Узоры на коже оставляют узоры на сердце.

Когда дело касается выбора человека, которому Леви готов доверить свою кожу, то существует всего лишь несколько критериев: навыки мастера и молчаливость. Это те ключевые параметры, которые критичны. Отсутствие любого из них неизбежно сделает Аккермана раздраженным. А это состояние, в свою очередь, приводит к тому, что внешне спокойный и стойкий юноша в деловом костюме выпускает клыки и кости, показывая истинную сущность. Ханджи Зое безусловно обладает первым требованием при полном отсутствии второго, что не смогло остановить мистера Аккермана от посещения ее студии. Маленький кабинет на окраине города заполнен хламом, который не удается классифицировать, что, опять же, должно было бы послужить отталкивающим фактором для такой педантичной особы. Однако несмотря на ужасный разбросанный творческий беспорядок, чистота и стерильность вполне соответствуют стандартам Леви. Что повергает его в шок с первого взгляда. Оказавшись впервые в этом месте, Леви думает: «Чертов Йегер. Куда он меня загнал?». Но посещая несколько раз с товарищами по работе онсэны , ему удается восхититься красотой причудливой картинки, опоясывающей тела крепких и юных якудза. Традиционные драконы и карпы кои, змеи и ветви ивовых деревьев причудливо сплетаются с современными геометрическими конструкциями, рождая совершенно уникальный стиль. Что-то новаторское и выделяющее из толпы. Аккерман так засматривается на мужиков, что грозит прослыть педиком, но его интересуют только контуры. Изгибы линий, точно повторяющие узор тугих мышц. Это самое совершенное, что Леви видел в жизни, но когда он узнает личность автора, то впадает в ступор, граничащий с шоковым состоянием. В его голове человек, способный сотворить такое — прирожденный художник. Один из мастеров старой школы, приближенный к узким преступным кругам Японии, куда не войти просто так. Это не может быть человек с улицы, упавший в пучину грязных дел и тел. Правда о загадочном тату мастере оказывается еще хуже, чем можно себе представить. Это не серьезный мужчина, посвящённый в понятия «честь» и «достоинство». Это не современный самурай с твердой рукой и отменным художественным вкусом. Это студентка Токийского университета с факультета Астрофизики. И данная информация для Леви оказывается сродни удару острого ножичка куда-то в район печени. Не смертельно, но очень неожиданно и неприятно. — Брехня, Йегер, — выплевывает Аккерман, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол. Они на задании в каком-то захолустье. Стоят посреди ветхого дома, сделанного в традиционном Японском стиле, ожидая возращения хозяев. Эта неспешная рутина прерывается разговором, в котором речь заходит вновь о татуировках, покрывающих руки сосунка Эрена. Этот юнец с ними совершенно недавно, но уже проявляет себя как жестокий воин, достойный уважения. Леви даже однажды жмет ему руку, что для него совершенно несвойственно. — Но я говорю правду, мистер Аккерман! –—трясет головой мальчишка, закатывая рукава рубашки повыше. — Эта леди была подругой покойного Моблита Бернера. Слышали же про него? — За кого ты меня держишь? Бернера знали многие, но парень помер в прошлом году в перестрелке. Влез туда, куда не просили. Моблит при жизни был талантливым мастером, рукам которого принадлежали некоторые татуировки вышестоящих в иерархии. Его талант вкупе с происхождением делали его идеальным кандидатом, чтобы доверить свое тело. Уникальный вкус и биологический отец-мафиози стали для Бернера прямым билетом к телам глав влиятельных семей. Мягкий на вид, он ловко лавировал среди преступников разной масти, успевая поиметь выгоду от каждого, кого встречал. Но фарт оказался недолгим. Погоня за быстрыми деньгами, которые в какой-то момент стали значить куда больше, чем его талант к изобразительным искусствам, сгубила его. — И ты хочешь сказать, что эта «леди», — Леви кривится при этом слове, — сделала это на твоей руке? «Это чудо», хочется добавить, но Аккерман не был бы собой, если бы начал называть вещи своими именами. На улице слышится шум подъезжающей машины, и Йегер не успевает ответить, занимая свою позицию у входа. Им предстоит быстрая и кровавая ночка, которая окончится невероятной красоты пожаром в традиционном Японском доме. Сидя в машине и держа путь в направлении Токио, Эрен протягивает Леви визитку, будто что-то резко вспомнив. Он почти кидает в него этот клочок бумаги, выглядящий так убого, что хочется тут же отправить его в мусорку. Но взгляд мгновенно цепляется за изображение бамбука, выполненное удивительно плавно и мягко. Вдоль стволов идет несколько иероглифов с именем. «Зое Ханджи». — Она странная, — Эрен чешет затылок, неловко улыбаясь, но быстро возвращает руку на руль. — Может показаться Вам оооочень странной. Но ее работы же говорят сами за себя? Я отвалил за это кучу денег. Почти весь гонорар по делу Маэда. Крупное заказное убийство, которое было вознаграждено столь щедро, что Леви и не может представить точной суммы. Забавно, что господин Маэда погибает, чтобы оплатить какому-то юнцу татуировку. Как удивительно красиво устроен их мир. Находя себя стоящим перед дверью захудалого здания, Леви не до конца осознает, что он тут делает. То ли уговоры мальчишек Арлерта и Йегера действуют, то ли одобрительный взгляд его дальней кузины Микасы придает сил и решимости, но Аккерман договаривается о встрече с загадочной Зое одним теплым осенним вечером. Солнце только стремится к закату, но на улице уже темно настолько, что трудно не спотыкаться, делая шаг. «Офис» этой дамочки находится в таком отвратительном районе, что даже у видевшего многое Аккермана волосы на затылке встают дыбом. Не от опасности нахождения на этих улицах, а от отвращения, помешанного с жгучей жалостью. Этот пригород очень похож на место, где он рос. Старые деревянные дома, которые доживают свой век в мучениях, грозя развалиться от малейшего дуновения ветра и уничтожая своих хозяев. Улицы, выстеленные разбитым асфальтом, по которому не ездят машины. Их в таких местах попросту не водится. Из-за угла каждого причудливо кривого здания с подозрением на него взирают десятки пар осунувшихся затравленных глаз. Их зрачки сужены, как у хищников, а веки красны и воспалены. Эти маленькие отбросы настолько напуганы атмосферой, исходящей от Леви, что инстинктивно отступают. Будь это любой другой простой богач, Бог знает зачем забредший в подобное место, недоноски бы уже окружили его толпой и, побеждая страх, отделали бы и ограбили в попытке найти хоть йену на еду для себя и близких. Леви это все коробит. Леви видит в отражениях затравленных глаз себя и усердно моргает, чтобы сбросить наваждение. Ему хочется уже уйти, как его догоняет высокая фигура в странном наряде и опрометчиво дергает за плечо. Инстинкт у Аккермана отменный. Впитался с молоком матери так глубоко в подсознание, что никакая мыслительная деятельность в подобных ситуациях не нужна. Он оборачивается вокруг своей оси, хватаясь за тонкую девичью руку с ясным намерением переломать пару хрупких косточек, но ему на удивление не удается. Резкий порыв оборачивается таким же резким отпором, и хватка Леви оказывается разжата в мгновение ока, а женщина, посмевшая его тронуть, отскакивает на пару шагов назад, совершенно не испугавшись. Рука, только что находившаяся в непосредственной опасности, сейчас небрежно поправляет волосы, растрепавшиеся еще больше от маневра. Эта дамочка ощущается инородным пятном в этом блеклом районе, где каждый вдох оседает горечью на легких. Она — лишний здесь объект, и Леви хочется отвернуться, чтобы не видеть ее смеющихся глаз. — Вы на все мои прикосновения так будете реагировать? В конце концов, мне придется полапать вас за все участки оголенной кожи, — на лице безумной расплывается хищная ухмылка. — Если вы такой неженка, не стоит и начинать. От иголки тоже будете дергаться, как бешенный? Подобная наглость в мире Аккермана карается пулей промеж глаз. За такие слова можно попрощаться с жизнью, да так, что родственники не найдут ни кусочка твоего тела, чтобы захоронить. Даже твоя душа может отказаться разорвана на такое количество частей, что все предки вместе взятые потратят сотни лет, чтобы собрать ее вновь. Но эта женщина настолько самоуверенна, что это, черт возьми, подкупает. — Не подкрадывайся ко мне, и проблем не будет, — низкий голос Леви звенит в напряженном воздухе, ощущаясь не хуже разряда молнии. –—Пошли уже. Этот район вызывает у меня тошноту. — Столичные мажоры не привыкли к бедности? — презренно отзывается Зое, проходя мимо мужчины. Видно, как сильно ей хочется задеть его плечом и толкнуть, но она благоразумно сдерживается. Леви уже второй раз за несколько минут хочется усмехнуться. Эта сумасшедшая его веселит, ей Богу. Своим безрассудным желанием попрощаться с жизнью. Своими глупыми умозаключениями относительно него. Ему говорили, что она одарена умом. Ему кажется, что это – очередная ложь. Либо сам Йегер настолько тупой, что такая особа показалась ему хоть сколько-то умной. — Этот райончик слишком похож на место, где я родился, — бесстрастно парирует Леви выпад девушки. — Так что богатые мажоры просто не любят вспоминать задницу, из которой вылезли. Ханджи открывает и закрывает рот, как рыбка в аквариуме. В итоге, так и не найдясь с ответом, она просто провожает его ко входу и пропускает в помещение, идентифицировать которое Леви не может. Это нечто среднее между квартирой, студией, офисом и лабораторией. Запах цитрусов наполняет все вокруг, и в носу сразу неприятно покалывает от резкости этого аромата. Мужчина готов вот-вот чихнуть, но сдерживается, продолжая непринужденно изучать обстановку. Стены залеплены кучей листов бумаги с эскизами, и, несмотря на их хаотичный порядок на вертикальной поверхности, каждый привлекает к себе внимание. Аккерман всматривается и теряется в разнообразии сюжетов, исполненных филигранно. Если рисунок так хорош тушью, то насколько же совершенным он окажется на коже. Если всё это дело рук странной Зое, то она не так дурна, как выглядит. Девушка тем временем переодевается за ширмой и приводит себя в более-менее человеческий вид, вызывающий у Леви сдавленный вздох. Всем в Токио известно, что Леви Аккерман не падок на женщин. Это становится поводом для огромного количества шуток в его адрес, в том числе с обвинениями в пристрастии к мужчинам. Однако правда в том, что его не привлекает никто: ни сладострастные дамы, активно пытающиеся привлечь его внимание, ни слащавые пацаны, готовые с радостью подставить свой зад. Он редко предается плотским утехам, еще реже делает это не от скуки или желания получить разрядку. Почти никогда — сгорая от жгучего желания. Порой кажется, что по его венам течет ледяная кровь, делающая его походящим на флегматичную рептилию. Но когда его взгляд падает на Ханджи Зое, одетую в спортивный топ и широченные штаны, полностью скрывающие ее фигуру, Аккерман проглатывает ком в горле, не позволяя себе даже моргнуть. Тело этой женщины покрыто россыпью татуировок, изящно повторяющих изгибы тела и переплетающихся в единую композицию. Часть рисунка скрывается за кромкой штанов, а шея и предплечья и вовсе остаются совершенно голыми: типичная вещь для их общества. То, что скрыто под одеждой — произведение искусства. Те участки кожи, что выставлены на всеобщее обозрение — пусты. Но Леви видит. Видит и против воли запечатлевает в памяти. — На что уставились, мистер Аккерман? Он игнорирует вопрос, лишь приподнимая бровь, давая всем видом понять, что нисколько не заинтересован ни самой Зое, ни ее словами. Взгляд ловко перетекает с обнаженных ключиц к стене с рисунками, вновь возвращаясь к очерчиванию плавных линий эскизов на белой бумаге. — Вы уже определились с рисунком? — Девушка возникает за его спиной, но держит почтительную дистанцию, словно ощущает волнение. — По телефону вы просто сказали, что желаете сделать новую татуировку. Этот звонок был совершен под давлением нескольких юных и несносных членов банды, решивших, что их старший просто боится звонить или писать женщине. — Я не имею ясных представлений о том, что хотел бы видеть, — честно отзывается Леви. — Возможно… Вы могли бы что-нибудь предложить? Зое мгновенно превращается в сияющий лучик света, проносящийся по узкому пространству на сверхзвуковой скорости. Она усаживает своего клиента на кушетку, а сама достает новомодный планшет и открывает приложение для рисования. Ее тонкие руки за пару мгновений набрасывают несколько скетчей с древне-японскими мотивами. Традиционные узоры волн пересекают схематично набросанный торс, повторяя косые мышцы живота. Несколько взмахов рукой, и на экране появляется спина, а на ней — композиция, центр которой венчает маска Они . Аккерман дергает бровью, но все же удерживает лицо холодным и отстраненным. Если его потрясает предложение Ханджи, то не на столько, чтобы это демонстрировать. В конце концов, люди, которые крутятся вокруг якудза, так или иначе наслышаны о нем. Нет ни одного преступника в Японии, кто не знал бы его имя и прозвище. Неудивительно, что даже какая-то простая татуировщица так изящно вскрывает его подноготную и обнажает самую суть в пяти простых традиционных японских мотивах. И все же, ему жутко хочется спросить. — Откуда такой выбор сюжетов? Ханджи не отрывает головы от планшета, лишь поправляет растрепанные волосы и пытается одной свободной рукой заткнуть прядь обратно под зубцы крабика, удерживающего ее внушительную гриву. Такое ощущение, что распусти она волосы, и они заполнят собой все пространство вокруг. — Основываюсь на логических умозаключениях, как и всегда, — девушка отвечает осторожно, тут же закусывает губу, как только слова вырываются изо рта. — Когда работаешь с людьми, подобных вам, приходится владеть чуть большим количеством информации. Исключительно ради своей безопасности. — Работая с людьми, подобных мне, нужно иметь стальные яйца и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Очередь Зое вскидывать брови за стеклами очков. В ее случае это выглядит комично, но серьёзность в глазах быстро нивелирует ситуацию. — Угрожаете? Это брошено совершенно непринуждённо, девушка даже не отрывает носа от планшета, на котором до сих пор рисует. — Ни в коем случае, — совершенно честно отвечает Леви. И он знает, что такой его тон вызывает доверие у тетушек и юных девушек. Он тренирует его годами. – Я человек честный, несмотря ни на что. Я не причиняю вреда невинным душам. Аккерман склоняет голову вбок, чуть искоса глядя на пример безусловно смелой и безумной души. Эта дамочка куда более интересна, чем ему показалось всего сорок минут назад, когда они впервые увидели друг друга. — Надеюсь на вашу честность, мистер Аккерман. — Зое ухмыляется совсем не наивно, а так, будто повидала многое в жизни. — Вы хотите видеть на себе более традиционные для вашей деятельности мотивы или привнести что-то новое? Смена темы сбивает с мысли, и Леви требуется некоторое время, чтобы приспособиться. Он сам не знает чего хочет, но никогда не признается в этом даже под самыми изощренными пытками из своего же арсенала. Его тело – почти что пустой холст. Лишь несколько маленьких картинок, запечатлевающих важные моменты жизни, удостоились чести украшать бледную кожу. И как придать самому себе цвета, чем украсить старые шрамы, Леви не знает. Но не признаваться же ему, что он пришел сюда только потому, что в душу запали эскизы именно этого человека. — Мне нравятся эти волны. И вот этот геометрический узор. Палец водит по экрану, указывая на наброски, которые приходятся по душе Аккерману. В список достойных вещей он включает всевозможные отсылки к Кацусике Хокусаю , традиционные цветочные мотивы, несколько геометрических композиций. Его примитивный ум находит в этом красоту, и Леви кажется, что именно такие рисунки он сможет лицезреть на своем теле десятки лет, без желания содрать с себя кожу живьем. Если, конечно, он столько проживет. — Хорошо, могу я принести для вас чай и уделить буквально двадцать минут созданию композиции? Приветливость на лице напоминает приклеившуюся маску, а юность Ханджи не позволяет ей быть настолько уж хорошей актрисой, чтобы скрыть это от Леви. Он видит людей насквозь с самого рождения. Умение читать чужие эмоции передается ему с молоком матери, и крайняя степень эмпатичности, которой он одарен, делает из молодого мужчины прекрасного бандита. — Зеленый, пожалуйста. Маленький перерыв позволяет уделить внимание еще более тщательному изучению девушки, которой Леви собирается доверить свою жизнь. Из их небольшого разговора становится понятно, что Ханджи Зое — совершенно не простая увлеченная идеей девка из Богом забытого захолустья. Манера ее речи выдает городского жителя. Она придерживается правил приличия и уважительных форм в обращении, точно зная свое место в этой синтаксической системе. При этом тон, которым она говорит, четко намекает на бунтарский нрав и свободное сердце. Это сочетание излишней настороженности и откровенной разнузданности придает Зое определенное очарование в глазах Аккермана. Ну и то, как резко она отбривает его нападки, тоже многое о ней говорит. Что же касается ее тела, то оно представляет собой шедевр мирового искусства, и Ханджи совершенно не стесняется его демонстрировать. Леви за это мысленно благодарен, потому что в кое-то веке не способен контролировать жадный взгляд, блуждающий по обнаженной коже. Крепкие мышцы опоясаны линиями в традиционном стиле, изобилуя яркими разнообразными цветами. На плече раскрывается бутон желтой хризантемы , утопающий в облаках. Ниже на руке хитро переплетаются два дракона, сцепляясь хвостами. Вторую руку украшает несколько других цветков, собирающихся в очень приятную глазу композицию. Алые лотосы грядой тянутся от самого плеча вниз по предплечью, заканчиваясь в том месте, где их все еще может прикрыть рукав рубашки. Эта женщина — одна большая искусно созданная гравюра. Ей бы находиться за стеклом в каком-нибудь крупном музее, где каждый желающий мог бы обласкать взглядом ее выдающиеся татуировки. Интересно, она сама создавала для них эскизы? — Вам бы перестать пожирать меня взглядом, мистер Аккерман, — Зое смеется, заставляя одной фразой отвести от себя взгляд. — Иначе я откажусь от работы с вами. Леви извиняется еле слышно, стараясь унять нахлынувшие чувства, вот только физиологию контролировать он еще не научился. Его заминку выдают поалевшие скулы, но мужчина упрямо списывает это на духоту полуподвального помещения и тонизирующий зеленый чай. — Вот, что я могу предложить вам. Ханджи сует под нос планшет уже не так доброжелательно, как пару минут назад. На электронном холсте собран рисунок на теле безликого манекена, охватывающий плечи, часть спины и почти целиком ноги. Каждая деталь, как бы тщательно ее не разглядывал Леви, складывается в идеальное сочетание, и после дотошного изучения ему приходится признать вслух, что это именно то, что ему хотелось. Идеально. Самодовольную улыбку с лица Зое не смог бы стереть абсолютно никто. — Это займет много сеансов. Может, больше десяти. Может даже больше пятнадцати. Я смогу дать четкие прогнозы, когда нанесу первые контуры на кожу. — Приемлемо, — Леви пожимает плечами, абсолютно готовый к такому роду пыткам на протяжении… года? Может, и дольше. — Это будет стоить дорого, мистер Аккерман. Зое снова оголяет ряд верхних зубов в этой хищной улыбке. — Деньги — это не проблема. — Обожаю, когда мужчины так говорят. — Смех разрезает пространство, и даже уголки губ Леви тянутся вверх. — Приходите завтра, если можете. Мы начнем переносить контурные линии на кожу. Так начинается их плотное взаимодействие, которое растянется на бесконечно долгие сеансы. Леви ходит к ней стабильно раз в две недели, полностью