для прикрытия, привычкой для отвода глаз. Он почувствовал, как внутри закипает злость — на себя. Как он мог не заметить? Как мог не спросить? Он проклинал себя за эту невнимательность, за то, что принимал всё как должное. Что с ней случилось? Почему она прятала эти шрамы? Почему… не избавилась от них? Он знал её мастерство в зельеварении, знал, что могла бы стереть их с лёгкостью. Но они были здесь. И если они всё ещё были, значит, так было нужно. Либо они не поддавались лечению… либо она не хотела, чтобы они исчезли. Он вглядывался в эти рубцы, словно пытаясь прочесть историю, написанную на языке, которого не знал. И чем дольше смотрел, тем больше понимал: это были не просто шрамы. Это была память. Печать. Клеймо, возможно, но не внешнее — внутреннее. Она носила их, потому что не могла отпустить то, что за ними стояло. Он сжал кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы не разбудить её. В горле стоял ком, тяжёлый, как свинец. — Почему ты не сказала? — тихо, почти беззвучно вырвалось у него. Она спала, не зная, что её секрет больше не скрыт. А он сидел рядом, раздавленный тем, что не заметил раньше. Северус не смог удержаться. Он знал, что не должен, но всё-таки рискнул. Его пальцы медленно, почти неуверенно, скользнули к её руке, касаясь холодной кожи, исписанной шрамами. Он провёл подушечками пальцев по самому бледному — старому, почти стертому временем рубцу. Он узнал эту руну. Магический символ, выгравированный на латыни. Unio. Единение. Он нахмурился, не понимая, что это значит. Руны обычно не оставляют на теле без причины. И уж точно не такие. Лёгкая, безрадостная усмешка дрогнула на его губах. Он вспомнил себя в юности — как разглядывал своё тело, отмечая каждую линию боли, каждый шрам, каждый след от дуэли или несчастного случая с зельем. Он был глупцом. Если бы кто-то тогда сказал ему, что однажды он будет сидеть рядом с кем-то, чьё тело покрыто шрамами так, что его собственные казались бы лёгкими царапинами, он бы только фыркнул. Но вот он здесь. Её рука — мозаика боли и тайн. Десятки, сотни тонких линий, тонких рубцов, будто чья-то жестокая рука вырезала на ней историю, которую она хотела забыть… или запомнить навсегда. Он касался каждого шрама осторожно, почти благоговейно, будто проверяя, действительно ли это правда, а не игра света. И именно в этот момент она вздрогнула. Резкое движение — и её рука исчезла из-под его пальцев. Она резко села, глаза раскрылись, будто сна никогда и не было. В её взгляде — замешательство, страх, злость. Она тут же спрятала руку под одеяло, словно это могло стереть то, что он уже увидел. — Что ты делаешь? — её голос был хриплым, отрывистым. Северус не ответил сразу. Он просто смотрел на неё. На её лицо, на нахмуренные брови, на зелёные глаза, сверкавшие, как осколки стекла в темноте. Он не знал, что сказать. Какие слова могут выразить то, что застряло у него в горле? Как спросить? Почему ты прячешь их? Кто тебе это сделал? Почему ты не сказала? Но слова не приходили. Она сидела перед ним, не заботясь о наготе, не думая о том, как её тело выглядело в этот момент. Она прятала не свою уязвимость. Она прятала руку. Руку со шрамами, будто именно они были её самой страшной тайной. Он наконец заговорил, голос дрогнул едва заметно: — Кто это сделал? В её глазах мелькнула тень. Не страх — нет. Скорее гнев. Она прикусила губу, но не ответила. Просто смотрела на него так, будто он нарушил нечто священное. — Почему ты прятала их? — спросил он тише. Молчание. Только звук их дыхания наполнял комнату. Северус хотел сказать ещё что-то, но понял — это не тот случай, когда слова имеют значение. Здесь, между ними, было нечто большее, чем вопросы и ответы. И, возможно, она никогда не скажет ему правду. Но он уже знал достаточно. Он видел. И теперь это было важно. Слова застряли у него на языке, готовые вырваться, растоптать это напряжение, разрушить тишину, что нависла над ними, словно заклинание. Но она опередила его. — Тебя это не касается. — выплюнула она, будто