отдаваясь во власть этой странной девушки, замечая, как с каждыми разом броня этого маленького воина истончается все больше и больше. Зое с каждыми сеансом теряет немного этой защитной шелухи, оголяясь на еще одну тонкую грань. Принимая его, порой, почти голой, она все равно остается закрытой, даже запечатанной книгой, которую невозможно прочесть, как бы ты не старался. Находя себя лежащим на жесткой кушетке и сжимающим кулаки от сладкой боли, Леви думает в очередной раз, как его угораздило оказаться в подобной ситуации. В ситуации, когда очень странная на вид девушка в толстенных очках и с сумасшедшим взглядом, методично прокалывает его кожу примерно пару десятков раз в секунду. Будучи совсем чуть-чуть зависимым от причинения боли другим и самому себе, этот мужчина никак не мог отказаться от небольшого удовольствия покрыть свое тело новыми узорами. К тому же, каждый рисунок, помимо глубокого смысла, служит укрытием для многочисленных шрамов, испещряющих кожу. Тут и там тянутся тонкие и бледные полосы от порезов. Где-то они становятся крупнее и ребристее, выпирая над бледной кожей. В каких-то местах рваные раны срастаются уродливым пятном, от которого у простого человека пошли бы мурашки по коже. Аккерман придерживается мнения, что шрамы, безусловно, украшают мужчин, а еще служат напоминанием об их слабости. По этой же причине он предпочитает покрывать их рисунками высокого качества и прослеживать глазами черные линии, сливающиеся в изображения смелых мифических животных. Это гораздо лучше, чем напоминание о собственных неудачах. Ханджи никак не комментирует ни один из шрамов, работая профессионально и методично. Она тактично избегает излишнего контакта с кожей в тех местах, где у Леви когда-то были ранения. Это бесполезный по его собственному мнению жест. Его тело было ранено практически везде, просто не всё в этой жизни оставляет следы. По крайней мере физические. Их взаимодействие оказывается на удивление комфортным. Бесконечные сеансы перетекают в неспешные беседы обо всем на свете. Зое эти монологи отвлекают и забавляют, а Леви даже иногда отвечает, когда находит в ее словах какой-то смысл. Ну или когда он просто понимает весь тот словесный поток, что льется изо рта Ханджи. Порой ее рассуждения уходят в плоскость науки, которую Аккерман оказывается не в силах понять, а как следствие — поддержать об этом разговор. Но он способен слушать и молчаливо восхищаться. Первое впечатление оказывается ошибочным, и этот факт приходится признать с прискорбием в сердце. Ханджи — удивительно умна. Умна на грани гениальности по меркам самого Аккермана. У него хоть и есть образование, но академические успехи никогда не были для него приоритетом. Вот девушка с тату-машинкой в руке — другое дело. Два высших образования, магистерская степень и аспирантура, которую она пытается окончить уже годами. Несколько научных статей в престижных изданиях и тонна рукописей, которые могли бы стать чем-то большим, если бы у Зое были средства к существованию и покровительство в университете. К сожалению, бедная девушка из пригорода, какой бы гениальной она не была, никогда не получит столько же поддержки от старых заскорузлых профессоров, сколько хорошенький студент из приличной городской семьи. К тому же, она женщина, что не добавляет ей очков в глазах научного сообщества. Удивительно, что она смогла хоть чего-то добиться в этой жизни. Леви нравятся такие люди. Целеустремленные и увлеченные каким-то своим делом. Но впервые он встречает человека так глубоко утонувшего в своих опытах и изобретениях, что, кажется, будто ничто иное не достойно внимания и не имеет никакого смысла. Его же мир примитивно плосок. Соприкосновение с науками ограничивается физикой полета пули и химией изготовления разнообразных веселых веществ. Оттого и плавные речи Ханджи так сильно затягивают. Иногда Леви думает, что слушает увлекательный подкаст на радио, который не может переключить или остановить. Только многим позже до него доходит, что он и не хочет останавливать. — Зачем ты занимаешь всем этим? — Леви обводит руками помещение, где они вот уже несколько месяцев работают над его татуировками. Ханджи трудится над его ногой, не отрывая взгляда от кожи.— Если твоя страсть — наука, зачем тратить время на тату?  Ему уже долго хочется задать этот вопрос, особенно после того, как на его ноге начинает проступать рисунок, превращаясь во что-то то более различимое. Линии, оплетающие тело даже в виде едва заметного эскиза, уже заставляют сердце замереть, а взгляд блуждать. — Это лишь способ заработать, — хмыкает Ханджи, и голос ее звучит приглушенно из-за медицинской маски на лице. — Татуировки были страстью моего друга детства. Он обучил меня этому ремеслу, и так сложилось, что я неплохо рисую. Всего лишь стечение обстоятельств, которое меня кормит. За науку не то чтобы много платят. — Ты спонсируешь свои исследования сама? — Есть альтернативы? — Зое всего на секунду поднимает грустный взгляд от его голени, снова возвращаясь к монотонной работе. — Ну, работать с таким контингентом, как я, это определенный риск. Аккерман жмет плечами, ухмыляясь и безотрывно наблюдая за реакцией Ханджи. Эта женщина неплохо контролирует лицо, но все же ей не хватает холодности и закаленности. Эмоции так и норовят проскользнуть и вырваться, являя окружающим ее истинные чувства. — Ты же не в банде, да? Внезапный вопрос Леви выбивает женщину из колеи. Видно, как она начинает мяться и тушеваться. Ее рука зависает над кожей Леви и слегка подрагивает. Ханджи требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и вернуть контроль над своими конечностями. Она сглатывает, прежде чем ответить о своей принадлежности к банде бандиту. — Нет, мистер Аккерман. Я не принадлежу преступному миру. Вам нечего бояться. Леви забавляют целых две вещи: новая молодежная мода обращаться к людям на европейский манер и сама мысль Ханджи о том, что его может что-то напугать. — Я ничего не боюсь. Мне просто любопытно, почему простая студентка сплошь забита татуировками в стиле якудза. Она ожидаемо не отвечает на этот вопрос. Может быть, подбирает нужные слова, а может просто игнорирует. Ее молчание затягивается на неприлично долгое время, так что Леви вновь обращается к ней: — Ты знаешь, что это может навлечь на тебя неприятности? Ханджи выключает машинку и откладывает ее на столик рядом с собой. Стягивает с лица маску, являя саркастичную ухмылку на загорелом лице. — О, — притворно удивленно произносит она, — вы расскажете всем своим друзьям? — Нет, — тут же быстро и односложно отвечает Аккерман, приподнимаясь на локтях. — Просто предупреждаю. Ты работаешь с разными людьми и у некоторых могут возникнуть вопросы. Судя по ее выражению лица, подобная мысль в гениальную голову приходит впервые в жизни. Девушка мимолётно оглядывает себя, а затем объявляет о перерыве. Каждый сустав в ее теле хрустит, когда она поднимается и потягивается. Долгое сидение в однообразной позе утомляет их обоих, однако Зое, кажется, готова работать до того момента, пока не упадет замертво. Таково ее рвение к процессу. Леви выкуривает две сигареты в приоткрытое окно, ощущая, как голую саднящую кожу обдувает холодом. Его нога все еще даже наполовину не покрыта плотным узором. Лишь едва заметные наброски, которые понимает и различает только та, что их нанесла. Однако даже то, что Аккерман может видеть, уже его полностью удовлетворяет. Эти сеансы становятся для него сразу очень многим. И порцией целебной боли, и способом сублимировать душевные невзгоды во что-то физически ощутимое. И приятные вечера в компании очень неглупой женщины. И чертово неутихающее возбуждение, которое, вероятно, слишком очевидно, чтобы Зое его не заметила. Но Аккерман ничего не может с собой поделать. Каким бы собранным он не был, игнорировать физиологические реакции не представляется возможным. Хотя этот феномен все еще является для него весьма занимательным. Ханджи не дает закончить эту мысль. Подкрадывается сзади и встает вровень с Леви, едва уловимо касаясь его открытого бицепса своим костлявым плечом. Это вызывает табун легких мурашек в зоне соприкосновения, но никто не смеет это комментировать. — Это Моблит, — тихо проговаривает Ханджи, как будто эти два слова могут дать объяснение всему на свете. — Он тренировался на мне с юности, как только раздобыл первую примитивную машинку. Какие-то рисунки были лучше. Какие-то хуже. Но в конце концов, он превратил их все в шедевр. Это было очевидно, и все же Леви немного удивляется. Он встречался с Бернером Моблитом пару раз и никогда не заострял своего внимания на тощем светловолосом парне. Тот хоть и выделялся из толпы своими слишком тонкими и светлыми чертами лица, но не настолько, чтобы стать объектом внимания Аккермана. — Он был неплохим парнем, насколько я могу судить. Леви трудно подобрать слова или как-то по-другому утешить человека. Он не знал Моблита, чтобы что-то сейчас произносить в его честь. — Он был солнцем, — шепчет Зое печально и натянуто. Ее рука против воли скользит куда-то к груди, туда, где должно биться сердце под выпирающими ребрами. Тонкие пальцы оглаживают контур небольшой звездочки на загорелой коже. Рисунок яркий. Будто его только что нанесли. — Моблит был единственным близким человеком, который у меня остался. Она роняет эти слова надломлено, будто сама впервые признается себе в чем-то подобном. Ее голос звучит так, словно что-то сокровенное глубоко в душе наконец-то находит выход и является на свет, обличаясь в предложения, понятные любому человеку. Но Ханджи запоздало понимает кому и что она говорит. — Извини, — она тут же осекается. — Продолжим? Они больше не поднимают данный разговор и на протяжении нескольких сеансов вообще не касаются никаких личных тем, стараясь вести беседу в непринужденном русле. Ханджи обычно рассуждает о политике и истории, высказывает свое агрессивное и радикальное мнение по поводу вещей, которые, пожалуй, никого другого, кроме нее в Японии, и не волнуют. Ее сердце заходится в бешеном ритме, и это хорошо ощущается через острие иглы: оно начинает глубже и чаще впиваться в кожу. Любая несправедливость вызывает в ней подобную реакцию, и Леви старается не говорить о своей жизни, чтобы лишний раз не выводить из себя человека, который сидит слишком близко к его паху с чем-то колющим в руках. Зое сегодня очаровательна в своем негодовании. Каждое слово произносится громко и четко — так, что даже маска не глушит ни единого звука. От постоянного мотания головой волосы разлетаются из высокого пучка в разные стороны, оседая кудрявым беспорядком вдоль выступающих скул. Глаза за толстыми стеклами очков горят праведным огнем и готовы испепелить любого, кто посмеет сказать хоть слово, идущее вразрез с мыслями Ханджи. Она красива, и Леви не впервые ловит себя на этой мысли. И дело вовсе не в том, что сегодня они работают над бедром, оказываясь ближе друг к другу. И не во внешнем виде Ханджи – она почти всегда принимает его в узком топе и спортивных шортах. Дело в неуловимом очаровании, которое исходит от ее самого обыкновенного лица в моменты, когда идея овладевает ее сознанием. Когда Ханджи перестает контролировать каждую мышцу в теле, чтобы поддерживать вид саркастичной и отстраненной особы. Она юна и очаровательна. И это приводит к абсолютной невозможности отвести от нее взгляд. Леви видел женщин, чья красота способна выжечь сетчатку в одно простое мгновение. Пышногрудые прелестницы всех возрастов и моральных принципов. Скромные дочери боссов Якудза, одетые донельзя прилично, но завлекающие одним взглядом. Жены европейских партнеров, укутанные в меха и шелка, развязно привлекающие к себе внимание. В мире, в котором живет Леви Аккерман, нет недостатка в красивых женщинах, готовых услужить или стать верными хранительницами очага для такого высокопоставленного человека, как он. Но Леви каждый раз равнодушно отводит взгляд от этих красавиц, лишь закатывая глаза на комментарии своего дядюшки и его постоянные намеки на женитьбу. Брак – это не та вещь, которой он готов себя сковать. Особенно по принуждению.  Однако Леви слушает болтовню Ханджи Зое, пока та причиняет ему боль, и ощущает лишь дикое возбуждение по данному поводу. Кажется, по вздернутой брови женщины, сегодня это становится слишком очевидно. Но она не комментирует, продолжая методично выполнять свою работу и пробираться все выше. Это очень некрасиво со стороны Леви — испытывать подобное, когда человек перед ним упорно работает. И он старается изо всех сил держать каменное лицо и ни коим образом даже намека не давать на то, что происходящее немного чересчур на него влияет. Но прощаясь в тот день и натягивая широкие штаны на свежеизраненные ноги, Леви все-таки роняет фразу, которую так сильно пытался удержать в себе вот уже некоторое время: — Ты ни разу не смутилась, принимая меня в таком виде. Его острый подбородок указывает на Зое, стягивающую перчатки с тонких пальцев и бросающую их через плечо в урну. Она некоторое время не понимает, о чем Леви толкует, а потом оглядывает себя, довольно предвзято хмыкая. — О, это? Ханджи пожимает плечами с самым непринужденным видом. Бедра ее меж тем покачиваются в такт движениям, когда женщина делает шаг навстречу. — Мужчины обычно принимают меня за своего, так что подобный вид раньше никого не смущал, — голос ее понижается на пол тона и тяжелеет. Голова склоняется на бок, позволяя волосам, освобожденным от пучка свободно заструиться вдоль тела. — Вас смущает? Леви неизвестно, какой слепой мог бы принять ее «за своего». Ханджи Зое от мужчины отличает буквально все: аккуратная грудь, широкие бедра, узкая талия и проницательный ум. Она статнее, красивее и талантливее любого мужчины или женщины, которых Леви знает. — Меня ничего не смущает, — отвечает Аккерман, а сам не может сдержать хитрой ухмылки. Он знает, что Зое все понимает. И она тоже знает. Не упускает ни единой детали и слова из речи Леви. В тот день между ними вспыхивает искра, но никто не спешит поддать ей пламени. Их не охватывает пожаром, и они не предпринимают никаких действий. Ханджи Зое так и продолжает выполнять свою работу, увлекая Леви в бесконечные рассуждения о жизни, смерти и обществе. А Леви выгорает изнутри от каждого обжигающего прикосновения рук к своему бедру, даже не понимая, что больше его будоражит: скольжение нейлоновых перчаток по воспалённой коже или чертовски блестящие идеи, вырывающиеся изо рта Зое. Эта пытка продолжается до того самого дня, когда они не заканчивают его правую ногу целиком. Ханджи придирчиво оглядывает его обнаженную кожу, которую теперь с натяжкой можно таковой назвать: почти от самой стопы и до паха тянется непрерывным узором хитросплетения рисунков, идеально подчеркивающих каждый изгиб и каждую мышцу. У Зое выходит шедевр. Если когда-то кто-то объявит награду за голову Аккермана и сможет с ним справиться, Леви будет требовать, чтобы после смерти с него содрали кожу и выставили в музее, подписав авторство под экспонатом. — Ну вот, — девушка протирает последний раз ногу и закрывает свежую татуировку пленкой. — Возьмем перерыв на пару месяцев. Пусть заживает. Мне нужно посмотреть, как кожа и пигмент будут взаимодействовать в долгосрочной перспективе. Правила по уходу ты знаешь. Кивнуть в ответ выходит как-то тяжело. Осознание, что его сложившаяся рутина будет нарушена ближайшие пару месяцев, удручает. Леви привык проводить свое время в компании Зое. И ему вдруг становится тошно от мысли, что придется этого лишиться. — Мы на связи, мистер Аккерман. Леви оборачивается в дверях, уже полностью одетый и готовый покинуть помещение. Его останавливает последняя фраза Зое, и ему не хочется расставаться на такой ноте. Вообще-то, Аккермана уже некоторое время волнует то, как формально она к нему обращается, в то время как сам использует панибратское «ты» с первой секунды. — Эй, Зое, — бросает мужчина через плечо. — Зови меня Леви. Ее ответ тонет в хлопке двери, но он все же слышит: — Если еще когда-нибудь увидимся, Леви. Целых два месяца Леви крутит в голове эту фразу вперемешку с образами Зое, бесстыдно лапающей его за внутреннюю сторону бедра. Каждый раз глядя на себя обнаженного в зеркало после душа, Аккерман может четко проследить траекторию, по которой Ханджи работала. Может ощутить, как мурашки бегут, стоит только представить ее руки на собственной коже. Это бесстыдные мысли, которым Леви не позволяет так уж часто появляться в своей голове. По крайней мере, большую часть времени он одет и застегнут до самого подбородка, так что ни одна линия не вылазит за границы одежды. Ничто не напоминает о Ханджи, но стоит раздеться после тяжелого дня, встать под горячие струи душа и смыть с себя всю усталость однообразных будней, как мысли об очередном задании и деле уступают место образу и голосу Зое. Будучи джентльменом, который не позволяет себе лишнего по отношению к женщинам, Леви не предпринимает никаких попыток связаться раньше срока. Он знает все про свою репутацию, про свой дурной нрав и холодную манеру общения. Ему не нужно лишний раз маячить перед глазами Ханджи и пугать ее излишним вниманием. — Ты как-то изменился, малец, — кидает ему как-то дядюшка Кенни после очередного «совещания». Все старые пердуны, считающие себя важными шишками, уже разошлись, оставив двух Аккерманов наедине. — Слишком много думаешь. — Это большая редкость в наших кругах. Дядя смеется грубо и громко, хлопая себя по колену. В зубах у него зажата папироса с новым товаром, а взгляд бегает по просторному балкону, на котором они устроились. — Тебе бы, малец, сходить к нашим девочкам и расслабиться, — мужчина поворачивает корпус в сторону племянника и выдыхает облачко дыма прямо тому в лицо, усмехаясь. — Или вот попробовать новинку. Отменное дерьмо. Аккерман морщится и благодарит своего любимого родственника за бесценные советы, и отдав все почести человеку, заменившему ему отца, он уходит из их штаба, чтобы поехать, наконец, домой. Бесконечной длины дни, заполненные сопровождением Кенни на переговоры с поставщиками, унылой полосой протягиваются вдоль горла Леви, вызывая удушье. Он работает на Кенни годами, но так до сих пор и не стал бандитом в том смысле, в котором дядюшка хотел бы его видеть. Глядя в огромное зеркало в ванной на свои обнаженные руки и торс, покрытые едва различимыми в приглушенном свете линиями-набросками, Леви не выдерживает и хватает телефон мокрыми руками, чтобы отправить одно единственное смс по телефону, на который поклялся не писать первым: «Добрый вечер, мисс Зое. Когда мы продолжим работу?». Он уходит спать раньше, чем замечает ответ. Закидывает телефон на тумбочку, укрывается с головой одеялом и отрубается мгновенно, будто усталость берет свое над вечно готовым к бою Аккерманом. Лишь утром он понимает, что отправил сообщение почти в три утра. Непозволительно поздно. Ну или же рано. Но что обескураживает кратно больше, так это скорость, с которой был получен ответ. «Приходи в пятницу. Я буду ждать тебя в семь, Леви». Ханджи отвечает ему через три минуты. Вечер пятницы не спешит приближаться, и нетерпение обуревает хмурого бандита. Он щелкает крышкой безбожно дорогой золотой зажигалки, будто отсчитывает секунды до того момента, как сможет закончить дела и поехать на такую долгожданную встречу. Йегер пытается подшучивать над ним, пока не понимает, что может схлопотать стальным кулаком по носу. Остальные просто благоразумно не приближаются. Леви приезжает на такси так близко к гнилому райончику Зое, насколько водитель соглашается его подвезти. Выходит и бредет больше километра пешком, потому что парковать машину в таком месте все равно, что попрощаться с ней навсегда. Ну, по крайней мере, с колесами и аудиосистемой. Эта прогулка на