каждое слово было ядом, который она больше не могла удерживать внутри. Её голос был острым, как лезвие, но за этой резкостью скрывалось нечто другое — страх, боль, что она не хотела показывать. Это было не просто отвращение к его любопытству. Это был барьер, стена, возведённая из слишком многих воспоминаний, чтобы её можно было так просто разрушить. Северус хотел что-то сказать, но она уже двигалась. Резко, грубо, с бешеной энергией человека, который не хочет быть пойманным, не физически — эмоционально. Одним резким движением она призвала одежду, не заботясь о порядке или аккуратности. Мантию накинула, словно броню, не глядя в его сторону. Он вскочил, сердце билось с силой, будто его могли услышать стены. Он хотел остановить её, хотел дотронуться, схватить за руку, за плечо — за что угодно, лишь бы она не уходила. — Подожди, я… — начал он, но договорить не успел. Она исчезла. Просто… растворилась в воздухе. Исчезла с лёгким хлопком, оставив после себя пустоту, почти ощутимую. Перенеслась прямо из его покоев, вероятно, в свои, не оглядываясь, не давая ни шанса, ни объяснений. Северус остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша, вцепившись пальцами в воздух, где секунду назад было её плечо. Пальцы дрожали. Он проклинал себя за то, что не удержал её. За то, что не нашёл нужных слов. Он опустил руку и посмотрел на кровать — смятое одеяло, ещё тёплое от её тела. И в этой пустоте, где ещё минуту назад было что-то настоящее, он почувствовал, как внутри всё сжимается. Почему ты не сказала мне? — хотел он крикнуть, но комната молчала в ответ. Она молчала. Не сдержанная, горькая тишина после ссоры — нет, это была тишина, выстроенная как защита, словно магический барьер, который не пробить ни заклинанием, ни словами. День, два. Она не сказала ни слова, не бросила ни одного взгляда, который можно было бы принять за объяснение. Но она не игнорировала его полностью. Нет. Она была рядом — на занятиях, в коридорах, за общим столом. Она выполняла свои обязанности безупречно: передавала ему книги, реагировала на вопросы студентов, даже мимолётно протягивала ему еду за завтраком, если он просил. Как чужой человек. Как будто ничего не было. Именно это убивало его. Она могла смеяться над шутками коллег, закрывая рот той самой левой рукой, где под манжетами прятались шрамы. Она делала это машинально, и он видел, как её пальцы дрожат в самые неприметные моменты. Он ловил эти мелкие детали — каждый раз, когда её рука тянулась к волосам, к чашке, к перу. И всегда он смотрел на неё, на эту руку, будто взглядом мог стереть то, что видел. Она замечала это. И злилась. Злилась ещё больше. На второй день, когда он больше не мог выносить это молчание, он пошёл к ней с утра. Не думая, не планируя. Он наспех надел рубашку, брюки, ботинки — как угодно, лишь бы быстрее. Его шаги эхом отдавались в коридорах, отражаясь от каменных стен, словно напоминая о собственной глупости. Он стучал в её дверь. Сильно. Кричал её имя. — Открой. Мы должны поговорить! Молчание. Даже не тень ответа. Он ждал. Минуты тянулись, как часы, но дверь так и не открылась. Он ушёл только когда голос сел, а кулаки горели от ударов по дереву. Всё выходные она не выходила из своих покоев. А в понедельник… в понедельник она была там, как обычно. Сухая, собранная, непроницаемая. И всё та же тишина, громче любого крика. Он пытался заговорить с ней снова. После занятий он закрыл за ними дверь, перекрыл пути к отступлению. — Нам нужно поговорить. — его голос был резким, полным сдержанного напряжения. Она посмотрела на него. Холодно. Пусто. — Профессор. — её голос был точным, отточенным, будто лезвие ножа, которым она сама отрезала всё лишнее. — Работа закончена. Я уйду. Он хотел что-то сказать, спросить, удержать её хотя бы словами, но она не дала ему шанса. Повернулась и ушла. Он остался стоять в кабинете, окружённый тишиной, которая теперь была не просто гнетущей. Она была окончательной. Прошла неделя. Неделя этой войны в тишине. Неделя взглядов, которые ничего не говорили. Неделя слов, что застревали в горле, так и не становясь голосом. Северус не выдержал. Он не мог спать. Его покои казались пустыми и холодными, будто магия, наполнявшая их, исчезла вместе с ней. Кровать — не место для отдыха, а испытание. Простыни, которые раньше дарили уют, теперь обжигали кожей отсутствия. Он ворочался, сжимал подушку, засыпая на час-другой, чтобы проснуться в холодном поту. Зелья сна не помогали — его разум отказывался подчиняться, упрямо возвращая мысли к ней. К её руке. К её глазам. К её голосу, который он больше не слышал. Он становился злее. Студенты чувствовали это первыми. Баллы сыпались, как листья осенью, за малейшие ошибки. Недовольные замечания звучали чаще, чем когда-либо. Каждый неверный ответ был, как нож по нервам, хотя дело было не в них. Не в их ошибках. Дело было в нём. Даже Дамблдор заметил. — Северус, мальчик мой, вам нужно отдохнуть. — голос директора был мягким, но в нём сквозила тревога. — Вы слишком много работаете. Северус посмотрел на него с усталостью, от которой не спасали ни острый ум, ни сарказм. Его глаза потемнели от бессонницы, а тень под ними стала постоянным спутником. Он не ответил, только кивнул, словно соглашаясь, хотя внутри всё кричало. Как можно отдохнуть, когда внутри пустота? Когда всё, что ты пытаешься забыть, оживает в ночи? Когда её голос — эхо в голове, а её отсутствие — шрам на сердце? Он больше не знал, как с этим бороться. Не знал, как выключить боль. И ненавидел себя за это. Она ведь просто молчит. Но её молчание оказалось сильнее всех его заклинаний. Сегодня была суббота. Северус всегда ненавидел выходные — слишком много свободного времени, слишком мало отвлечений. Но эта суббота была хуже обычных. Она не пришла на завтрак. Он ждал её за обедом. Напрасно. Он сидел в своём кабинете, окружённый тишиной и грудой эссе, как будто бумага могла заглушить мысли. Он рвал пером страницу за страницей, заливая поля резкими комментариями и злыми замечаниями. Оценки? Он перестал обращать внимание на логику. Те, кто заслуживал «превосходно», получали «удовлетворительно», а те, кто хоть чуть ошибался, скатывались в «отвратительно». Перо скользило по пергаменту с яростью, с которой он хотел бы стереть её молчание из своей головы. — Глупцы, идиоты… — прошептал он, зачеркивая целые абзацы текста. Бедные студенты. За неделю они потеряли более двухсот баллов. Шёпот о том, что профессор Снейп в худшем настроении за всю историю Хогвартса, ползал по коридорам, как змей. Ученики косились на него и старались обходить стороной, словно он был ходячим заклинанием, готовым взорваться от одного взгляда. Сегодня было ещё хуже. Сегодня над ним сгущались мрачные тучи — и не в небе, а внутри. Потому что он не видел её. Не слышал её. Не чувствовал её присутствия. Он не выдержал. Перед обедом он поднялся, почти сбрасывая бумаги с стола, и пошёл к её покоям. Шаги гремели по коридорам, эхом отражаясь от стен, словно сама магия замка прислушивалась. Он стучал в её дверь. — Открой. Тишина. — Нам нужно поговорить. Снова тишина. — Я не уйду, пока ты не ответишь! Но дверь оставалась закрытой, словно замок сам решил встать на её сторону. Она была за этой дверью — он чувствовал это. Чувствовал всем своим существом. Но она молчала. Он стоял там, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Потом развернулся и ушёл, не в силах вынести это молчание, но ещё больше — не в силах уйти навсегда. Вернувшись в кабинет, он посмотрел на гору эссе. Они больше не могли отвлечь. Он взял первое попавшееся, посмотрел на неаккуратный почерк и скомкал лист. Где ты? — пронеслось в голове. Почему ты молчишь? Северус уронил голову на руки. Ему казалось, что если он закроет глаза, то услышит её шаги. Но в ответ была только тишина. За ужином её место осталось пустым, и это разбивало его куда сильнее, чем он готов был признать. Северус не помнил, сколько времени провёл в своём кабинете вернувшись после ужина. Часы потеряли смысл, день смешался с ночью, а тусклый свет