удивление успокаивает и помогает вернуть былое душевное равновесие. Весь день нервный, Леви внезапно ловит дзен на ровном месте. Его не волнует, над какой частью тела будет работать сегодня Ханджи, потому что ему хватает сил признаться самому себе, что он просто соскучился по странной девушке, у которой не закрывается рот. Ему недостает разговора с кем-то умным и равным ему. Не хватает шуток и саркастических высказываний, вызывающих усмешку. Леви входит без стука, а Зое его не встречает, хоть и оставляет для него открытой дверь. В ее помещении все так же, как и два месяца назад, выбивается лишь сама девушка, сидящая к нему спину и полностью одетая. Этот малюсенький факт отдается совсем уж немного болезненным уколом по самолюбию Аккермана. В его голове тут же запускается дикой скорости мыслительный процесс, целью которого является найти причину в сегодняшнем образе Ханджи. Успел ли он сделать что-то не то? Какое его действие могло привести к недоверию с ее стороны? — О, привет, — девушка оборачивается на настенные часы, издающие мерзкое тиканье каждый раз, когда секундная стрелка делает шаг. — Ты не опаздываешь ни на минуту. — Не привык заставлять людей ждать. — Леви пожимает плечами и разувается, аккуратно складывая обувь возле двери. Ханджи взмахом руки приглашает его сразу пройти за ширму, где располагается кушетка, и велит снять штаны. У Аккермана что-то предательски дёргается внутри от этого приказного тона и взгляда, который ему посылает девушка из-под толстенных стекол очков. Но Леви хороший исполнитель. Стягивает брюки и носки, складывая их на стуле рядом с кушеткой. В один момент он становится так непривычно обнажен перед запахнутой Зое, что это ощущается неправильно. На ней толстовка с высоким воротом и длинными рукавами на несколько размеров больше и широченные треники, делающие ее похожей на мешок. Ни один кусок кожи, кроме лица, не открыт для пытливого взгляда серых глаз. Руки закованы в перчатки. Ноги – в тапочках. Она закрыта, словно броней, отгороженная от Аккермана настолько, насколько может. Зое присаживается на корточки перед мужчиной одним изящным движением, выбивающим воздух из легких. Холодные сухие перчатки плохо скользят по коже, вызывая дискомфорт каждый раз, когда Ханджи ощупывает пальцами линии зажившей татуировки. Они рассматривает его, как научный экспонат. Как эксперимент, определяя степень его удачности. В ее взгляде нет ничего, кроме профессионализма, и это удручает Леви. — Все зажило великолепно. Твоя кожа отлично подходит для татуировок. — Спасибо за комплимент. Никогда не знал, что она годна хоть на что-то, кроме как собирать шрамы. Он вообще-то не собирался этого говорить, но слова сами вырываются из горла. Леви тяжело контролировать себя, когда Зое так близко к нему. Она же, не испытывая никакого стыда, поднимается, возвышаясь над мужчиной, и просит расстегнуть рубашку, чтобы взглянуть на плечи и предплечья Леви. Ему хочется пошутить про то, что это обычно он приказывает женщинам раздеться, но это было бы неправдой. Аккерман впервые в такой ситуации, да еще и не имеющей под собой совершенно никакого подтекста. Оказываясь перед Ханджи почти обнаженным, в одних боксерах, Леви благодарит холодный воздух из приоткрытого окна за то, что тот хоть немного успокаивает его пыл. Зое ведет своими чертовски длинными пальцами по предплечьям, то поднимая руку Леви, то опуская ту вниз. Поворачивает его спиной, чтобы лучше отследить контуры, уходящие по плечам назад. Она вертит им, словно тряпичной куклой, а Аккерман будто находится в трансе от всех этих движений, нисколько не сопротивляясь. Прикажи она сейчас уйти в таком виде, и он выскочит за дверь, даже не подумав прикрыть задницу. — Ты сегодня удивительно закрыта, — давит Леви сквозь кашель, которым он пытается разбить сгустившуюся между ними тишину. Ханджи склоняет голову набок, позволяя волосам скользнуть вперед, и скрещивает руки на груди. Она делает шаг назад, создавая между ними дистанцию. — Непривычно? Нет смысла врать или притворяться. Леви знает, что тут лучшая стратегия – это играть в открытую. Поэтому он отвечает: — Весьма. Ее взор неуловимо меняется. Становится игривым и хищным, будто она охотница, поймавшая добычу в свои сети и готовящаяся ее схватить. Есть что-то звериное в том, как Ханджи облизывает губы и изгибает их в издевательской ухмылке. — Уравняем нас, Леви? — Девушка кивает на него, указывая подбородком на обнаженный торс и ноги. Он перед ней — почти целиком голый, а она закована в одежду, как в броню. Ханджи выжидающе смотрит на Леви, пытаясь, видимо, прочесть его мысли или получить какие-то ответы на только ей известные вопросы. Когда же мужчина едва заметно кивает, Зое стягивает с рук нейлоновые перчатки, откидывает те, и уже голыми пальцами подцепляет низ толстовки и стягивает ту одним неуклюжим движением через голову. У Аккермана челюсть падает с хрустом, и он не в силах ни моргнуть, ни вздохнуть от вида, открывающегося перед ним. Под толстовкой не привычный спортивный топ, открывающий живот, но хорошо и плотно поддерживающий грудь. Под ней два узких отреза черного кружева, скрывающих не больше, чем москитная сетка. Его взгляд блуждает по бретелькам, опоясывающим тонкое тело девушки и идущих прямо из середины кружевного лифа к шее, закованной широким чокером. Зрелище оказывается не для слабонервных, и Леви лишь гадает, когда его реакция на это окажется уж совсем очевидной. — Пытаешься меня соблазнить? — Леви сглатывает, пытаясь смочить пересохшее горло. — Нет нужды. И это вновь правда. Зое стоило лишь пальцем его поманить, и Аккерман с удовольствием бы упал на колени перед ней. Удивительно, но все те месяцы, что они проводили время на сеансах вместе, подобное ни разу не приходило ему в голову. Да, Ханджи безусловно привлекательная и умная чертовка, но лишь два месяца воздержания от общения с ней показывают Леви насколько он, оказывает, очарован ей. — Ну, мне показалось что тебе будет приятно увидеть что-то красивое, — Зое оттягивает одну из бретелек и отпускает, неотрывно следя за движением глаз Леви. Натянутая ткань сталкивается со смуглой кожей с характерным звуком, заставляющим вздрогнуть и мгновенно подобраться. — Произведение искусства нельзя рассматривать по частям. Это такой идиотский подкат, но это первое, что приходит на ум. И какой бы идиотской не казалась фраза, Леви все еще придерживается своей стратегии. Честность. Ханджи едва заметно алеет в скулах от его слов. Мнет в руках широкие штанины, решаясь на что-то большее. Но то, каким жадным взглядом неотрывно следит за ней Леви, будто придает сил действовать, и она одним порывистым движением стягивает спортивки с худых ног, обнажая округлые бедра. Кружева обрамляют ее татуировки, подчеркивая россыпь мелких звездочек. Они ярко выделяются на фоне старых, слегка поблекших татуировок, привлекая к себе все внимание. Аккерман вмиг забывает обо всем на свете, стоит проследить взглядом этот узор. Поистине шедевр. Он не слукавил. — Знаешь, Зое, — в голосе неуловимо появляется хрипотца, от того, насколько в горле сухо. — Чтобы увидеть что-то действительно красивое, все это придется с тебя снять. Комнату поражает раскатом смеха, а сама Ханджи сгибается пополам, задирая очки на макушку и утирая уголки глаз. — Такого мне уж точно никто не говорил, Леви. — Значит до этого ты спала с дураками. Она вскидывает голову, смотря на него нечитаемым взглядом, а затем хмыкает, возвращая очки на место. Они не разрывают зрительного контакта непозволительно долго, но затем Зое отворачивается и уходит с прямой спиной в какое-то помещение, где Леви никогда не был. Он идет вслед на каких-то рефлексах, не может не последовать за ней, хоть Ханджи и не зовет. Как только его тело рассекает темноту и погружается в нее, Леви оказывается прижат к ближайшей стене чужими сильными руками. Ханджи хватается за его запястья и кладет на свои бедра, как раз туда, где начинается кромка ее белья. — Хотите снять его с меня, мистер Аккерман? Леви слегка сжимает руки на ее боках, впиваясь пальцами в нежную кожу. Он мечтал коснуться ее непозволительно долго. Примерно с четвертого сеанса, когда ее руки на его бедрах начали обжигать, ему захотелось ощутить ее под своими пальцами. Поэтому его ответ звучит отрывисто и задушено, будто не хватает воздуха, чтобы четко произнести каждое слово. — Очень. Блять. Давно. Быстрее, чем успевает сформироваться какая-то мысль, Леви тянется вверх и накрывает ее губы своими, сминая их с жестоким напором, с которым привык делать все. В нем мало нежности, но много чуткости, так что Аккерман быстро улавливает ритм, который заставляет ноги Зое подгибаться. Это позволяет совершить ловкий и резкий маневр и поменять их положение, вдавливая уже Ханджи в стену. В ответ на это Леви ловит ртом ее удивленный вздох, который тонет в очередном поцелуе. Аккерман терзает ее губы, прикусывая и оттягивая, испытывая неимоверное удовольствие от того, как Ханджи выгибается в ответ. Она отрывается от него с пошлым звуком, запрокидывая голову и упираясь затылком в стену. Руки все еще цепляются за оголенные плечи Леви, сжимая те так крепко, будто только они и поддерживают ее в вертикальном положении. Ее дыхание – загнанное. Волосы растрепались и спутались. Очки съехали набок. — Ох, давно же я хотела это почувствовать, — ее голосу тоже недостает звонкости и четкости после такого поцелуя. Леви наблюдает, как Зое подается вперед, прижимаясь бедрами к его паху, ощущая горячую плоть, упирающуюся в нее. Он заводится непозволительно быстро, но, с другой стороны, подобное зрелище на его памяти — редкость. — Я бы сам разделся перед тобой в любой момент, — Леви подается вперед и вверх, чтобы приблизить свое лицо к ее и шепчет в самые губы: — если бы ты попросила. Руки, сжимающие плечи, внезапно отталкивают, и Ханджи опускает голову, щурясь. Пальцы очерчивают чужие бедра в тех местах, где виднеется в полутьме свежая татуировка. Зое словно мастер, который не может оторваться от своего же произведения. Что, впрочем, так и есть. — Эй, твои татуировки тогда еще не зажили! Леви удивленно приподнимает брови, и это вся внешняя реакция, которую он готов показать. Тем временем внутри него что-то неумолимо тает, понимая, что все его пошлые мыслишки не были такими уж односторонними. — Дело было только в этом? — А ты как думаешь? — Зое облизывает губы, а руки ее скользят по спине, точно следуя линиям рисунка, которые она сама же и нанесла. Прошло два месяца, а она помнит каждый изгиб. Знает точно, в каком месте пальцам уйти влево или вправо, чтобы не сбиться с маршрута. — Я буквально месяцами пыталась держать себя в руках, находясь в десяти сантиметрах от твоего члена. Черт возьми, она вполне способна довести его до сердечного приступа раньше, чем до оргазма. Леви нужно пару секунд, чтобы поразмыслить над следующим шагом. С одной стороны, идея трахнуться прямо у стены все еще остается весьма соблазнительной, но ему хочется перейти в горизонтальное положение и изучить тело Ханджи с тем же упорством, с которым она миллиметр за миллиметром украшала его кожу месяцами. Поэтому он оглядывается. Глаза, привыкшие к темноте, улавливают смутно знакомые силуэты, и Леви делает вывод, что это спальня Зое. Позади них кровать, застеленная ворсистым покрывалом. Над ней огромная абстрактная картина, настолько яркая, что заметна даже во тьме. На полу валяются какие-то вещи, а на прикроватной тумбочке стоит светильник в форме греческой буквы сигма. Устав ждать, Зое сама делает шаг вперед, оттесняя Леви к кровати, пока тот не упирается лодыжками о ее край. Падают они на мягкий матрас вдвоем, и девушка оказывается сверху, нависая над ним огромной хищной тенью. Густые растрепанные волосы струятся между ними, укрывая и пряча, будто кто-то мог бы проследить за этой странной картиной. Ханджи намного выше Леви, хоть и уже в плечах. Зато ее округлые бедра — выдающиеся, и так идеально восседают на Аккермане, припечатывая его к кровати. Ему обычно не по душе, когда кто-то отнимает контроль. Когда женщина берет инициативу в свои руки и начинает играть по своим правилам. Чаще всего это раздражает и сбивает с Леви весь настрой, но только не с Ханджи. Перехватывая пальму первенства, она все еще остаётся такой чертовски привлекательной и горячей, что Леви прощает ей все. — Я скучала, Леви. — Мягкий поцелуй ложится на его губы, но мужчина не успевает сделать что-то большее. Ханджи ускользает, позволяя ему лишь мимолетно мазнуть поцелуем по щеке. — Мне было очень скучно без тебя. — Никто не слушал твою болтовню? — Никто на нее не отвечал. Ладони Леви укладываются на чужие бедра. Большие пальцы оглаживают твердые выступы косточек, подцепляя кромку кружевного белья и проникая под него ненавязчивым и мягким движением. Это похоже на первую пробу — то, как он мягко касается кожи. Настолько, что на каждое касание тело Зое отзывается мурашками. – Ты могла бы написать, – левая бровь летит вверх, предавая серьезности выражению лица мужчины. – Я бы приехал. — Ты тоже мог бы написать раньше. Я бы ждала. Ханджи сама меняет их положение, опрокидываясь на спину и утаскивая Леви за собой. Жгучее желание ощутить его везде достигает той точки, с которой она не способна бороться. И Аккерман дает ей то, чего та так страстно желает. Губы начинают свой путь от подбородка, спускаясь к тонкой длинной шее. Леви глубоко вдыхает, пропускает через себя ее запах, возбуждающий до предела, прежде чем прикусить загорелую кожу, оставив расцветать алую отметину.  Он движется ниже, не спеша избавлять Ханджи от прекрасного темного кружева, не скрывающего абсолютно ничего. Напротив, Леви находит сосок и подцепляет его зубами, дурея от того звука, что доносится до него сверху. Зое стонет гортанно и протяжно. Не так, как это делают актрисы и проститутки, играющие на публику. Это совсем не то, что привык слышать Аккерман. — Черт возьми, — загнанно дыша, Ханджи вплетает пальцы в растрёпанные волосы Леви, отрывая того от собственной груди. — Ты хотел снять с меня все это. Леви утирает рот тыльной стороной ладони, а его губы вытягиваются в хищном оскале, обещающем интересное продолжение этого вечера. — Терпение. Ждать приходится недолго. Аккерман нащупывает застежку вначале на шее, освобождая ту от плотного чокера, так сексуально душащего Зое. Затем с трудом подцепляет широкий ряд крючков, удерживающих грудь. Когда девушка оказывается обнажена, Леви протяжно выдыхает, склоняя голову, будто в молитве. Челка падет на лицо, закрывая от Ханджи тот огонь, что вспыхивает в его глазах от открывшегося зрелища. Леви аккуратно обводит пальцами небольшую грудь, задевая соски, и следит за реакцией Ханджи. Ему нужно, чтобы ей все нравилось, и она совершенно четко дает ему знать об этом, хватаясь за его запястье и заставляя чужую ладонь сжаться на собственной груди. Это сносит Леви голову. Вереница влажных поцелуев жаром обдает Зое, опускается к выступающим ребрам, скользит ниже по животу. Ханджи стонет, выгибается и пытается вырвать все волосы на голове Леви, направляя его движения туда, где ей больше всего хотелось бы его ощутить. Ей нравится вести, понимает Аккерман, но упорно сопротивляется. Вырывается из ее захвата и резко запрокидывает худые девичьи руки ей за голову, жестким хватом удерживая те в одном положении. — Лежи смирно, Ханджи, — шепчет на ухо Леви, прикусывая мочку и вновь пускаясь по привычной траектории. Он обводит языком все алые пятнышки, которые сам же и оставил парой минут ранее, наслаждаясь узором, который смог сотворить. Это несравнимо с шедеврами, украшающими руки и живот девушки, но это максимум, которым может похвастаться Аккерман. Его искусство первобытное, но честное. Взгляд цепляется за россыпь созвездий на ключицах и груди. Плечи, живот, ребра, бедра, ноги — везде есть мелкие скопления ярких звездочек, выделяющихся даже на смуглой коже. Зое похожа на галактику, в центре которой черная дыра, засасывающая Аккермана. Он сходит с ума от желания провести линию, соединить каждую чертову звезду на ее теле. Собственно, это он и делает, оставляя по одному сладкому поцелую на каждой отметке, до которой может дотянуться. — Не стоит… — слышится задыхающаяся просьба Ханджи. Девушка слишком быстро понимает, что происходит, и отстраняется, пытаясь вывернуться из захвата Леви и уйти от его излишне мягких поцелуев. — Они что-то значат, да? — Леви умнее, чем многим кажется, и он отстраняется после первой же просьбы, выпуская руки Зое. Мужчина нависает над ней на вытянутых руках, не смея больше прикоснуться — Я не хотел причинить тебе дискомфорт. Ханджи хихикает, а потом отвечает: — О нет, поцелуи такого горячего парня не могут причинить дискомфорт. Просто эти звезды…. У них и правда есть смысл. Леви тянут вниз сильные руки Ханджи, и она сама увлекает его в поцелуй, пытаясь истерзать в кровь его губы. Эта сумасшедшая смеется, и вибрации ее голоса отдаются где-то глубоко внутри мужчины, заставляя вздрогнуть. Она выгибается, прижимаясь теснее и начинает двигать бедрами, испытывая терпение Леви. – Хватит нежностей, – приказывает Зое. Ее голос тих, но властен. И свой указ она запечатывает укусом-поцелуем под подбородком Леви. На бледной коже тут же проступает след, и Аккерман знает, что его будет видно неделями. — Для такого злого бандита, ты оказался слишком терпеливым в постели. — Тебе стоило сказать, что ты хочешь видеть злого бандита в постели, а не меня, — рычит Леви, переворачивая одним легким движением Зое на живот. Она оказывается впечатана лицом в кровать, ее лохматые волосы почти полностью укрываясь спину, усыпанную такой же россыпью звезд, вперемешку с несколькими крупными татуировками. — Я хочу кончить. Стон Ханджи — услада для ушей Леви, и она почти умоляет, когда он стягивает с нее последний предмет гардероба, оставляя ту блистать своей ослепительной обнаженностью. Аккерман и сам раздевается до конца очень быстро, в нетерпении оказаться еще ближе. Кожа к коже ощущается гораздо лучше, чем в любых его мечтах. Он заставляет девушку еще сильнее прогнуться в пояснице, пока вторая рука начинает неторопливо поглаживать нежные складки, вызывая задушенные всхлипы Ханджи каждый раз, когда пальцы норовят проникнуть внутрь. Леви дразнит. Гладит, но не входит. Наклоняется и оставляет несколько поцелуев на спине, намеренно не двигаясь ни на миллиметр дальше. Его возбуждение почти болезненно упирается в бедро Зое, и сам Леви медленно сходит с ума. Его захлестывает безумие от того, какой нежной ощущается кожа под пальцами, от того, как стонет и хрипит Ханджи, пытаясь умолять сквозь всхлипы. Это великолепно, но Аккерман тянет. Растягивает. — Бога ради… — Зое изворачивается так, чтобы взглянуть на Леви своим затуманенным взглядом. Она вряд ли видит четко его высокомерное выражение лица. Все-таки очки с нее давно слетели. Но все же она может разглядеть румянец на его щеках и прижимающийся к животу член. — Если мы сейчас с этим…. Ах… Пальцы внутри нее сгибаются под великолепным углом, и у Ханджи не получается с первого раза закончить фразу. — Пожалуйста… — Бедра движутся назад, насаживаясь все больше, но этого уже недостаточно. — Я на таблетках… Ну же, Леви… Мольба дамы — закон, и Леви прекращает пытку пальцами. Проходясь по влажным складкам головкой члена, он медленно входит, поддерживая Зое рукой от падения. Она едва ли способна держаться на весу, членораздельно мыслить и говорить. Все ее слова превращаются в глухие низкие стоны вперемешку с именем Аккермана. И это звучит для Леви лучше любой песни. Он едва заметно двигается, на пробу, и ощущает, как дыхание сбивается, когда Ханджи двигается назад, навстречу движению мужчины. Тела снова соприкасаются, и слышится пошлый шлепок, заглушающий тяжелое дыхание их обоих. Они вновь застывают