магических фонарей только раздражал, напоминая о времени, которое он так бездарно тратил. В какой-то момент он просто устал. Устал смотреть на эти бесконечные свитки, полные детской наивности и глупости. Какой смысл проверять то, что не имеет значения? Бумага не могла заглушить пустоту. Он взмахнул палочкой, и из покоев плавно появилась бутылка огневиски с тяжёлым стеклянным стаканом. Без колебаний он налил янтарную жидкость, наблюдая, как она медленно стекает по стенкам, создавая иллюзию тепла. Отхлебнул, но вкус оказался не тем, что он ждал. Горечь алкоголя не смогла затмить другую — ту, что горела внутри. Он залпом допил остаток и откинулся в кресле, запрокинув голову назад, прикрыв глаза. Тишина. И тут память снова вернула его туда, где всё было иначе. То утро. Неделю назад. Она лежала в его кровати, тёплая, родная, словно всегда принадлежала этому месту. Лёгкий беспорядок её распущенных волос на подушке, спокойный ритм дыхания, еле заметная улыбка во сне — он мог любоваться этим бесконечно. Тогда это казалось таким простым. Таким правильным. А потом… шрамы. Эти рубцы, что перевернули всё. Его ошибка. Он спросил. Чёрт. Он сжал стакан так сильно, что хруст стекла эхом отозвался в пустой комнате. Если бы только он мог вернуться назад. Всего на один момент. Забыть. Не спросить. Жить в иллюзии. Верить, что всё нормально. Что её кожа — чистый холст, а не карта боли. Что её прошлое — тайна, которая не должна быть раскрыта. Он бы отдал всё. Всё. Всё. За одно утро без этой тени между ними. За одно касание без груза невысказанных слов. За одно её дыхание рядом, не омрачённое страхом. Северус налил себе ещё. Залпом выпил. Но жжение в горле не смогло затушить жжение внутри. Оно было сильнее любого огневиски. Он закрыл глаза, в последний раз представляя её лицо. Не то, полное гнева и молчаливых упрёков. А то — спокойное, родное. Тёплое. И с этой иллюзией он остался наедине. Потому что это всё, что у него теперь было. Он не помнил, как осушил половину бутылки. Огневиски сжигал горло, но не уносил боль. Он закрывал глаза, пытаясь спрятаться от реальности, создавая её образ в темноте — её изгибы, плавные линии тела, тёплая кожа, откликающаяся на его прикосновения. Бархатная, живая. Он вспоминал, как её дыхание становилось тяжелее, когда он касался её, как её грудь поднималась и опускалась под его ладонью, как будто всё это происходило сейчас. Слишком живо. Слишком больно. Он сжал стакан сильнее, чем хотел, и тот не выдержал. Звук треска был резким, почти отрезвляющим. Янтарная жидкость пролилась на его руку, смешавшись с кровью, когда осколки впились в кожу. Он даже не вздрогнул. Просто стряхнул обломки на пол, не открывая глаз, не смотря на рану. Боль? Ерунда. Он заслужил худшее. Он тяжело вздохнул, уже почти погружаясь в эту пустоту, но вдруг замер. Что-то было не так. Тишина изменилась. Она больше не была той глухой, знакомой пустотой. Он чувствовал… присутствие. — Мираж, — подумал он. — Очередная жестокая шутка разума. Ведь так уже было. Она часто приходила к нему в голове, как призрак, как тень. Он усмехнулся — горько, с издевкой над самим собой. История повторялась. Снова она. Снова пустота. Но тогда он почувствовал это. Касание. Лёгкое, едва заметное. Словно дуновение ветра. Он вздрогнул и открыл глаза. Она стояла перед ним. Настоящая. Живая. Её зелёные глаза смотрели с упрёком, губы плотно сжаты, будто сдерживая слова, которые могли ранить. Она взяла его руку — ту, что была исполосована осколками стекла, — и сосредоточенно начала вытаскивать их, как будто это было единственным, что имело значение. Он смотрел на неё, не веря. Не понимая. Она здесь? Живая? Это не сон? Он дрожащей рукой коснулся её лица, провёл пальцами по линии челюсти, скользнул к шее, к её волосам, словно проверяя, реальна ли она. Тёплая кожа. Живое дыхание. Не мираж. Она не смотрела на него. Всё внимание было на его ране, на обломках стекла. Её пальцы были аккуратными, быстрыми, привычными к боли — будто она делала это тысячу раз, только не