на какое-то время, а затем Леви начинает двигаться, медленно и деликатно. Удерживая неторопливый и очень четкий ритм. Аккерман тянется рукой к волосам Ханджи, накручивая те на кулак и подтягивая девушку к своей груди, меняя немного угол проникновения. Ее тело будто пронзает током, и она изгибается дугой, прерывисто дыша. — Леви... — Ее голова безвольно падает на плечо Леви, и Ханджи поворачивает голову, впиваясь губами в шею мужчины, глуша свой крик. — Быс… Быстрее… Ритм ускоряется, и Леви покидают остатки самообладания, когда он ощущает, как Ханджи начинает сжиматься вокруг него. Ее тело сотрясает удовольствие, и она быстро обмякает в руках Леви, падая на кровать. Ему требуется ровно полминуты резких движений, чтобы последовать за ней, сдерживая любые звуки, рвущиеся из его горла. Ханджи вся обмякает, изворачивается в его руках и обнимает за талию, устраивая голову на груди Леви. Она все еще тяжело и глубоко дышит и даже не стремится открыть глаза, продлевая момент наслаждения так долго, как может. Девушка, вероятно, ждет, что Леви уйдет, как только придет в себя, но он настолько истощен и удовлетворен, что может лишь обнять ее в ответ, зарываясь лицом в длинные густые волосы. Глаза Леви тоже не открываются. Он решает не думать о том, что произошло слишком долго, представляя, что сон смоет все сомнения и на утро Аккерман проснется с готовыми ответами на все интересующие его вопросы. Но пробуждение не приносит ничего, кроме чувства отвращения от всей той грязи, которой Леви покрыт. Он не тот, кто сбегает после ночи с такой девушкой, но и не тот, кто засыпает после секса, не приняв душ. Поэтому он аккуратно высвобождается из захвата Зое, стараясь не разбудить ее. Она так и не двигается за ночь, оставаясь спать на груди Аккермана, обвивая стройными длинными ногами его ноги. То, что произошло вчера, оказалось откровением для запахнутого на все пуговицы Аккермана. Он до сих пор может ощущать дрожь в ногах от ночи с Ханджи, и это точно первый раз, когда секс не стирается из памяти сразу после завершения акта. Обычно он расстается со своими пассиями по утру. Выпивает с ними кофе, а потом исчезает из их жизни, даже не сообщая настоящего имени. И это тоже весомое отличие от ночи с Ханджи. Душ находится быстро, и это простое узкое помещение, куда едва ли могут поместиться двое. Классика для Японии в целом и бедных кварталов в частности. Горячая вода течет еле-еле, но это не критично для любителя контрастного душа Леви. Он выливает на голову ледяную воду, чтобы почувствовать бодрость и остудить разум. Полотенце не находится, и Леви приходится вернуться в спальню, чтобы залезть, словно вор в шкаф, в поисках хоть чего-то, чем можно было бы вытереться. Его острый слух улавливает движение позади, но он делает вид, что не замечает. Ему интересна реакция Ханджи на то, что она станет делать. Стоя спиной к комнате, Аккерман вдруг ощущает легкое прикосновение к ноге. Женские пальцы обводят бедренные мышцы, спускаясь ниже, пока не доходят до самой кромки татуировки на голени. Ханджи вызывает мурашки этими своими поглаживаниями, а когда кожи касаются искусанные сухие губы, Леви втягивает воздух сквозь стиснутые зубы со свистом. Он слукавит, даже если допустит мысль, что ему не нравится Зое, стоящая на коленях и целующая каждый штрих, оставленный сотней тончайших игл. Он сгорит со стыда, если кто-то узнает, что это действие вызывает в нем слишком много эмоций. Так много, что скромная улыбка оседает на губах, а Леви оказывается неспособен ее удержать. Поцелуй доходит до середины бедра, когда мужчина не выдерживает и поворачивается к Ханджи, чтобы увидеть ее лицо и то страстное выражение, отпечатанное на нем. Карие глаза наполнены обжигающим желанием, и даже криво сидящие очки не способны этого скрыть. Ханджи льнет ближе, трется носом, как маленький котенок о его бедро, сладко выдыхая. — Знаешь, Леви, — шепот тих, но различим в комнате, наполненной тишиной. Солнце едва-едва поднимается из-за горизонта, так что в их неблагополучном райончике тихо. — Это моя лучшая работа. Ему нужно поднять Ханджи на ноги прямо сейчас, чтобы сцеловать эти слова с ее губ, но девушка не дается, впиваясь короткими ногтями в кожу, оставляя ряд ровных отметин там, где кожа не покрыта рисунками. Леви ловит ее взгляд исподлобья и сглатывает, когда слышит тихий строгий приказ: «Стой смирно». Ханджи медленно приближается к его члену и пробует его на вкус несколькими размашистыми движениями языка по головке. Этого, вкупе с ее растрепанными волосами и нежными поглаживаниями, достаточно, чтобы кончить сиюминутно. Возможно, стоит сгореть со стыда прямо на месте от своей несдержанности, но Ханджи творит с ним дикие вещи совершенно профессионально. Она действует одновременно деликатно и со сбивающим с ног напором, размазывая слюну по члену, прежде чем позволить ему полностью погрузиться в свой рот. Приходится сжать челюсти до хруста, так чтобы послышался скрип зубов, стесываемых от трения. Так сильно Леви пытается сдержать звуки, которые так и норовят вырваться из него. Ему очень хочется запустить пальцы в спутанные волосы, притянуть, взять под контроль ритмичные движения головы, но приходится сдерживаться. Чужой женский голос откуда-то изнутри напоминает: «Стой смирно». Так что приходится опереться о шкаф позади, и опустить безвольно руки вдоль тела, сжимая и разжимая кулаки. Это плохо помогает отвлечься, особенно, когда в поле зрения находится Ханджи и ее поалевшие губы, двигающиеся вверх-вниз по его члену. На самом деле, Аккерман не такой уж и любитель минетов. Ему нравится контроль над буквально всем в жизни, но не нравится унижать женщин и заставлять их вставать на колени. Это никогда не вызывает возбуждения, но Ханджи – исключение. Снова. Нет времени так уж долго размышлять над этим, девушка не позволяет. Ханджи ускоряется, но держит очень выверенный и стабильный ритм, будто отбивает его где-то, чтобы не сбиться. Это совсем чуть-чуть пытка, и судя по выражению ее лица, Ханджи знает об этом. Время от времени она поднимает свои ясные глаза на Леви, и это как кинуться самому на клинок противника: добровольная и очень быстрая смерть. Потому что она смотрит слишком осознано. Изучающе. Будто пытается отследить каждую чертову реакцию и использовать ее против самого Леви. Терпение заканчивается, и Леви вскидывает руку, но все равно не спешит прикоснуться. Сначала на пробу проводит по волосам, а когда слышит одобрительный звук со стороны Ханджи, то оглаживает ее лицо большим пальцем, цепляя опухшие губы и зарывается пятерней в копну, собирая все растрепанные пряди, наматывая их на кулак. Ханджи стонет так неожиданно, что давится и выпускает член изо рта. Голос ее осипает и звучит чертовски сексуально, с нотками хрипотцы. — Я велела стоять смирно. Только сейчас Леви замечает, как загнанно он дышит. Как сильно он желает кончить. — Я похож на того, кто будет слушаться? Хитрая ухмылка — это все, что удается заметить, прежде чем Ханджи в несколько легких движений руки доводит Леви до края, выбивая из него все-таки тихий звериный рык. Он не может больше стоять на ногах, а Ханджи не намерена оставаться на коленях. Поэтому они меняются положениями в считанные секунды: Аккерман сползает на пол, а Зое вскакивает на ноги со смехом, убегая в направлении ванны. Она не забывает подхватить чистое полотенце, и кидает одно прямо Леви в лицо. — В следующий раз, просто спроси, где оно лежит, — кидает из-за закрытой двери душа девушка, не оборачиваясь. В ответ Леви не может сдержать смех. Затылок упирается о дверцу шкафа, а губы саднит от острого желания покурить после такого. — Блядская Ханджи, — как бы между прочим выдает Леви, когда та освобождает ванную и пропускает его вперед. Девушка вновь удивляет. Выйдя из душа полностью одетым, Леви видит перед собой собранную мисс Зое, одетую прилично и сдержанно. Классические брюки смотрятся на округлых бедрах идеально, за исключением выглаженных стрелок. Сверху рубашка цвета хаки прикрывает все ненужные чужим глазам татуировки и отметки, оставленные Леви ночью. Волосы собраны в высокий хвост, на лице едва заметный макияж. Встреть такую особу на улице, и в голову не взбредет, что за жизнь она может вести. Среднестатистическая студентка, может быть молодая офисная работница. В общем, та, кто может легко слиться с серостью масс. Леви напротив нее выглядит не таким уж и обыкновенным, несмотря на самый что ни на есть классический костюм. Вся ткань его одежды дорогая и приятная телу. Выглаженные стрелки, накрахмаленный воротник белой рубашки. Даже неискушенный человек признает в нем богача и не прогадает. Хоть деньги и не являются ключевым интересом Аккермана, погрустить об их отсутствии не удастся. Еще слишком рано, чтобы выходить из дома, поэтому они оба мнутся как подростки, лишившиеся девственности и не знающие, что сказать партнеру на утро после ночной неловкости. — Будешь есть? — Зое ломает тишину первой, проходя в просторное помещение, где у нее оборудовано рабочее место. В углу комнаты скромно стоит узкий комод и мини-холодильник, едва ли вмещающий в себя что-то, кроме пары банок колы. – У меня небогатый выбор, но могу предложить вчерашние онигири или томаго . Вопреки образу жизни Леви неведомо привередство в чем бы то не было, и он легко соглашается, лишь бы положить что-то в рот. Чайник чая и пара упакованных готовых блюд ждут его в зоне ожидания, куда Ханджи посадила его в первую встречу. Ее недожилище все еще кажется до жути странным, но Аккерман не позволяет себе отпускать комментариев по этому поводу. Куда бы Ханджи не девала деньги, а Леви заплатил ей очень круглую сумму за последние месяцы, она пускает их точно не на улучшение качества собственной жизни. Значит есть вещи поважнее этого для нее. — Мы продолжим? — как бы между прочим спрашивает Леви. Он вытирает рот салфеткой, допивая последний глоток ароматного зеленого чая. В его голосе звучит плохо скрываемая надежда, а где-то в душе роится сомнение. — Я бы хотел закончить то, что мы запланировали. Взгляд Ханджи нечитаемый, и она упорно думает несколько минут над ответом. В ней будто происходит борьба, но Леви тяжело понять, между чем и чем она выбирает. — Да, если ты и правда все еще этого хочешь. — Откуда эти сомнения? В ответ она лишь пожимает плечами, словно ей нечего сказать. Утро уносит за собой ночную страсть и придает резкости и четкости всему. На лице Ханджи можно разглядеть сомнение и остается только гадать о том, считает ли она их секс ошибкой. Леви же выглядит не лучше. Слишком довольный жизнью; его волосы лежат не так идеально, как всегда, рубашка торчит из-под пояса брюк. На шее, под самим ухом темнеет, уже окрашиваясь в фиолетовый, засос. Ханджи пару раз смотрит на свой шедевр, но быстро отводит взгляд. Существует несколько вещей, в которых Ханджи может сомневаться, и Леви, будучи опытным человеком и мужчиной, росшим до десяти лет в окружении только женщин, имеет смутные догадки о мыслях девушки, сидящей напротив него. Такая раскрепощенная в полутьме, она ковыряет ногти, пытаясь сублимировать свою тревогу. Боится? — Мисс Зое, взгляни на меня. Формальность обращения и мягкость в ледяном воздухе заставляют Ханджи поднять голову и улыбнуться. Она снова напяливает маску. И делает это неуклюже. А Леви тщательно подбирает слова, чтобы не спугнуть еще больше. В конце концов, он вновь собирается сказать правду. Это же должно сработать…? Но вместо всех долгих объяснений и обещаний, Леви говорит лишь одно слово: — Спасибо. Ханджи снова не находится с ответом. Молчит, как рыбка, которую оглушили громким звуком. Ее щеки потихоньку наливаются румянцем, а взгляд скользит к паху Аккермана. — Тц, не за это, — Леви картинно закатывает глаза и скрещивает руки на груди. — Я благодарен за то, что ты доверилась мне. Эта фраза выбивает из колеи еще больше. Зое даже хватается за голову от непонимания происходящего. — Ты тот, кто буквально подпустил меня с иглой в руке почти что к своему члену. Это я должна быть благодарна за доверие. Леви фыркает и пожимает плечами. — Я не боюсь за свой член, если ты об этом. Могла бы и оставить на нем пару татуировок. Могла бы даже имя свое на нем набить, — он отмахивается от ее предположения почти равнодушно. — Я знаю, что такое для женщины довериться такому мужчине, как я. — Какому? — Якудза. Он впервые признается в свое принадлежности к мафии, будто это не было очевидным фактом с самого начала. — Я знала кто ты такой, как только ты пришел. Эрен Йегер сказал, что дал тебе мою визитку. «Мелкий ублюдок», думает Леви. Что еще он про него наплел? — В любом случает, ты можешь строить только догадки о том, какой я. И если ты думаешь, что эта ночь тебя к чему-то обязывает, то ты ошибаешься, Ханджи. — Благородный бандит? Ханджи смеется, а Леви отрицательно качает головой. В нем благородства не больше, чем в звере, не способном мыслить. — Я не благородный. Но меня научили уважать женщин, — Леви откидывается на стуле и опускает локти на колени, опираясь подбородком на сжатые кулаки. — Надеюсь, ты немного меня изучила за это время. И если мне не изменяет память, я не дал тебе ни единого повода для сомнений в моих словах. Леви не лукавит, говоря все это. Он сдержан в своих словах и действиях насколько может. Предпочитает относиться ко всем с уважением и почтением, пока люди сами не переходят границы дозволенного. В обычной жизни в нем нет агрессии или непочтительности к окружающим. Его можно описать, как эдакова рыцаря на белом коне, если не смотреть пристально на то, что конь костлявый, а сам рыцарь больше напоминает ангела смерти. — Ты прав. Я не скажу, что доверяю хоть кому-то, но ты хотя бы не вызываешь у меня опасений. Звучит довольно откровенно. Даже вызывает улыбку на лице Леви. Черт возьми, он слишком часто ей улыбается, но сейчас неподходящее время, чтобы об этом думать. — Если мы продолжим сеансы, я к тебе не притронусь, — поразмыслив он добавляет: — если ты не захочешь, конечно. Зое тоже подается вперед; склоняет голову немного вбок и прикусывает губу. — Ты удивительный человек, мистер Аккерман. Ты точно бандит? — Точно, — в голосе звучит едва уловимая горечь, как и каждый раз, когда Леви поднимает тему своей профессиональной деятельности. — Мне бы хотелось, чтобы это было не так, но это так. Почему-то говорить с Зое честно — легко. Она достаточно умна, чтобы понять, кажется, все что угодно, в том числе и логику Аккермана. — Иногда сложно идти против судьбы, но это все равно не объясняет твоего благородства. — Ты слишком любопытна. Но если тебе и правда интересно, то я рос в борделе до десяти лет. Меня растили умные, но падшие женщины, все вместе и воспитали во мне беспрекословное уважение к любой даме любого социального положения. Леви и сам не ожидал, что скажет это. Удивление на его собственном лице такое же, как и на лице Ханджи, потому что эта информация недоступна никому, кроме Кенни. Он потрудился скрыть это от любой живой души, чтобы защитить память о своей сестре, матери Леви. Девушка не находится со словами, будто ждёт продолжения от Леви. И он продолжает: — Я видел, как мужики относятся к женщинам на одну ночь, и мне отвратительно на физическом уровне от таких ублюдков. Я не такой. И никогда таким не буду. Но это не значит, что я хороший, Ханджи. Мои руки в крови, и я стою в грязи по пояс. Взгляд опускается в пол, чтобы избежать той эмоции, которая отражается на лице Ханджи. Это откровение его выматывает. Он не говорил такого никогда и никому. Не признавался так открыто в вещах, которые делал и продолжает делать. О вещах, которые ему противны. — Я доверяла тебе до того, как ты все это сказал, — Ханджи звучит глухо. Леви не видит выражения ее лица, но думает, что это к лучшему. — Я сама захотела секса с тобой. И поверь, я бы не стала делать все эти вещи, если бы ты вызывал хоть малейшие сомнения. Леви чувствует легкое прикосновение к своим сжатым до судороги кулакам и вскидывает на это голову. Ханджи открыто улыбается, глядя прямо ему в глаза. — Ты кажешься мне хорошим. Может быть, мне просто хочется обманываться на твой счёт. — Ты первая, кто такое обо мне говорит. — Все должно случаться впервые. Ханджи не сдерживает смешок и поднимается на ноги, сладко потягиваясь. Ее тела не видно в этой одежде, но в голове Леви против воли вспыхивают образы, которые он уже не сможет вытравить из памяти. Может, в конце концов, не такой уж он и благородный ублюдок? — Мы продолжим. И может быть в один день, я захочу повторить. Они расходятся ранним утром в разные стороны. Леви предлагает поехать в город с ним на такси, но Ханджи отказывается. Она машет рукой и удаляется вниз по улице в сторону железнодорожной станции. А Леви садится в машину и всю дорогу до своей квартиры не может перестать думать о том, что с ним произошло за эти сутки. Их сеансы очень скоро возобновляются и проходят в спокойной дружественной атмосфере. Они возвращаются к той же точке, в которой были до того дня, как переспали: философские разговоры, дискуссии и споры на грани ссоры. Ханджи поднимает острые темы, и Леви не стесняется отвечать, делясь своим мнением и богатым жизненным опытом. Когда его речи идут в разрез с тем, что говорит Зое, она бесится и щипает его за оголенный торс, а потом громко смеется, возвращаясь к работе. Левая рука Леви потихоньку покрывается рисунком, захватывающим дыхание. Графичные волны изгибаются как змеи вокруг предплечья, перетекая на плечо. Это элегантно, но в тоже время грубо, и в каждом штрихе ощущается скрытая сила, которую туда закладывает сама Ханджи. Ее авторское видение заметно в каждой линии. Любой, кто посмотрит на ее работу сразу сможет определить, чьей руке принадлежит это произведение искусства. — Это лучшее, что я видел в своей жизни. Леви признается в этом искренне и без задней мысли. Он знает, как Ханджи нравится похвала, и щедро осыпает ее комплиментами, радуясь в душе каждый раз тогда, когда девушка покрывается сочным румянцем. Это делает ее юной, уязвимой и… милой. — Ты льстишь. — Я? — фыркает Леви. — Я не склонен к лести. — Тогда пытаешься меня подкупить… Ай! Леви щелкает ее свободной рукой по лбу. Не больно, но неожиданно. В ответ на этот жест, он получает легкий удар под дых, который не вызывает боли, но заставляет согнуться, чтобы уйти от касания ледяными перчатками. — Совсем сдурел! — Ханджи зло зыркает из-под припущенных очков. — Я буквально могла бы проткнуть тебя насквозь! — Этим? Не смеши меня, ты же не с катаной в руках работаешь. Она снова шлепает его по голому живут и злобно рычит, откладывая инструменты в сторону. — Ты не был бы таким довольным, если бы я испортила свою работу. Свежая татуировка саднит и тянет приятной болью, особенно когда Леви на пробу шевелит затекшей конечностью. Ему хочется пойти следом за этим обиженным ребенком, но он не делает этого, уходя в противоположную сторону ее жилища, чтобы занять пост у приоткрытого окна и закурить. В последние недели ему становится все тяжелее выкроить время на их встречи; еще сложнее потом приступать к работе и стараться заживить татуировки так, чтобы они не повредились его трудами. Проблемнее это становится с каждой новой кровавой передрягой, в которую его затягивает небольшое столкновение между кланами, враждующими с семьей Аккерман. Он как единственный наследник Кенни, как его верный сторожевой пес, не может отказаться от участия в совсем неблагородных перестрелках и побоищах. Не все люди их круга следуют древним и устаревшим самурайским принципам. Некоторые смотрят слишком много западных сериалов и мнят себя неизвестно кем, бросая вызов самой богатой ячейке приступного мира Японии. Опрометчиво, но Леви эти дрязги не волнуют. Только утаскивают на дно. Стойкое ощущение того, что весь мир вокруг сходит стремительно с ума, Аккермана не покидает, и кажется, что только болезненные сеансы Зое способны его заземлить и немного привести в чувство. В конце концов, каким бы закаленным в боях бандитом он ни был, за столько лет привыкнуть к крови и грязи оказывается невозможным. Сигарета тлеет до фильтра в руке, и Леви, чертыхаясь, тушит ее о дно стальной пепельницы. Та полна окурков, но все они принадлежат только Аккерману. Он знает. Курит довольно редкие импортные сигареты. И хоть от Ханджи иногда пахнет табаком, ему так и не удалось определить, где и что она курит. И курит ли вообще. В доме тихо, можно услышать лишь треск магнитофона, играющего на волне какого-то старого радио из восьмидесятых. Приятная мелодия хрипит и словно возвращает в те времена, когда Леви был более юным и невинным. Если он, конечно, таким вообще когда-то был. Зое не удается отыскать ни в одном уголке ее жилища, и Леви приходится сглотнуть, прежде чем приоткрыть дверь ее спальни. С тех пор, как он ушел от нее рано утром после очень хорошей совместной ночи, его взгляд старается даже не падать на эту злополучную дверь, чтобы не будоражить воспоминания.  