с ним. И тогда всё внутри него сломалось. Больше не было места для сдержанности, для тщетных попыток удержать на поверхности то, что кипело в его груди. Он сорвался, как натянутый до предела канат, резко, грубо притянув её к себе, не давая ни шанса на протест. Его пальцы вонзились в её талию, словно он боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Он впился в её губы так жадно, так безжалостно, что в этом поцелуе чувствовалась вся ярость, сожаление и боль, которые он больше не мог скрывать. Он вложил в этот поцелуй всё — каждую несказанную истину, каждую секунду молчания, каждый вздох, которым жил без неё. Он жаждал стереть ею всё: воспоминания, страхи, собственное одиночество. Он прижимал её так близко, будто хотел раствориться в ней, слиться в одно целое, уничтожить границы между их телами, между прошлым и настоящим. Сначала она застыла в его руках, ошеломлённая напором, но через мгновение её тело отозвалось, будто в нём жила та же самая боль. Её губы ответили на поцелуй — сначала сдержанно, затем с такой же дикой, разъедающей страстью. Она боролась с ним, цеплялась, как за спасение, но и как за битву. Её руки сжались на его плечах, ногти вонзились в ткань ее рубашки, оставляя следы под тканью, будто она хотела доказать — она не сон, не мираж, а реальность, горькая и сладкая одновременно. Он впился в её губы с яростью и жадностью, будто хотел вырвать из неё сам воздух, впитать её дыхание, её вкус. Их языки сплелись в отчаянном танце, и Северус не останавливался, углубляясь ещё сильнее, напористо, будто боялся потерять её, если ослабит хватку. Его пальцы зарылись в её волосы, потянули назад, открывая её шею, на которую он тут же набросился, оставляя горячие поцелуи и лёгкие укусы. Он чувствовал, как её руки дрожат, цепляясь за его рубашку, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом вихре эмоций. Его ладонь скользнула вниз, по её шее, чуть сжав, словно он хотел убедиться, что она здесь, что она реальна. Он не мог насытиться. Его пальцы нашли путь под её блузку, дрожащие от нетерпения. Он отодвинул ткань лифа, забравшись ещё глубже, и с жадностью сжал её грудь, чувствуя, как её тело откликается на каждое движение. Она выгнулась ему навстречу, их дыхание смешивалось, превращаясь в рваный ритм, где не было ни разума, ни слов — только жажда, только потребность, которая вырывалась наружу. Она ответила ему с той же яростью, цепляясь за него, будто он был её последним шансом на спасение. Он не хотел отпускать её. Никогда. И не отпустил. Она едва дышала, задыхаясь от накрывшей волной эмоций, когда он резко развернул её, грубо прижимая спиной к себе. Его руки — сильные, требовательные — вцепились в её талию, и прежде чем она успела что-то сказать, он толкнул её вперёд, заставив согнуться и лечь грудью на свой письменный стол, прямо на стопку исписанных пергаментов, покрытых каракулями его студентов. — Северус… дверь, — её голос был дрожащим, пропитанным смесью желания и протеста, но он даже не слушал. Он был словно загнанный зверь, у которого осталось только одно — владеть. Она попыталась отодвинуть от себя бумаги, тщетно расправляя их дрожащими пальцами. — Пергаменты… они… Но он не обратил на это внимания. Его рука резко задрала её юбку вверх, открывая кожу, горячую от нетерпения. Пальцы жадно сжали её бёдра, скользнули выше, хватая, прижимая, оставляя на ней следы своего притязания и легкие разводы своей крови, что сочилась из порезов на его руке. Его ладони были грубыми, жесткими, и от каждого прикосновения она неосознанно подавалась навстречу, словно её тело уже давно знало, чего хочет, даже если разум пытался сопротивляться. — Рука, нам нужно… — начала она снова, но её голос сорвался на стон, когда он проник пальцем внутрь, размазывая смазку по клитору и промежности, не оставив ей ни единого шанса закончить фразу. Он наклонился к её уху, горячее дыхание обжигало кожу. — Единственное, что тебе сейчас нужно — это замолчать и чувствовать. Её попытки сопротивления растаяли, растворяясь