Она ожидаемо обнаруживается на собственной кровати, лежащая на боку и совершенно точно спящая. Ее выдает телефон, в который она смотрела перед тем, как отрубиться, и который сейчас валяется прямо перед ее носом. Ханджи сопит во сне и забавно морщится от каждого вдоха, пока не меняет позы прямо на глазах Леви и не утыкается лицом в подушку, рискуя задохнуться. Становится очевидным, что сеанс на сегодня завершен, и Аккерман тяжело вздыхает, прежде чем терпеливо приступить к обработке своей руки. Он наблюдал бесчисленное множество раз, как это делает сама Ханджи, так что ему не составляет труда обеззаразить кожу и заклеить ее пленкой. После мужчина педантично разбирает рабочее место девушки, выкидывая в ведро все расходники и начисто вытирая каждую поверхность спиртом. Медленная монотонная работа, да еще и связанная с уборкой, Леви успокаивает, и он даже не замечает, как наводит порядок не только на рабочем месте, но и вообще во всем помещении. Забавно, Ханджи, возможно, захочет голову ему утром оторвать за подобное самоуправство, но вернуть пыль на свои места не представляется возможным. Только если эта очкастая не проспит дней пять. Стоит уйти, захлопнув за собой дверь, но какое-то странное чувство в груди не дает просто так покинуть это место. Леви снова как вор прокрадывается в спальню, бросая скромные взгляды в сторону Ханджи. Что-то в груди тяжелеет, наливаясь свинцом, стоит взглянуть на девушку. В том месте, которое у Леви никогда не болит, там, где должно находиться сердце, появляется крошечная искра. Совсем неуловимая, другой бы и не заметил. Но Аккерман ведь вытесан изо льда. Любой, даже самый убогий огонек, топит его мгновенно. Поначалу это странно. Наблюдать за Зое и понимать, что тело откликается на ее прикосновения не так, как положено. Леви каждый раз хочется привстать на локтях на неудобной кушетке, чтобы видеть, как рука Зое движется по его ноге. Чтобы следить за тем, как иголка проникает под кожу, хоть это и не уловить человеческим глазом. Ему нравится смотреть Ханджи в лицо, когда та говорит, чтобы не пропустить ни единой эмоции, которую не слышно в голосе, но очень хорошо видно. Леви нравится видеть перед собой ее образ каждый раз, когда он закрывает глаза, хоть он никогда и никому в этом не признается. Она его очаровала, это прискорбный факт.  Ханджи шевелится на постели и приоткрывает глаза, но очень быстро вновь их захлопывает. Видимо, ей не удается до конца проснуться, но все-таки хватает сил, чтобы едва слышно прошептать: — Оставайся на ночь. Простых три слова, а отдаются таким огромным шипом в сердце, что Леви становится дурно от собственной реакции. Непривычно ощущать столь инородную нежность в груди, будучи самым невосприимчивым человеком, который только родился на этой Земле. Обычно его ничего не беспокоит. Ничто в этой жизни не отзывается даже легким волнением в мистере Аккермане. Любые превратности судьбы он сносит равнодушно, лишь изредка позволяя себе выпустить сдерживаемые эмоции под защитой одиночества собственной квартиры. Все преступления, которые ему доводилось совершать – лишь часть обыденной жизни, которой Леви вынужден жить. И это не трогает его уже давно. Сколько он себя помнит. Так отчего простое предложение этой женщины вызывает столько эмоционального отклика? Помнится, дядюшка Кенни даже таскал его к психологу в подростковом возрасте, чтобы узнать, не перестарался ли он с воспитанием приемника. Он был бы рад узнать, что в его племяннике еще есть нечто живое. Губы растягиваются в мягкой улыбке, которую не видывала ни одна живая душа, и мужчина присаживается на корточки возле постели, чтобы убрать мешающие очки с лица и накрыть несносную женщину одеялом. Ему требуется время, чтобы собраться с силами, встать и медленно покинуть чужое жилище, выключив везде за собой свет. Леви знает, что не останется. Знал это еще до того, как Ханджи сонно озвучила свою просьбу. Завтра утром его ждет работа, избежать которой не представляется возможным. А если он все-таки поддастся желаниям и останется, что это принесет ему в конце? Не в его власти идти на поводу у собственных хотелок. Ему даже не хватает духу оставить скромный поцелуй на лбу Зое. Он обещал не прикасаться к ней, и не может нарушить слово, данное самому себе. Тем не менее, Аккерман делает вещь, которая ему не свойственна и которая может открыть окружающему миру его эмоциональные пристрастия, но он отдает приказ своему помощнику организовать ежедневную доставку еды в один очень бедный район, на один очень конкретный адрес и имя. Леви кажется, что если Зое станет чуть больше есть, то, возможно, будет иметь больше энергии не засыпать прямо во время их сеансов. К сожалению, проверить эту свою гипотезу ему не удается еще некоторое время. Работа вынуждает Леви взять перерыв на целых два месяца, которые заполнены ежедневными конфликтными ситуациями, выводящими стабильную психику Аккермана младшего из состояния равновесия. Его раздражение находится на пиковых отметках, что делает его еще более злобным коротышкой, чем он есть на самом деле. Большая часть подчиненных пытается сливаться с окружающим пространством, когда Леви проходит мимо или раздает приказы своим низким тихим голосом. Это пугает их куда больше, чем громогласный рев главы клана. Когда Кенни кричит, это может произвести впечатление разве что на упаковщиков дури самого низкого звена. Но Леви другой, и это вызывает дрожь задниц его противников. Все в Токио знают, на что способен цепной пес Аккерман, какие изощрённые методы борьбы с противниками и отщепенцами он выбирает. Как ловко устраняет неугодных по одному взмаху руки Кенни. Сегодня с этим предстоит познакомиться одной очень нахалистой и самонадеянной даме, посмевшей посягнуть на каналы продаж семьи Аккерман. Такая наглость вызвала ответные меры сиюминутно, и вот уже Леви стоит перед домом Азумабито отдавая приказы своим подчиненным. Кто-то окружает дом, кто-то идет внутрь штурмом, а сам Аккерман прикуривает сигарету изящным движением руки. Он редко участвует непосредственно в самой операции. Чаще отдает приказы и наблюдает, как молодняк под его руководством омывает руки в крови. Как юные и жестокие сердца еще больше закаляются, каменея в грудной клетке. Он когда-то тоже прошел подобный путь, чтобы сейчас стоять и втягивать полной грудью горьковатый дым. — Мистер Аккерман, — через какое-то время Эрен Йегер находит его, чтобы доложить обстановку. — Я знаю, что глава отдал четкий приказ и мы должны ему следовать… В голосе юноши слышится что-то неладное. Голос слегка дрожит, и сам Эрен выглядит куда более напряженным, чем обычно. Ему не составляет труда заниматься зачистками. В этом юнце так много спеси и жестокости, что можно только позавидовать. К тому же, им руководит не просто праздное желание применить свои навыки стрельбы на ком-то живом, а вполне себе реальная эмоция, удерживающая его как можно ближе к семье Аккерман. Поскольку есть одна совершенно особая девушка, сердца которой так желает добиться Эрен. Но сегодня он взволнован. И это не к добру. — Выкладывай, Йегер, пока мое терпение не кончилось. — В общем… — мальчишка сглатывает, прежде чем выдавить из себя полное объяснение.  — Тут вся семья. Это не их база, это их дом. Минимум охраны, старики, племянники, дети Азумабито. Все здесь. — У нее ведь нет мужа? Эрен отрицательно качает головой и вздыхает. — У нее есть два взрослых сына, которые сопротивлялись до конца. Требуется пара минут, чтобы осмыслить сказанное. Что ж, его люди убили детей на глазах у собственной матери и семьи. Что ж…. Леви малодушно надеялся, что и с Азумабито они разберутся тоже, и ему не придется принимать в этом участия. Он… ненавидит женские слезы. И себя, когда он становится их причиной. Леви всегда кажется в такие моменты, что его мать на том свете отворачивается от него. — Глава ясно дал понять, что курок должны спустить Вы, чтобы показать… — Я знаю, Эрен. Бла, бла, бла… Леви в курсе, как это работает, и даже не замечает за своими мыслями, как называет Йегера по имени впервые в жизни. Требуется выкурить еще две сигареты, чтобы найти в себе силы войти в дом Азумабито и пройти длинными коридорами до центральной комнаты, где стоят на коленях все члены семьи. У каждого за спиной человек Кенни с пистолетом в руке. У каждого, кроме самой Киёми. Она стоит на своих двоих и высокомерно возвышается над Леви, глядя тому прямо в глаза взглядом, полным ненависти. Если бы она могла прожечь в нем дыру только лишь зрачками, она бы, несомненно, это сделала. Леви старается не запоминать, как та выглядит, но детали все равно врезаются в память. Под аккомпанемент ее проклятий он достает из-за пазухи пистолет, взводит курок и стреляет в лоб, одним прицельным выстрелом выполняя свой долг перед дядей Кенни. Сколько раз он должен повторить это действие, чтобы стать свободным? Наручные часы показывают семь, и Леви точно знает, что опоздает на сеанс к Зое минимум на четверть часа, но он не собирается менять свои планы из-за досадного стечения обстоятельств. Ему просто необходимо почувствовать немного боли сегодня ночью. Утонуть в бесконечном монологе Ханджи, чтобы ее голос вытеснил каждую мысль и образ из его головы. Об этом он и думает всю дорогу к ее убогому жилищу. Позади скрываются огни Токио, мертвые тела и застывший взгляд черных глаз Киёми Азумабито, которые проклинают его с того света. Машина со свистом тормозит на обочине дома Зое. Леви спешит внутрь, встречая прямо с порога веселый взгляд Ханджи, направленный на него. Она тыкает уже собранной тату машинкой в него, задорно усмехаясь. — Ты в жизни не опаздывал, мистер Аккерман, — девушка приближается к нему шаг за шагом, но внезапно спотыкается о его безучастное выражение лица, которое Леви никак не может взять под контроль. — Ты… У нее не находится слов. Взгляд карих глаз блуждает по Леви, цепляясь за детали, которые до этого даже сам Аккерман и не замечал. Его белая рубашка нетипично измята и слегка торчит из-за пояса брюк. Пальцы крепко сжаты в кулаки до побелевших костяшек. Край манжет с внутренней стороны окроплён тремя незаметными каплями крови, но Ханджи замечает это и тяжело вздыхает, вздрагивая. Она будто впервые видит перед собой Леви, и такое загнанное выражение появляется на ее лице. Ханджи откладывает тату машину на столик, стягивает перчатки и с приподнятыми руками подходит вплотную к Леви, останавливаясь в паре сантиметров от него. Она почти не дрожит, но каждое действие и слово выполняет с опаской. — Почему бы тебе не принять душ? Выглядишь паршивенько. Мягко сказано, и Леви об этом знает. Его сердце внезапно сжимается от вида женщины, которая его опасается. Оттого Леви давит улыбку, чтобы придать лицу менее враждебное выражение. На Ханджи это никак не действует, и она мягко берет его под руку, провожая в душ. Для него уже лежит полотенце и средства гигиены. Девушка безустанно щебечет под дверью и ее тихий голос заглушается шумом капель, бьющихся о кафель Так быстро от одежды Аккерман еще никогда не избавлялся. Он стоит под ледяными струями воды двадцать минут и с ожесточением трет все участки кожи, не покрытые татуировками, уделяя особое внимание рукам. Его ладони краснеют от усердия, лопаются, покрываясь мелкими трещинами, которые нещадно печет от мыльной пены, попадающей на них. Странно, это не первый раз, когда ему приходится нажимать на курок. И даже не первый раз, когда он смотрит в глаза своей жертвы, делая это. Но есть что-то особенное в том, как Азумабито смотрела на него за секунду до смерти. Как ее глаза сузились, а зрачки расширились в момент выстрела. А может, дело в Ханджи, чей испуганный взгляд причинил куда больше боли, чем устранение главы конкурирующего картеля и ее семьи? На чистое тело Леви натягивает только брюки, оставаясь без рубашки. Ее все равно придется снять, чтобы дать доступ к руке, над которой они с Ханджи работают. И ему просто не хочется даже прикасаться к рубашке, на которой осталась кровь Азумабито. Пожалуй, стоит ее сжечь. На небольшом столике Леви ждет заваренный чайник чая. Ханджи сидит напротив, легко улыбаясь. Она накинула на топ огромную футболку и теперь кутается в нее, совершенно не скрывая мурашки на оголенных ногах. Из приоткрытого окна сквозит ночным холодом и Леви закрывает створку одним резким движением. Слышится хлопок, от которого они оба вздрагивают. Между ними повисает напряженная атмосфера, которую нарушает лишь пар, поднимающийся над открытой крышкой пузатого нефритового чайника. — Я заварила твой любимый зеленый чай по тому рецепту, который мы обсуждали пару месяцев назад, — Ханджи осторожно наливает напиток по пиалам, даже не проливая ни капли мимо. Она все еще выглядит встревоженной и грустной, и Леви хочется встать и уйти, просто чтобы не портить ей настроение своим убогим видом. — Попробуй, мне нужно твое мнение. Легко подчиниться тому вектору разговора, который Ханджи задает. Вот они дегустируют чай, и Леви рассуждает о сроке сбора молодых чайных листьев. Зое выдает исторические справки о провинции Китая, из которой привезен данный напиток, и добрых десять минут в лицах пересказывает связанные с ней истории. Потом она делится событиями, произошедшими с ней за те два месяца, что они не виделись. Рассказывает все и в подробностях, не ожидая даже никакого комментария с его стороны. В конце концов, где-то между рассказом о неудачном эксперименте и протекшей трубе у соседки сверху, Леви прикрывает глаза, убаюканный ее голосом и тем спокойствием, которое Ханджи вокруг себя распространяет. Он не спит по-настоящему, конечно, нет. Но каждый мускул в его теле понемногу расслабляется. Леви и не замечал, насколько напряжен, пока спокойствие на начало виться вокруг него коконом. Пока Ханджи не загипнотизировала его своим хрипловатым низким голосом. — Знаешь, сегодня у меня нет настроения работать, — между делом говорит женщина, невинно пожимая плечами. Она улыбается уголками губ, а ее очки коварно блестят под искусственным светом белесых светильников. — Прости, что заставила тебя проделать весь это путь понапрасну. Может, в этот раз ты останешься? Отдохнешь у меня. Они оба прекрасно понимают, что скрывается за всеми этими словами, но Леви несколько секунд не знает, как реагировать. Внутри его груди каменное сердце надламывается от столь неотесанной и агрессивной заботы со стороны кого-то, кто должен быть чужим человеком. А может, Ханджи столь добра именно поэтому? Потому что не знает его? — Это будет компенсацией, — Ханджи хватает его за обнаженную руку и тянет в сторону своей комнаты, пресекая любые попытки сопротивления. Захоти он вырваться, непременно это сделает, но хватка на его предплечье ощущается стальной. Не потому, что в Ханджи есть физическая сверхсила. А потому, что ее намерение несокрушимо. — Ты не остался, когда я просила в первый раз. Будет некрасиво отказывать даме два раза подряд, мистер Аккерман. Она бросает взгляд через плечо, но он тонет в темноте комнаты, как только они переступают порог. Тихий голос во тьме звучит еще куда более остро и резко: — Мы уже выяснили, что вы довольно благородный человек. Леви не удается сдержать резкого смешка, пропитанного сарказмом. Сегодня он точно находится на последнем месте в списке благородства, и вполне справедливо. — Все-таки, — когда они доходят до края кровати, Аккерман подает голос, взяв себя в руки. — Мне стоит поехать домой. Не имею намерений стеснять тебя. — Пф, стеснять? — Ханджи плюхается на спину, приподнимаясь на локтях и заглядывая в лицо Леви. Ее силуэт выглядит мягким и привлекательным в полутьме спальни. Нет ни единого шанса отследить изменения в выражении ее лица, но голос выдает девушку с головой. — Я серьезно. Ты можешь остаться здесь со мной и поспать. Я все равно не буду работать с тобой в таком состоянии. А жаль, думает про себя Аккерман. Ему хотелось бы отвлечься на что-то более физическое в данный момент. Борьба в душе мужчины длится мучительно долго. На внутренних моральных весах обе чаши переполнены: одна — неописуемым желанием шагнуть вперед и забыться в объятьях привлекательной женщины, которая сама предлагает остаться; другая — здравым смыслом, диктующим ехать домой и зализывать душевные раны в полном одиночестве, как того предписывает уклад его жизни и семейные традиции. И хоть Леви является Аккерманом на свою лучшую половину, всегда остается капля неизвестной бунтарской крови, делающая его поступки слегка неподдающимися логике. Оттого он делает шаг вперед, буквально падая на мягкий матрас рядом с Ханджи, которая тут же протягивает тонкие руки к нему. Так он оказывается закован в крепкие объятья. Зое снова берет контроль в свои руки, и это совсем чуть-чуть раздражает Леви, но оказывается весьма терпимым явлением. Настолько, что он позволяет себе расслабить тело и буквально утонуть в этой постели, будучи прижатым к чужой груди. Ему трудно уловить момент, когда сознание покидает его голову, уступая место блаженной сонной неге. Но что он точно помнит, так это то, с какой нежностью Ханджи перебирает руками его волосы и напевает что-то непонятное себе под нос. Леви ничего не снится; голова оказывается блаженно пустой, когда он просыпается около трех часов ночи в чужой постели, согретый теплом живого тела. Хаджи словно окружает его со всех сторон, обнимая крепко, словно пытается удержать от побега или потери. Ее хватка слишком крепкая для спящего человека, и Леви очень поздно понимает, что она бодрствует, просто так сильно погружена в свои мысли, что не обращает на него внимания. — О чем думаешь, очкастая, — шепотом спрашивает Леви, ухмыляясь, когда Ханджи дергается рядом с ним от неожиданности. Он ощущает собственной грудью, как ускоряет ритм чужое сердце, находящееся на непозволительно близком расстоянии. Больше ничего не нарушает тишину, поэтому Леви задает еще один вопрос. — Почему не спишь. Над головой слышится тяжелый вздох. — Не могу уснуть. Хочется съязвить в ответ, но Аккерман сдерживается. Все-таки он старается быть джентльменом для этой конкретной леди. — Я знаю, что беспокоит меня, но не знаю, что волнует тебя настолько, что ты не смыкаешь глаз ночью, — все также тихо обращается к ней Леви. Вообще-то, у него есть догадки, но озвучивать их он не намерен. Каждая из них связана с ним самим. Внезапно Леви получает едва ощутимый удар по голове, и он спешит поднять глаза на Ханджи, уставившись на нее полным удивления взглядом. — Ты слишком много думаешь, мистер Аккерман. Она изящно уходит от темы разговора и это то, что Ханджи Зое делает мастерски. Если ей не хочется что-то обсуждать, она всегда найдет способ прекратить