в вихре грубых, требовательных прикосновений. Он держал её крепко, словно боялся, что она исчезнет, и с каждой секундой между ними оставалось всё меньше пространства, меньше разума, меньше контроля. Только жажда. Только желание. Только он и она — больше ничего. Она застонала, уткнувшись лицом в холодную поверхность стола, пальцы сжались в кулаки, оставляя на коже белые следы от напряжения. — Северус… — её голос дрожал, срываясь на полустон, полумольбу. — Северус… В ответ — только тихий, глухой смешок, словно он наслаждался её беспомощностью, её зависимостью от его прикосновений. Этот звук пронзил её сильнее любого заклинания. А затем — щелчок, резкий, обжигающий слух: он расстегнул ширинку. Не давая ей и секунды, он схватил её за бёдра, пальцы впились в кожу так сильно, что она задохнулась от новой волны желания. Он резко подтянул её к себе, заставив прогнуться и податься навстречу. Она не смогла сдержаться. Резко дёрнула бёдрами, требовательно, срывая остатки его контроля. Её тело горело, требуя большего, жадно откликаясь на каждый его жест. Он медленно провёл головкой члена, дразня, не торопясь с проникновением. Повторил это несколько раз, заставляя её извиваться от нарастающего нетерпения. Когда она уже готова была сорваться и выплеснуть гнев, он резко вонзился на всю глубину, лишая её возможности вымолвить хоть слово. Оба одновременно сорвались на протяжный, сдавленный стон. Он не тратил времени на медлительность — сразу задал грубый, быстрый ритм, словно не был в силах больше сдерживать нарастающую жажду. Каждое движение было резким, точным, будто он хотел стереть границы между ними. Она не возражала. Наоборот, подалась навстречу, утыкаясь лбом в холодную поверхность стола, тяжело и прерывисто дыша, будто воздух не мог насытить её полностью. Внутри всё сжималось и пульсировало от раскалённого жара, который разливался волнами с каждым его жёстким, отчаянным движением, будто он выжигал на её коже собственное имя. Она не могла думать. Только чувствовать. Только его. Она стонала, бессвязно бормотала и хныкала, срываясь на жалобные вздохи, пока он, двигаясь в ней резко и грубо, склонился к её уху, срываясь на рваное дыхание. — Ты даже не понимаешь, как сильно я хотел вырвать тебя из своей головы… и не смог. — прорычал он, вбиваясь глубже, словно пытаясь доказать это каждым движением, заставляя её тело содрогаться от напряжения, а затем растворяться в волнах захлёстывающей эйфории. Она задыхалась, пальцы с силой вцепились в край стола, ногти оставляли глубокие царапины на деревянной поверхности. Каждый его толчок срывал с её губ приглушённые стоны, смешанные с беспорядочными словами, уже не имеющими смысла. Она больше не пыталась сдерживать себя — просто поддавалась, теряясь в собственных ощущениях. Он держал её крепче, будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Его рука скользнула к её шее, слегка сжимая, добавляя новый всплеск остроты к нарастающему безумию. Он чувствовал, как её тело трепещет под ним, как она больше не может бороться с тем, что захлестнуло их обоих. Кульминация настигла их неожиданно и стремительно, накрыв обоих жаркой, разрушительной волной. Он зарычал, вжимаясь в неё до предела, а она вскрикнула, теряясь в этом болезненно-сладком моменте, когда границы стираются, остаётся только пульсирующая дрожь. Его дыхание было тяжёлым и рваным, когда он, наконец, замер, всё ещё держась за неё так, словно в этом касании было спасение. Несколько секунд — только их дыхание, сливавшееся в одно, только тишина, напоённая эхом пережитого. Он медленно отстранился, но не отпустил её полностью. Лёгкое прикосновение к её плечу, к её волосам — жесты, лишённые той ярости, что была секунду назад. Он не сказал ни слова. Ему и не нужно было — всё, что нужно было сказать, уже было высказано без слов. Она тоже молчала, закрыв глаза, позволяя себе несколько мгновений уязвимой тишины, прежде чем снова натянуть маску безразличия. Но внутри каждого из них уже было нечто, что невозможно было стереть.