беседу. Особенность ли это характера или последствия повышенного уровня интеллекта, неизвестно. — Что, если я скажу, что думаю о том, как тебя поцеловать? — Шутливо добавляет девушка, слегка ухмыляясь кончиками губ. Глаза уже привыкли к темноте и становится возможным разглядеть малейшее изменение в мимике. — Тогда я отвечу, что не стоит размышлять об этом, — философски отзывается Леви, привставая на локтях и нависая сверху над девушкой. — Я скажу, что это стоит тут же воплотить в жизнь вместо праздных размышлений. Но он сам же и идет наперекор своим словам, едва заметно касаясь лба девушки губами и опускается обратно на кровать, вновь устраиваясь в ее объятьях. Возможно, пару часов назад Леви с удовольствием бы переключился от глупых душевных терзаний на качественный секс, но прямо сейчас он ощущает полное психическое истощение и простое желание закрыть глаза и проспать часов двадцать. Ну и ему кажется, что все эти намеки Зое не более, чем способ отвлечь его. Его не покидает ощущение, что она сама не желает к нему больше приближаться. Все глупые размышления погружаются в небытие, стоит вновь сомкнуть глаза и провалиться в блаженный сон без сновидений. В следующий раз он уже просыпается ранним утром. Несколько секунд уходят на то, чтобы понять, кто он и где находится, но, когда осознание накрывает его, Леви распахивает глаза, задумчиво оглядываясь вокруг. В комнате все также тускло, запахнутые шторы не дают лучам проникнуть в помещение и потревожить хозяев. При таких обстоятельствах сама Ханджи проснется не раньше обеденного времени. Что касается Леви, он просто имеет привычку вскакивать ни свет ни заря и начинать свой день как можно раньше. Девушка все также мирно спит, вот только поза их меняется по сравнению с той, как они засыпали. Леви явственно помнит, как эта несносная дама прижимала его к своей груди в крепком, не терпящем возражения захвате. Сейчас же ее голова покоится на изгибе локтя Леви, а руки прижимаются к его оголенной груди в том месте, где должно биться сердце. Она во сне выглядит юной и совершенно неискушенной. Словно ей только исполнилось пятнадцать и она открывает и показывает всему миру свой бунтарский нрав. Это зрелище не должно трогать Леви, но он сонно и отстраненно размышляет о том, что вообще за человек Ханджи Зое. Прошло больше полугода, а ему так и не удалось расколоть ее. Вокруг Зое разбросанно много хлебных крошек, дающих разрозненные и совершенно никак не связанные знания о ее личности и характере. Где-то она сама делится информацией о своем прошлом, как, например, рассказ о том, что ее воспитывала семья Бернера. Или тот факт, что ей удалось получить все возможные японские стипендии для одаренных детей. Но все это не приоткрывает занавесь правды над ее загадочной личностью. Она все еще закрытая книга. Леви задается вопросом, почему он спит в ее постели второй раз, если его внутренний свод правил, которых он привык придерживаться, диктует больше никогда не связываться с теми, с кем он однажды переспал. Ладно, может, это и не совсем корректная мысль, но это тот шаблон, по которому выстраивалась его личная жизнь годами. Будучи человеком не совсем честного ремесла, он предпочитает не ставить под удар женщин, с которыми спит. Любая из них может оказаться в смертельной опасности, если кому-то из врагов Леви станет известно об их связи. По этой же причине он не имеет близких друзей вообще, и даже не заводит знакомств вне организации. Все его приятели такие же подчиненные Кенни, как и он сам. Это безопасно для него и для окружающих. Все что происходит сейчас — небезопасно, но почему-то эта мысль посещает Аккермана только когда он видит такую беззащитную Ханджи, льнущую к нему во сне. Удивительно, как он доходит до этой точки, где животная страсть и простое желание провести ночь с привлекательной женщиной плавно сменяется на мысль о том, как бы ему защитить эту женщину, чтобы иметь возможность вот так вот спать с ней на одной кровати просто так. Попытка покинуть постель не венчается успехом. Ханджи тут же просыпается и лениво потягивается, пытаясь вслепую нащупать свои очки на прикроватной тумбочке. Леви не выдерживает этой убогой картины и переваливается через Зое, чтобы помочь ей. Он цепляет очки ей на нос, попутно убирая лишние пряди от лица. На секунду они оба застывают, но Леви быстро сгоняет наваждение и поднимается на ноги, разминая затекшие ото сна с балластом плечи. Его мышцы перекатываются под кожей, рельеф сильного тела становится еще более четким из-за искаженных теней в плохо освещённой комнате.  Каждый сантиметр его тела оказывается осмотренным Ханджи. Подобное внимание не ускользает от Леви, он прекрасно видит, как пытливо девушка осматривает его, чуть хмурясь. Зое перекатывается через всю кровать в сторону Леви и садится на самый край, притягивая мужчину к себе за шлёвки брюк, которые он так и не снял перед сном. Те все измялись и выглядят плачевно; на идеально сложенном мужчине эта деталь гардероба прямо сейчас выглядит очень уж инородно. Но данный факт никого не волнует. Ханджи, кажется, использует эти брюки только чтобы удержать его на месте, не обращая никакого внимания на то, что они вообще на Леви есть. — Мы должны закончить твою левую руку, — Ханджи проводит пальцами по контурам линий предплечья в том месте, где набросок начинает становиться полноценным произведением искусства. — А потом, мистер Аккерман, я очень хочу украсить косые мышцы твоего живота, чтобы подчеркнуть эти замечательные изгибы. Она смотрит исподлобья, слегка ухмыляясь, закусывая губу, чтобы не начать смеяться во весь голос. На дне ее зрачков таится желание, которое Ханджи даже не старается скрыть, и только Бог знает, что ее удерживает от того, чтобы не наброситься на Леви. Какая-то капля благоразумия в ней все же есть, поэтому Ханджи в последний раз проводит ногтями по его животу, вызывая дрожь под своими пальцами. — У меня нет рубашек твоего размера, но есть пара толстовок, чтобы прикрыть твою красоту. — Произносит она, не глядя и уходя в ванную. — Я приготовлю нам завтрак. Благодаря некоторым, у меня имеется большой запас продуктов, чая и кофе. Леви не может подавить глупой улыбки в ответ на это. — Не думал, что ты справишься с готовкой. Слышится смех вперемешку со звуком воды. Ханджи полощет рот и сплевывает в раковину, высовываясь из-за приоткрытой двери. — Ты меня недооцениваешь. Я могу тебя очень сильно удивить. — Правда? — Аккерман протискивается в микроскопическое помещение, становясь сбоку от Зое и доставая из шкафа свои предметы гигиены. Удивительно, но она сохранила его зубную щетку с прошлого раза и даже положила чистое полотенце для лица. — Я думаю, что буквально все, что ты делаешь — безумие, и, соответственно, не может не удивлять адекватных людей.  — О, это ты-то адекватный? Она наносит на лицо какую-то приятно пахнущую пенку, вновь теряя способность видеть дальше своего носа. Очки удерживают огромную копну волос на ее голове, так сильно мешающих умываться и лезущих прямо в рот во время чистки зубов. Их так много, что даже Леви придерживает рукой шевелюру, чтобы та не мешала ему. Ну или же ее дерьмовая ванна слишком мала для двоих взрослых. — Есть сомнения в данном факте? — Ты безумец, который доверил свое тело какой-то незнакомой женщине из трущоб, — Ханджи тычет в него зубной щеткой, как обычно тычет заправленной иглами тату-машиной. — Если бы ты был адекватным, то пошел бы в какой-нибудь фешенебельный салон, где тебя бы облизали с ног до головы за твои деньги. — Здесь меня тоже облизали, мне даже не пришлось платить. Щеки девушки мгновенно вспыхивают, это видно даже сквозь пену, покрывающую почти все лицо. В отместку за пошлые словечки Ханджи кидает в него полотенцем, а потом обрызгивает водой от души, да так сильно, что по обнаженной груди катятся капли вперемешку с зубной пастой, которую Леви не успел смыть под атакой этой несносной. Ханджи задыхается от возмущения и не находит слов, чтобы ответить на подобного рода хамство. В итоге все ее слова превращаются в хохот, а напускная оскорбленность сходит на нет. — Туше, Аккерман, — Зое сдается, тычет ему в грудь пальцем, а потом шлепает по плечу с громким характерным звуком. — Я только надеюсь, что тебе все понравилось. — Мне всё нравится. Леви ловит тонкую руку, слегка сжимая ту в собственной ладони, поднося тыльную сторону к лицу, запечатывая поцелуй на мокрой холодной коже. Ханджи от этого действия вздрагивает и охает, опускает свободной рукой очки на нос, чтобы снова видеть Аккермана перед собой. Удивление оказывается настолько сильным, что девушка застывает перед ним подобно каменному изваянию. Заметно, как каждая мышца в теле деревенеет, только лишь глаза продолжают бегать, изучающе следя за каждым действием, происходящим вокруг. — Я бы не променял твою руку ни на чью иную, — Леви снова целует, но уже огрубевшие костяшки. — Я не хотел бы, чтобы рисунки кого-то еще теперь были на моей коже. Только твои. Последний поцелуй предназначается пальцам, и после этого Аккерман отпускает руку Зое, тут же безвольно повисающую вдоль тела девушки. Не общая внимания на шок Ханджи, Леви вытирает лицо полотенцем, которое поймал в полете, и протискивается мимо нее обратно в комнату. Ему приходится соприкоснуться абсолютно всеми частями тела с Зое во время этого действия, и нужно достаточное количество сил, чтобы проигнорировать это. То, как все нутро отзывается неудержимым желанием прижать ее к ближайшей стене и поцеловать. — Ты пообещала мне толстовку, чтобы прикрыть это великолепие, ­— вместо этого бросает Леви. Сарказм выводит из ступора. Девушка вмиг возвращает себе самообладание и выбегает следом, вытряхивая небольшой шкаф в поисках нужной вещицы. Черная толстовка посредственного качества кажется на вид слишком большой, но на деле оказывается почти впору Леви. Приходится только слегка подкатать длинные рукава. В таком виде Леви походит на просто дворового пацана из банды, у которого припрятан складной ножичек в заднем кармане джинс. Подобный вид в новинку. Аккерман из лохмотьев как-то сразу перескочил в сшитые на заказ костюмы, минуя период, когда дети самовыражаются через одежду. На маленьком столике быстро оказывается скромный завтрак. Пара блюд, чай и кофе, который с удовольствием опрокидывает в себя Ханджи, уплетая еду с небывалым аппетитом. Она вообще сегодня кажется излишне энергичной и живой по сравнению с их последней встречей, когда ее просто вырубило на ровном месте. — Спасибо, что позаботилась обо мне вчера. Формулировка благодарности весьма спорная. Леви не думает, что ему нужна чья-либо забота, но Ханджи поступила поистине благородно, так изящно огибая все острые углы и не затрагивая темы, о которых ей лучше не знать. На самом деле, она оказала Леви услугу, за которую он не знает, как ей отплатить. — Я была удивлена, когда увидела тебя после опоздания. Удивлена, но она все еще ждала его все те десятки минут, пока он мчал как сумасшедший, собирая каждый штраф во дороге. Любой, кто знает Леви достаточно хорошо, ушел бы после его трехминутного опоздания, зная наверняка, что этот педант не появится. Но Ханджи ждала в полной боевой готовности его прихода. — И я извиняюсь, что побеспокоил тебя, — добавляет Леви. Палочки для еды оказываются отложенными рядом с миской, которая на удивление даже не пластиковая. Рядом с ней дымится пиала прекрасного зеленого чая редкого сорта. На фоне играет приглушенно скрипучее радио. Вся атмосфера этого странного жилища каким-то невероятным образом пропитывается уютом. Леви мог бы охарактеризовать это словом «дом», если бы имел хоть малейшее понятие, что это такое. — Ты меня не побеспокоил. Я все равно ждала тебя и планировала работать до самой ночи. Все мои дела специально перенесены на послеобеденное время. — Улыбка на лице Ханджи кажется вполне искренней, когда она тянется, чтобы похлопать Леви по руке. — Не бери в голову, ладно? Если тебе снова вдруг захочется где-то спрятаться, мой скромный дом к твоим услугам. Это формальное дружеское предложение, но все же сердце предательски дрожит в груди, грозя прекратить свои движения в результате какого-нибудь малоприятного приступа. Сложно объяснить природу такого странного сердечного ритма, но Леви связывает это с тем фактом, что он большую часть жизни одинок. И Хаджи, наверное, первая, кто с такой легкостью предлагает ему убежище, в полной мере осознавая, чем это может окончиться. — Смотри, как бы я не стал злоупотреблять твоим гостеприимством. — Ты такой смешной, мистер Аккерман, — Зое подносит к лицу стаканчик с кофе, скрываясь за ним, словно за щитом. — Может быть я хочу заманить тебя к себе и убить? — Можешь разве что запытать меня до смерти. Их взгляды встречаются и по блеску глаз Леви понимает, о каких конкретно пытках каждый из них думает. — Ты совершенно меня не боишься? Вдруг я тебя чем-нибудь опою и действительно убью? — Шутливо спрашивает Ханджи, вздергивая бровь так, что та становится видна из-за оправы очков. — Ну, ты тоже не испытываешь передо мной страх. А я куда страшнее тебя. — Брось, ты совсем не страшный, коротышка. Особенно в таком виде. Ханджи над ним посмеивается, начиная убирать со стола. Ее движения кажутся нарочито энергичными и полными сил, однако чуть сгорбленная линия плеч и едва заметные синяки под глазами выдают девушку с головой: она спала этой ночью из ряда вон плохо и беспокойно. Через двадцать минут Леви готов ехать домой, а Зое вызывается его проводить, снова отклоняя предложение подвезти ее до города. Но все идет не по плану, когда они обнаруживают машину Аккермана, так опрометчиво припаркованную прямо посреди улицы, без колес. Без единого. Чего-то такого следовало ожидать, но состояние вчера было паршивое и Леви на секунду забылся, куда он вообще приехал. А это промах, который нельзя было допускать. Слышится тяжелый мужской вздох. Безысходный. — Знаешь, если бы я увидела такую тачку бесхозной, я бы ее угнала. Не стала бы мелочиться на диски, — Ханджи совершенно наглым образом скрещивает руки на груди и прислоняется бедрами к машине. Она даже успевает присвистнуть и получить в ответ закатывающиеся глаза Леви. — Я могу попробовать найти тех отчаянных, кто сделал это… — Нет нужды, — мужчина быстро прерывает ее и выуживает из кармана телефон. Несколько звонков, и проблема уже начинает разрешаться. За ним едет водитель на другой машине. Его люди организовали эвакуатор для пострадавшего автомобиля еще до того, как Леви успел повесить трубку. — Мне придется подождать, пока за мной не приедут. Утро на удивление выдается прохладным, но солнечным. Ясная погода придает этому месту налет аутентичности. Словно они находятся не на одной из самых бедных улиц пригорода Токио, а в каком-то ретро фильме из 80-ых, где они — главные герои. Молодая студентка и член якудза: какое клише может быть более отвратительным? Леви выуживает сигарету из бардачка своей несчастной машины и как ни в чем не бывало прикуривает, с сожалением глядя на пострадавшую груду металла. Как чертовски прав он был в своих размышлениях однажды об этом районе. Где-то в груди распускается гордость за парней, сумевших вырубить сигнальную систему и скрутивших так филигранно колеса. Восхищение пробирает до костей, перемешиваясь с воспоминаниями из детства, когда приходилось воровать кошельки клиентов его «дома» так, чтобы те не заметили пропажи пары купюр и не стали предъявлять претензий работницам. — Ты же не станешь ловить виновных? — Леви переводит взгляд на Ханджи, замечая, как нервно она теребит рукава своей кофты, притупив взгляд. — Не беспокойся, Зое. Если бы они попросили, я бы отдал колеса. Девушка удивленно вскидывает голову, не утруждая себя тем, чтобы сдержать удивленный возглас. — Все-таки благородный до самых костей. Сигарета летит куда-то на асфальт, а Леви отрицательно качает головой, улыбаясь уголками губ на столь дерзкое предположение. Ситуация все больше становится похожа на дешевую дораму. — Я как-то говорил, что вылез из той еще дыры. Я не виню людей за ненависть к опрометчивым богачам. Ханджи порывисто подскакивает к Леви и заковывает его в крепкие объятья, впечатывая в себя с такой силой, что суставы хрустят под ее напором. Она зарывается лицом в его волосы, тихонько вздыхает и расслабляется. — Спасибо тебе. Не хотелось бы неприятностей для соседей. Они неплохие люди. — Брось, — руки сами собой сцепляются на талии девушки, обнимая в ответ. — Я удивлен, что они не выбили окна и не взяли все, что лежит внутри. Будучи проницательной и наблюдательной женщиной, Ханджи склоняется чуть ниже, будто боится, что их кто-то услышит и сообщает Леви неочевидный для него факт. — У тебя на переднем сиденье пистолет. Хочется зарядить себе пятерней по лбу за подобную опрометчивость. Видимо, Леви недооценил свое состояние вчера вечером после инцидента в доме Адзумобито. Его это выбило из колеи настолько, что он был столь неаккуратен, что оставил оружие на виду, остался спать с Ханджи в одной постели и сейчас стоит как полный дурак, обнимая ее посреди улицы. Они отступают друг от друга только когда рядом с ними тормозит машина и из нее выходит водитель. Девушка отскакивает первой, нервно озираясь вокруг, и пытается поправить волосы какими-то дерганными движениями. Ей словно неуютно от того, что кто-то стал свидетелем этой странной сцены между ними. – Эй, Зое. Поехали, я обязан тебя подвезти. Прежде, чем она успевает среагировать, Леви хватает ее за руку, крепко сжимая чужую ладонь в своей, и тащит в машину, не давая возразить. В ответ слышится удивленный вскрик, но Ханджи не сопротивляется, лишь скромно диктует адрес кампуса своего университета водителю. Всю дорогу они проводят в молчании, но рук так и не расплетают, цепляясь друг за друга все те минуты, что они мчатся по трассе в город. У Леви от этого что-то щемит в груди и отдается болезненным спазмом, который, кажется, ощущается впервые в жизни в этом ледяном человеке. Ему приятна тяжесть ладони Ханджи, ее усилие, с которым она его держит, и упрямство, с которым она не желает его отпускать. Кудрявая голова опускается на его острое плечо, облаченное в чужую толстовку. Девушка дремлет и размеренно дышит, прикрывая глаза. Они расходятся почти молча, лишь прощаясь в паре слов и договариваясь о следующем сеансе через неделю. Ханджи лучится каким-то неестественным светом, машет на прощанье и улыбается во все зубы, убегая в университет. Она выглядит такой счастливой, что с лица Леви не сползает довольная улыбка всю дорогу до дома и он совершенно не понимает, с чем это вообще связано. Их встречи вновь входят в былой ритм, случаясь регулярно раз в две недели. Привычное помещение всегда встречает Леви едва уловимым цитрусовым запахом и дребезжащим звуком из старого магнитофона. Ханджи все так же ему улыбается, садистки причиняя боль каждым прикосновением иглы к бледной коже. Они все так же говорят обо всем и ни о чем, но некоторые их разговоры становятся куда более личными, когда на город опускается ночь. Например, Ханджи рассказывает подробно о своих исследованиях и мечтах, связанных с научными открытиями. Оказывается, она занимается изучением космоса всю жизнь, и ее работа в университете связана с наблюдением за космическими телами и снятием определённых показателей с приборов, которые ее команда анализирует. Большая часть ее рассказа непонятна, но Леви не нужно вдумываться в особенности протекания физических процессов за пределами их планеты. Его образования недостаточно, чтобы оперировать подобными терминами, которые тут и там проскакивают в речи Ханджи, но его жизненного опыта хватает, чтобы понять об этой девушке одно – она неисправимая мечтательница. Ее стремление познать все тайны их вселенной легко читается в горящих глазах, когда она беспрерывно вещает, продолжая калечить кожу зажатой в руке иглой. И если рисунки Ханджи достойны выставки в Лувре — то ее знания попросту невообразимы. Ее мозг, пожалуй, также достоин выставляться где-то. Ему удается узнать и о том, почему Зое продолжает жить в таком месте, зарабатывая довольно крупные суммы на своих татуировках. Ответ одновременно кажется простым, но и до боли сложным: ей просто не хватает на жилье в Токио. Большая часть заработанного идет на собственные исследования; остальное — на помощь местным, которые, как и она, остались совсем одни в этом мире. Может ли человек быть еще более хорошим в глазах других? В глазах Леви — едва ли. Рядом с ней он ощущает себя неотесанным дурачком, несмотря на юридическое образование в престижной академии и сносную военную подготовку. Ханджи ему видится ослепительным солнцем, одаривающим неосторожных зрителей неприятными ожогами. Сам он — темное и бесконечное море, способное только топить заплывшие в его воды корабли. Каждая небольшая черта в характере простой студентки становится чрезвычайно важной в какой-то момент для Леви. Настолько, что он перестает просто ждать их встреч, а начинает думать о них посреди недели, то и дело проводя рукой то по собственному предплечью, то по бедру в тех местах, где одежда скрывает узор, оставленный рукой Зое. Все становится куда более очевидным и плачевным, когда случается инцидент, повергающий самого Аккермана в шок. Однажды он оказывается в приватном онсэне с дядей и несколькими деловыми партнерами, обсуждающими планы поставки новых увеселительных веществ на материк. Все эти разговоры для Леви пустой звук, и он сидит в отдалении, потягивая идеально заваренный чай и украдкой осматривая помещение и людей в нем. Все вокруг — бандиты со стажем; и все их тела покрыты татуировками разной степени свежести и паршивости. Но только кожа Леви привлекает такое внимание окружающих. Он ловит взгляды мужчин ежесекундно, и это могло бы быть оскорбительным, если бы так не тешило самомнение. Ему нравится видеть, как оценивающе люди скользят взглядами по его ноге и незаконченному узору плеча. Как они перешептываются и выпрашивают, чья рука сотворила подобное. Он все расспросы игнорирует и отмахивается, эгоистично оставляя контакты Ханджи при себе, но не все оказываются так умны и дальновидны, как Аккерман. Случается так, что один из сыновей делового партнера Кенни все-таки узнает об авторе татуировок, потому что Леви настолько неосмотрителен, что забывает о том факте, что рука Ханджи касалась не только его, но и Эрена Йегера. Мальчишка в красках расхваливает мастерство Зое и дает Флоку Форстеру точно такую же визитку, которую когда-то всучил и самому Аккерману. И это становится фатальной ошибкой. Проблемы начинаются с того, что Ханджи отказывает Флоку, когда тот звонит ей. Откуда Леви это знает? Утырок напивается и орет об этом на весь бар, выпячивая свое ущемленное эго напоказ всему преступному миру Японии. Это выглядит жалко со стороны, но никто вокруг никак не комментирует пьяных изливаний юного наследника одного весьма влиятельного клана. Этот еще ребенок ничего не смыслит во взрослом мире, но оказывается настырным, продолжая атаковать звонками Ханджи и делясь о своих успехах громко и весело, смеясь так, что саке летит во все стороны вокруг него, расплескиваясь в пиале. Леви и это проглатывает. Жует и не давится, не подавая виду, что слышит каждое слово и записывает на подкорке, садистски скалясь в сторону Форстера. Во рту ощущается привкус чего-то кислого каждый раз, когда этот обезумевший мальчишка заявляет о том, что ему никогда не отказывала ни одна женщина, а эта даже не желает оказать ему услугу за деньги. Последняя капля в чашу терпения падает в тот момент, когда Леви становится свидетелем разговора Флока и его товарищей на балконе дома Кенни во время званного ужина. — Эта баба игнорирует мои сообщения, — плюется парниша, держа в руках бутылку сакэ и истерично глядя в глаза своим дружкам. — Наглая, наглая девка. Она.. Она.. Нужные слова не находятся сразу, и Флок слегка заикается то ли от выпитого алкоголя, то ли от негодования. Он меняется в лице, как только видит Леви, идущего ему навстречу с сигаретой, зажатой в зубах. — О, Леви, вот скажи, как ты подпустил такую нахальную девку к себе, а? Неужто, она настолько хороша? Глупый гогот толпы пацанов окружает Аккермана и вызывает мгновенный приступ головной боли, который только усиливается дозой никотина и яростью, начинающей вскипать где-то к груди. Это пока что только искра, но отчего-то Леви предвидит пожар на месте этой злобы. — Может, мне стоит явиться к ней лично и сделать предложение, от которого она не сможет отказаться? — С чего ты взял, Флок, — Леви выплевывает его имя сквозь плотно сжатые зубы, подаваясь к юноше вперед и заглядывая в глаза снизу вверх. — Что у тебя есть право приходить в чужой дом без приглашения? В ответ слышится гортанный смех, только подливающий масла в огонь безудержной агрессии Леви. Конечно, стоит предположить, что Флок пьян настолько, что не осознает, что, а главное, кому он говорит. Его едва ли волнует жесткая иерархия, которая принята в их обществе, и тот факт, что он находится на чужой территории в не самом выгодном для себя положении. В конце концов, он юн и глуп, что вовсе не означает наличие даже возможности избежать ответственности за те помои, которые он извергает из своего рта. — Да брось, цыпочка явно хочет подзаработать. Йегер сказал, сколько он отвалил за тату, — его мерзкие пальцы потираются друг от друга в характерном жесте, демонстрирующем деньги. — Я готов платить, в чем ее проблема? — Лучше бы тебе перестать доставать женщин, которые не желают с тобой работать. — Еще чего, — Флок подается вперед, не обращая внимания на убийственный взгляд, которым его одаривает Аккерман. — Кто ж мне запретит? Ты, что ли? Может она сосет только тебе, поэтому так уж сильно от меня отбрыкивается? Так я могу заплатить больше. Излишняя жестокость к своим врагам — это коронная черта Кенни Аккермана, которую он так и не смог передать своему приемнику и подопечному. Однако какая-то пелена ненависти застилает взор Леви в тот момент, когда он одним ловким движением хватает Флока за запястье и сжимает с такой силой, что слышится характерный хруст. — Держись от Зое по дальше, Флок, — голос Леви настолько громкий, что перекрывает тот жуткий поросячий визг, что вырывается из глотки парня. — Иначе в следующий раз это будет не рука, — еще одно точное движение вверх и назад. Аккерман тянет на себя, вырывая плечо из сустава, от чего Флок падет на колени, все еще удерживаемый в захвате. — В следующий раз это будет шея. Сильное тело кренится вперед и падает лицом прямо в гранитный пол балкона. Что-то вновь хрустит, вероятно, он разбивает нос, и Флок издает душераздирающий вопль, когда пытается пошевелить раненной конечностью. Он ревет как раненый зверь, раскидываясь пьяными проклятьями, пока толпа дружков пытается его поднять, неуклюже усугубляя ситуацию со сломанной рукой. Леви же взирает на это все бесстрастно, выуживая из кармана брюк еще одну сигарету. Пусть весь его вид остается безразличным, но сердце в грудной клетке, движимое выбросом адреналина, разгоняется до немыслимой скорости, грозя вот-вот остановиться, не выдержав столь резкого перенапряжения. Это странная реакция на бытовую жестокость, которой Леви научен с юности. Он убивал столько раз не моргнув глазом, что это в какой-то момент вошло в привычку и перестало вызывать какие-либо реакции. Психика его столь сильно повредилась или же адаптировалась, что больше не реагировала на акт убийства совершенно никак. Исключая, конечно, случаи как с Адзумобито. Но это совершенно иное дело. Тут же выброс адреналина случается не по случаю проявления жестокости, а от того факта, что кто-то посмел говорить столь грязные вещи о Ханджи Зое. Именно это столь сильно задело Леви, что он отключил любую логику и просто сломал руку в двух местах пьяному почти подростку, у которого вместо головы – член. — В мой кабинет, — голос дяди раздается за спиной внезапно. Тот подкрадывается словно ниндзя из темноты, отдавая команду с плохо скрываемой яростью в голосе. Удивительно, как его тон похож на тон самого Леви парой секунд ранее. — Живо. Кенни высказывает ему претензии почти час. Читает лекцию о нравственности, потом выделяет десять минут, чтобы напомнить о семейных ценностях. Тычет в лицо долгом племяннику перед ним и той ответственностью, что лежит на его плечах. Все это напоминает Леви юность, когда ему приходилось выслушивать нравоучения главы Аккермана день через день, а этот кабинет был почти как родная комната, так часто он тут бывал. Но как бы дядя ни распинался, как бы ни брызгал слюной и ни вскидывал руки в небо, в конце он теплеет. И это, возможно, ощущается страшнее, чем его праведный гнев. — Я тоже однажды любил так, что готов был убить. Эта простая фраза заставляет все окружающее пространство застыть. Леви кажется, что даже пыль в воздухе зависает, переставая оседать на всех горизонтальных поверхностях комнаты. Целый Токио за окном, никогда не засыпающий, сейчас замедляется, затихает и прислушивается к тем словам, что произносит один старый бандит своему приемнику. Нервное напряжение заставляет выудить очередную сигарету и бесцеремонно поджечь ее, наблюдая, как Кенни делает тоже самое. На мгновение к тишине подмешивается густой ядовитый смог, а когда тот рассеивается и Леви снова может видеть собеседника, он берет себя в руки и отвечает: — Ты ошибаешься, дядя. Хохот — вот и весь ответ на попытку опровергнуть утверждение Кенни. — Ты всегда защищаешь женщин, когда они в этом нуждаются, малец, — мужчина отступает на шаг, вальяжно опираясь на край своего стола. — Но еще ты никогда не забываешь о наших порядках, Леви. Трудно забыть о чем то, что было вдолблено в твою голову кровью и борьбой. Насилием и агрессией. Правила клана и внутренние распорядки якудза Леви учил днем и ночью, пересказывал наизусть и получал удары палками за малейшую ошибку. Такое сложно стереть из памяти, но вот Леви выбрасывает все выученное из головы в один миг, услышав пару оскорблений в адрес малознакомой женщины.  — Будь внимателен, племянник. Ты заявил о своих пристрастиях к этой женщине. Очень явственно. Не думай, что если я никак на это не реагирую, то не будет последствий. — Ты никак не среагируешь? — Удивленно спрашивает младший. Мужчина отрицательно машет головой, вальяжно пожимая плечами. — И что ты мне предлагаешь? — Если это твое, то ты должен это защищать, — просто отвечает Кенни. Его голос звучит ровно и утвердительно, словно это самая очевидная истина, которую его недалекий племянник никак не может усвоить. Кенни курит, прислонившись к своему рабочему столу, облаченный в классический костюм, делающий его гораздо моложе, чем он есть. На самом деле, ему около пятидесяти, но его лицо почти не тронуто морщинами и выглядит гладко и юно для столь опытного человека. Этот мужчина обычно внушает страх всем окружающим его людям, даже тем, кто не знаком со спецификой его работы. Таков уж по своей натуре: хищник, вызывающий дрожь своих жертв взглядом черных как смоль глаз. Удивительно, что сегодня он сохраняет столь нейтральное настроение, не переходя на угрозы и не хватаясь за глок, припрятанный у него под пиджаком. — В следующий раз не ломай людям руки, ­— глава клана тушит окурок о дно пепельницы, улыбается, оскалив зубы. В нем чувствуется сила, несравнимая ни с кем и ни с чем. Извергнись прямо сейчас Фудзияма, лава сама обратно заползет в жерло, опасаясь Кенни Аккермана. — Выпусти наглецу пулю в лоб, и дело с концом. Леви удивленно изгибает бровь, скрещивая руки на груди. Предложение дяди звучит из ряда вон. Каким бы кровожадным ублюдком он ни был, но дела в их семье всегда стоят выше всего. Нет ничего, что могло быть встать перед бизнесом, если только это не касается непосредственно семьи. Тут Кенни превращается в курицу наседку, защищающую свою кровь любой ценой. А поскольку в живых у него имеется только два родственника, оберегает он их с пеной у рта и с кровью на руках. Удивительно, что он бросается столь дерзкими словами в подобной ситуации. — Он же сын твоего делового партнера. — Нахуй таких деловых партнеров. А вот это уже интересный вектор разговора. Все знают, что у Кенни была трагическая история, но только Леви, пожалуй, знает истину, которую скрывают домыслы. Тема любви и верности для этого закаленного бандита не пустой звук потому, что он умудрился свою просрать самым тривиальным в их мире способом. Просто до этого дня младший Аккерман и не догадывался, насколько Кенни сентиментален на этот счет. Его дядя лишился любви всей своей жизни в криминальных дрязгах много лет назад, когда Леви только-только начал осознавать себя частью семьи и мафии. Ему было двенадцать, когда он увидел своего опекуна с ног до головы перемазанного кровью с мертвым человеком на руках. Он хорошо помнит ту ночь и тот страх, что сковал его тело, когда удалось разглядеть лицо убитого. Мертвый Ури Райсс выглядел тогда подобно ребенку, укутанному в грязные, чернеющие от крови ткани. Он улыбался даже мертвый, а огромные синие глаза так и остались открытыми. У Кенни не хватило духу их закрыть. Позже Леви узнает, что его дядя держал тело возлюбленного на руках, пока тот истекал кровью после полученной пули в грудь, разделяя с ним последний вздох. Пока грудь одного исходила кровавыми реками, лицо другого окроплялось слезами горя и ненависти. Ни одна живая душа на свете не знает, что глава клана Аккерман сломался именно в тот момент, потому что каждый бандит в Японии уверен, что Кенни любил какую-то шлюху, а не своего лучшего друга. Личность его возлюбленного так и осталась тайной для всех, кроме Леви и Микасы, которые видели своими глазами, как их дядя, их опекун и покровитель рассыпался на части, проливал слезы и горевал годами из-за утраты человека, которого до сих пор сентиментально называет «частичка моей души». Будучи молодым человеком, Леви считал все это сентиментальным спектаклем. Показухой или слабостью, подчеркните нужное в зависимости от ситуации. В его голове человек, имеющий в досье интерпола пометку «потрошитель», никак не вяжется с образом горюющего по другому мужчине влюблённого дурака. Однако жизнь удивительная вещь, и вот достигнув тридцатилетнего рубежа, Леви совсем немного, но начинает понимать своего дядю. Ему все еще не хочется верить, что быть влюбленным дураком – это их семейная черта, но он смотрит на Кенни и его непроходящее горе, смотрит на Микасу и ее взгляды украдкой, и Леви становится действительно не по себе. Ему хочется, чтобы кто-то взглянул на него со стороны в присутствии Ханджи и сказал, выглядит ли он также глупо. Впрочем, пол криминального Токио видело, как он вырвал руку из сустава кому-то, кто просто сказал несколько грубых слов. — Мы — люди чести, Леви. Наши возлюбленные находятся под нашей защитой и ни один взгляд, грубое слово и необдуманный порыв не могут оставаться безнаказанными, – Кенни в своих словах как никогда серьезен. Он говорит с Леви на равных, без нравоучительных ноток или укора в словах. — Даже если это наши деловые партнеры. Особенно если это наши деловые партнеры. Я поговорю с отцом этого идиота. Если они не знакомы с нашими порядками, то я их просвещу. А вот конец фразы уже звучит в духе Кенни-потрошителя, обещая кровавое шоу любому, кто посмеет пойти против его личного мнения. Их отношения с дядей не всегда были гармоничными, но слово «семья» стоит выше любых конфликтов, которые могли между ними возникнуть. И сейчас Леви очень благодарен человеку, заменившему ему отца, за такую поддержку. За то, с какой готовностью он идет на нарушение рабочих обязательств и встает на сторону своего подопечного. Леви не знает, как выразить свою благодарность, поэтому просто говорит стандартную фразу, но пытается вложить как можно больше эмоций в простое слово. ­— Спасибо, старик. — Эй, паршивец, я тебе не старик! — Тут же взвизгивает «не старик», угрожающе выставляя перед собой сжатый кулак. — Кто ты такой, чтобы говорить обо мне такое? — Да-да, ты вечно молод и полон сил, мы это знаем. Кенни бросает в него охапкой бумаг в след, пока Леви пытается ретироваться подальше, и громогласно смеется во всю глотку. — Проваливай отсюда! И я хочу видеть невестку, из-за которой такие склоки внутри клана. Задорный хохот Кенни приводит в замешательство всех подслушивающих под его дверями людей. Непринужденный вид Леви только подливает масла в огонь. В тот день он уходит домой с высоко поднятой головой и проводит целую ночь, сидя около панорамного окна, потягивая любимый чай и размышляя о своей собственной дурости. Еще больше ситуация выходит из-под контроля, когда Леви получает сообщение от Ханджи поздним вечером. Это странно, потому что они почти не общаются между сеансам, только дежурный отчет о состоянии татуировки, где Леви отправляет фотографию, а Ханджи в ответ много смеющихся смайликов. Может быть, он самую малость пытается выставить себя в лучшем свете на этих фото. И может быть, Ханджи это совершенно отчетливо понимает. Но ее смс-ка с текстом «Завтра в восемь у меня», заставляет сердце тревожно замирать в предвкушении чего-то нехорошего. Удивительно, но после стольких месяцев общения, Леви способен прочесть это недовольным голосом Ханджи у себя в голове. И даже в воображении это не сулит ему ничего хорошего. Странно, но только сейчас, спустя год после начала их знакомства, Леви подмечает незначительную деталь, которая на самом деле может быть ключевой: они никогда не общаются между сеансами. Ни звонки, ни смс, ни встречи: между ними нет ничего за пределами дома Ханджи. Да, порой он задерживается после сеанса, чтобы поговорить с ней еще немного. Да, ему иногда позволяют остаться, когда жизнь становиться слишком жестокой по отношению к самому Аккерману. Но, в конце концов, все это заканчивается только одним — Леви платит. Подсчитывает в голове количество часов, которые проводит в приятной компании Ханджи и велит своему финансовому консультанту отправить перевод на счет Зое-сама. Или отправляет кого-то к ней с наличкой. Это вопиющая глупость с его стороны – не придавать значения чему-то столь очевидному. На пороге ветхого дома он появляется строго в назначенное время. И если какая-то горечь и желает вырваться наружу, Леви слишком хорошо контролирует себя. Его гладкое молодое лицо не выражает никаких эмоций, что не ускользает от взора женщины, восседающей в кресле прямо напротив него. Ханджи сегодня непривычно собрана. Волосы уложены в некое подобие прически и ни одна лишняя прядь не норовит убежать, обманывая все законы гравитации. Одежда вполне обычная и непримечательная: широкие классические брюки и белая рубашка. Лишь закатанные рукава выдают в этой аспирантке Токийского университета ее истинную натуру. Тишина нелепо затягивается между ними. Леви не спешит присесть, так как не получил приглашения. Ханджи не торопиться что-либо ему сказать. — Что ты сделал, Леви? — Все-таки подает усталый голос девушка, немного расслабляя плечи. Но она все еще держит спину ровно, не позволяя той касаться спинки кресла. Нормальный человек дал бы ее поведению сегодня оценку «подобающее». Но это пугает еще больше. Она себя так не ведет. — О чем ты? Ханджи тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги и вмиг оказываясь возвышающейся над Леви тенью. – Не принижай, пожалуйста, мои умственные способности, — язвит Зое в ответ. Ее тон становится необъяснимо тяжелым, резко контрастируя с той легкостью, которую она обычно излучает. — Я способна составлять причинно-следственные связи лет с трех. И мне не составляет труда проследить некую связь между тобой и тем фактом, что Флок Форстер резко сам оборвал любые попытки оказаться в моей постели. — Он связывался с тобой? Несмотря на невнушительный рост, ярости Леви хватило бы, чтобы уничтожить, вероятно, половину самого большого мегаполиса Земли. Хороший контроль над эмоциями резко дает сбой, и он вдыхает слишком тяжело. Чересчур заинтересованно. — Нет, в том то и проблема. Он донимал меня сообщениями месяц. Он звонил не менее двадцати раз за день. Упорный сукин сын, — голова Зое склоняется к плечу, а взгляд из-под стекол очков становится слишком изучающим. — И вдруг он исчезает. Тишина в эфире. Леви какое-то время молчит, обдумывая, что сказать дальше, но ему совершенно не хочется играть ни в какие игры. Ханджи обо всем уже догадалась сама, да и ему нет никакого прока от того, чтобы скрывать информацию об их с Флоком маленьком инциденте. — Возможно, он не сможет некоторое время писать смски, — повисает небольшая пауза, после которой Леви все же добавляет: ­­­— и вообще пользоваться телефоном. Ханджи очень медленно и карикатурно вскидывает бровь, отступая на шаг назад, только сейчас осознавая, как близко они стоят к друг другу. Некое понимание появляется на ее лице, и Леви трудно считать, как она реагирует на подобное заявление. Впрочем, не все ли равно? Его тяготеет мысль, что этот день может что-то кардинально изменить между ними. И не в самую лучшую сторону. — Леви… — ей хочется что-то сказать, да вот только она отчаянно не знает, как обличить свои мысли в понятные человеку слова. — Мне не нужна твоя защита. Не стоило вмешиваться. Очередь Аккермана зеркалить выражение лица Ханджи: его бровь также летит вверх, а руки сами собой скрещиваются на груди. — Ты так уверена, что смогла бы отказать Флоку? Те грязные вещи, что посмели вырваться из его рта на всеуслышание все еще отдаются неприятным звоном в ушах, который способен заглушить лишь хруст его бумажных костей в стальных тисках Леви. — Смогла бы. Я вполне держала ситуацию под контролем. — Игнорируя его? Леви все труднее оставаться спокойным и в какой-то момент тон его срывается на чуть более высокий. Но этого достаточно, чтобы заставить его самого осечься. Он здесь не чтобы кричать. Он вообще не кричит ни на кого и никогда. — Я вот не уверен, что ты смогла бы дать отпор такому ублюдку, как Флок. Его репутация идет впереди него и даже в Токио уже знают, что там, где он появляется ­— дурно пахнет. — А твоя? — Зое подается вперед, будто желает оказаться с ним на одном уровне. — О тебе тоже говорят много дурных вещей. Я слышала о тебе задолго до нашего знакомства. Наследник клана Аккерман, правая рука самого уважаемого Якудза страны. Жестокий и беспощадный молодой человек, следующий приказам беспрекословно. Мужчина, чей ледяной взгляд способен убить до того, как он вытащит оружие. — Как поэтично, — хмыкает Аккерман в ответ. Его это описание не коробит, в конце концов каждое слово из этого – правда. Но дело в том, что эта оценка — весьма однобока. Любому человеку можно навязать некие характеристики, которые должны отражать его личность. Но на деле жизнь была бы слишком проста, если бы каждого можно было описать десятью словами. Люди устроены сложнее, чем кто-бы то не был на планете Земля. Сказать, что кто-то из них плохой, а кто-то хороший — недостаточно. Всегда нужно искать полутона, иначе оценка окажется необъективной. — Ты вольна верить в данное описание, даже видя своими глазами, что это неполная правда, — Леви не отрицает, но и не пытается обелить себя. Ему это не нужно. Он из тех мужчин, что верят в поступки, а не в слова. – Но обо мне никогда не ходит слава того, кто жесток с женщинами. А вот о Флоке такого сказать нельзя. Может, некоторые слухи о нас обоих и неверны, но то, что он избивает девушек, с которыми спит, и не стесняется орать об этом у всех на виду — факт. В его словах даже нет лукавства. Форстер действительно прославил себя на весь Токио походами в сомнительные заведения и громкими скандалами в элитных закрытых барах. Он пристает к проституткам, к официанткам, к актрисам и певицам. Он позволил себе облапать дочь уважаемого господина и не получил пулю в лоб только потому, что девушка была не прочь его навязчивости. Может, Ханджи и смогла бы дать отпор. У нее сильное тело и есть определенно какие-то навыки выживания. Она живет в не самом благополучном районе, где каждый ее сосед может оказаться уголовником с ножом. Но вопрос тут в совершенно другом, и Леви слишком остро ощущает разницу. Хотел бы он, чтобы Ханджи пришлось давать отпор? Нет. Может, они просто разок перепихнулись на радостях и она просто развлекает его год глубокими беседами, чтобы больше подзаработать, но Леви, кажется, плевать на это. Ханджи ему нравится. А поскольку Флок — часть его мира, то и прерогативу разобраться с ним Аккерман оставляет за собой. — Любой мыслящий человек способен отделить зерна от плевел. Я знаю, что думать о Форстере, — глубокомысленно изрекает Зое, не меняя своей позы. Она все еще стоит с изучающим выражением лица и руками, скрещенными на груди. — Я также успела сделать и о тебе все возможные выводы за год. — Хорошие? — Субъективные. Справедливо. Они постепенно перемещаются к двум мягким стульям, стоящим около столика, где они обычно едят до или после сеансов. Или после совместного пробуждения. Это единственное место в доме Ханджи, где можно присесть и поболтать, но они упорно стояли на своих двоих, пока разговор по всей видимости не начал утомлять. — Ты меня вызвала для этого? Ханджи на секунду задумывается, будто не знает ответа на столь простой вопрос. Может ее гениальность преувеличена? Или она просто не знает сама, зачем затеяла этот разговор. — Может, я просто соскучилась? Ох, снова этот легкий отвлекающий флирт. Леви раскусил это прием давно. Когда Ханджи не хочет выдавать исинных намерений, или пытается уйти от ответа, она играючи переводит тему на небольшое заигрывание, которое в итоге ни к чему не приводит. — Твое субъективное мнение видимо оказалось положительным, раз ты могла соскучиться. — А тебя это задело, да? — Ни в коем случае, — для пущей убедительности Леви отрицательно качает головой. — Мне просто интересно, почему ты позвала меня между сеансами татуировки впервые за то время, что мы знакомы. Поразмыслив, Леви принимает правила игры и вспоминая поросячий визг Флока, цепляет на себя ядовитую ухмылку. — Или мне стоит почаще ломать людям руки, чтобы получить от тебя крупицу внимания? — Делать что? На этом молодом женском лице мгновенно отражается удивление, шок, злость и крупица страха. Неприятный коктейль из эмоций вырывается наружу, но на удивление сама Ханджи пару минут хранит молчание, связывая в голове концы с концами. Тишина между ними звенит и накаляется, а активный мыслительный процесс не удается спрятать за толстыми стеклами очков. В конце концов, когда Ханджи готова изложить свои догадки и мысли, она просто устало вздыхает. — Ты сломал руку Форстеру за то, что он пытался попасть ко мне на сеанс татуировки? Тяжело сдержать закат глаз в подобной ситуации, да Леви и не пытается. — Я сломал Форстеру руку, — он всего лишь миг размышляет, прежде чем уточнить: — в двух местах. Не потому, что он желает татуировку, а потому что он оскорблял тебя в моем присутствии. Леви подается вперед, ни в коем случае стараясь никак не прикоснуться к Ханджи. Он обещал, а она все еще не позволяла. К тому же, от такого простого действия Зое вся застывает, словно превращается в камень под взглядом медузы горгоны. — Он угрожал тебе в моем присутствии. Это брошено тихо, но достаточно отчетливо, чтобы до Ханджи дошел смысл сказанного. В сущности, не имеет значения, угрожал ли Флок конкретно этой женщине или любой другой. Возможно, будь то безымянная леди, которую Леви не знает, этот жестокий щеночек отделался бы одним переломом. Глядя сейчас в удивительного оттенка глаза Ханджи, Аккерман думает, что его дядя все-таки мудрейший человек. Стоило выпустить пулю в лоб, и дело с концом. Поразмыслив некоторое время над его словами, Ханджи оттаивает. Это заметно по тому, как опускается линия ее плеч, приобретая так несвойственную ей женственную покатость. Вся она делается в миг расслабленной, оседая на стуле и непринужденно закидывая ногу на ногу. Подобная перемена ей идет: становится очевидно, что ей все еще приятно находиться в компании Аккермана, даже после всего, что он сказал. — Ты удивительно хороший человек, Леви. Прежде чем ему удается остановить ее очередным отрицанием факта собственной доброты, Ханджи вскидывает руку, прерывая всякие попытки Аккермана очернить себя. — Мы же уже выяснили, что это лишь мое субъективное мнение. И оно не нуждается в комментариях. — И все же, с твоего позволения Ханджи, ты ошибаешься. Леви словно лимонов объелся, таким кислым становится его лицо лишь от простой попытки Зое в очередной раз накинуть на его плечи метафорический белый плащ и всучить в руки меч. Он не рыцарь и не благородный муж из легенд. — Не обманывай себя на мой счет. Я очень плохой человек, — руки чешутся от желания достать сигарету и прикурить, но Леви сдерживает себя, потому что никогда не курит за столом. Ему придется встать и отойти к окну, что означает потерять зрительный контакт. Но поганые нервы никак не унимаются и накопленный годами стресс проступает наружу дерганными попытками поправить рукава пиджака или ворот рубашки. Взгляд против воли цепляется за собственные длинные пальцы. — На моих руках много крови. Я с детства живу с дядей и состою в банде. Я работаю на якудза годами. — Леви поднимает в голову и заглядывая в глаза девушки. — А вот ты слишком хороший человек. Таких людей, как ты, такие люди, как мы, безумно любят ломать. — Что же, ты тоже в их числе? Сломал бы меня, если бы мог? Зое смеется над ним, игнорируя почти все вышесказанное. Внезапно она поднимается на ноги подскакивает к нему, нависая сверху. Выражение ее лица на глазах становится хищным. Тонкие губы изгибаются в подобии дикой ухмылки, а на дне глаз вспыхивает недобрый огонь, не сулящий ничего хорошего. Уложенные волосы от чего-то тоже приходят в беспорядок: несколько непослушных прядей все-таки ускользают из хвоста, ниспадая на лицо. — Ты благородный засранец, Леви, а я не верю словам людей, — Ханджи приближается к нему ближе, пока не оказывается на расстоянии считанных сантиметров. Можно явно ощутить, что воздух между ними резко становится общим: так они близко. — Я верю только в поступки. — Очаровываешься плохим парнем? — Очаровываюсь тобой. Леви как-то сказал, что не тронет ее, пока она не попросит. Но что это такое, как не мольба? Пока он ведет внутренний диалог со своей совестью, Ханджи все решает за него. Ее взгляд необычайно тверд и решителен, когда она сокращает крошечное расстояние и целует Леви впервые за очень долгое время. Ему приходится тянуться вверх за ней, потому что они снова, как всегда, в положении, где Аккерман вынужден быть ниже этой несносной женщины. Это уже не так сильно раздражает, но слегка ущемляет мужское эго. Не настолько, конечно, чтобы не ответить на поцелуй. Ханджи готова свалить его с этого кресла прямо на пол, напирая с таким упорством, будто увидела воду после нескольких дней в жаркой пустыне. Она вся пылает под пальцами Леви и дрожит каждый раз, стоит ему коснуться оголенного участка кожи. Толстенные очки быстро оказываются отброшены в сторону. Зое тянется на себя полы его рубашки, заставляя подняться на ноги и нависает сверху, подобно самой разгоряченной хищнице, загнавшей свою добычу. А Леви и рад оказаться загнанным. Впервые в жизни. Но мужчина не позволяет их маленькой игре зайти так уж далеко: он отстраняется и отступает на шаг, напоследок оставляя поцелуй на длинном носу Ханджи. Та одаривает его удивленным взглядом, наполняющимся негодованием с каждыми новым вздохом. — Не заводись так сильно, — Леви с усмешкой поправляет полы рубашки, приводя себя в надлежащий вид. Ему стоит необычайного труда сдержать смех, рвущийся наружу от вида растрепанной Зое, пытающейся подавить гнев внутри себя и довольно паршиво справляющейся с этим. — У меня есть для тебя предложение. На самом деле, Леви не планирует сегодня ничего предрассудительного, несмотря на неудовлетворенные фантазии прошедших месяцев. В голове Леви все еще горят слова, сказанные его дядей при их последнем разговоре. Юный наследник клана Аккерман позволил себе слишком много и теперь должен понести за это ответственность. Может это и не наказание напрямую, но Леви придется столкнуться с последствиями своих решений. Не являясь от природы романтиком или креативной личностью, Леви все же имеет хорошую фантазию и много денег. А еще — желанию увидеть улыбку на веснушчатом лице Зое, перед тем как вовлечь ее в не очень приятный разговор. Увидеть, как ее зрачки расширяются, а голос срывается на восторженный вопль. Слушать полночи ее восхищенные комментарии. Может ли быть что-то лучше этого? Ее стоны. — Надеюсь, твое предложение не включает в себя мое расчлененное тело. — Тело — да. Расчленённое? — Бровь издевательски изгибается в немом вопросе. — Определенно нет, Зое. Девушка размышляет ровно минуту для приличия, а потом срывается с места, громко соглашаясь на любое предложение Аккермана. Ей удается впрыгнуть в привычные мешковатые вещи и распустить капну волос за каких-то три секунды. Леви даже не успевает глазом моргнуть на такое преображение. Что ж, он только что выбрал провести вместе время, а не быстрый и ничего не значащий секс. Возможно, Леви стареет. Им нужно совсем немного времени, чтобы сесть в машину Леви, предусмотрительно припаркованную в отдалении от района Зое. Автомобиль берет курс на центр Токио, рассекая ночной город стремительной вспышкой на такой скорости, что со стороны не разглядеть ни номера, ни модели. Огоньки уличных фонарей, украшающих шоссе, сливаются в сплошную белую полоску света, протянувшуюся вдоль всего пути. Они едут в тишине, будто исчерпали любые темы для разговора. На деле, каждый просто погружен в свои мысли и пытается разобрать их предыдущий диалог на молекулы. Леви уверен, что сидящая рядом с ним ученая раскладывает на атомы каждое сказанное ему слово, пытаясь осмыслить все то, что произошло между ними. Ханджи крупно вздрагивает, когда машина резко тормозит у входа в дорогой ресторан с традиционной японской кухней. Леви успевает сделать заказ по дороге в город и сейчас тратит ровно пять минут, чтобы расплатиться и уложить пакеты с едой на заднее сиденье. Его хватает только на ужин в стенах его квартиры. Так быстро спланировать како-либо иной вариант времяпрепровождения публично не представляется возможным. Любой выход в свет людей его круга должен быть обдуман. Простой человек может позволить себе войти в любое заведение и сесть за свободный столик. Люди якудза должны держать в голове негласное разделение города на зоны влияния. Помнить владельцев крупных ресторанов и питейных, чтобы не оказаться на чужой территории с ядом в саке или пулей в сердце. Поэтому Леви благоразумно решает не рисковать и просто устроить встречу у себя. В конце концов, его жилище может произвести не меньше впечатления, чем самое утонченное заведение. К тому же, там тихо. Тишина и темнота — первое, что ощущает Ханджи, когда переступает порог квартиры после длительного подъема на лифте. Она успевает нервно пошутить раз десять о том, как ненадежны эти конструкции и что в случае землетрясения они окажутся погребенными под слоем стекла и стали в мгновение ока. Когда Леви включает приглушенный свет и освобождает от капкана штор каждое панорамное окно, то ему удается краем уха уловить слишком громкий и слишком восхищенный вздох Ханджи. — Ты живешь…. — взгляд карих глаз оценивающе бродит по помещению, пытливо сканируя пространство и запоминая каждую незначительную деталь. — В стеклянной коробке? Леви хочется рассмеяться от подобного замечания. Ему нравится думать, что он купил фешенебельную недвижимость в одном из самых дорогих зданий страны. Но заключение Зое оказывается до рези точным. Он и правда живет в коробке из стекла и редких перекрытий. — Чувствуй себя как дома, — предлагает мужчина, жестом указывая на диван напротив окна. — Я накрою нам в гостиной, если ты не против. Ханджи обессиленно соглашается, бормочет что-то про то, что «невозможно ощущать себя как дома в такой клетке», но на диван садится, не отрывая взгляд от вида напротив. Это любимое место в доме Леви. Порой он засыпает прямо на этом широком диване, утомленный своей жизнью или очередной неурядицей, происходящей на драгоценной работе. Иногда ему просто не хочется вставать отсюда, чтобы не встречать лицом к лицу реальность. В хорошие дни вид из окна служит всего лишь фоном к отличной книге, которую он позволяет себе прочесть на досуге. В любом случае, иные помещения этого дома могут использоваться только для сна и банных процедур. Кухня так и совсем кажется новой и нетронутой. На некоторых дверцах до сих пор есть заводские пленки, которые Леви не потрудился стянуть. Только холодильник и посудомоечная машина берут на себя в этом помещении роль самых трудолюбивых работников, нескончаемо моя посуду и заботясь о температуре пива и готовой еды. «Это была хорошая идея, взять еду на вынос», философски заключает Аккерман, неумело сервируя поднос. Он в жизни не занимался подобными вещами. В детстве он был так беден, что из еды пробовал только рис и похлебку из рыбных голов. Когда его забрал Кенни, у того уже имелась орава слуг, не дающая дорогому племяннику главы утруждать себя бытовым трудом. Поэтому подавать кому-то еду — ново для Леви. Приглашать кого-то в гости в личную квартиру — тоже в новинку.  День сплошных открытий. Самое главное откровение года сидит на любимом диване Леви, свободно откинувшись на спинку, устремив взгляд куда-то вдаль, явно за пределы этой квартиры. Может даже за пределы этого города. Сейчас особенно четко ощущается тот флер загадочности и неизвестности, что Ханджи просто источает вокруг себя. Она — загадка повышенного уровня сложности. Кубик рубика с лишними гранями и двойным дном: сколько ее не крутишь, истина все равно пройдет где-то рядом, ускользнув в самый важный момент. Блюда с легкой руки Леви оказываются на низком столике перед Ханджи, но она, кажется, не уделяет этому ни крупицы внимания. Все, что ее интересует — это небо, простирающееся над вечно живым и бодрым городом. На нем нельзя разглядеть абсолютно ничего. Лишь белесый купол, прикрывающий Токио и днем, и ночью. Из-за буйства огней не разглядеть ни одной звезды, словно и нет ничего над ними: сплошная пустота. То же самое отражается и в глазах Зое, скрытых за стеклами очков. Леви пытается привлечь внимание девушки различными звуками: то шуршит, то гремит тарелками, то деликатно покашливая. — Ханджи, поешь что-нибудь, — не выдерживает Леви и все-таки подает голос. Зое вздрагивает, поводит плечами и усилием воли возвращает своим глазам какую-то осознанность. Он словно выныривает из глубины своих размышлений, сталкиваясь с изучающим взглядом Леви. Он улыбается ей самыми кончиками губ, будто также пытается контролировать свою мимику, упорно делая вид, что его куда больше интересуют блюда, разложенные на столе. — Это очень вкусно, мистер Аккерман! Возглас Зое Ханджи оказывается неожиданным. Она пробует на вкус несколько блюд, накладывая себе в тарелку закуски. — Я не готовил это, ты же понимаешь? — Но ты же это все организовал, — Ханджи совсем уж невежливо указывает на него палочками. — Ты сделал все это слишком похожим на свидание. «Может, это оно и есть», думает Леви. Вместо ответа, он пожимает плечами и некоторое время они хранят молчание. Когда с едой покончено, Леви, как и подобает истинному джентльмену, убирает со стола и ставит перед ними изящного вида чайный набор для традиционной церемонии. Вся посуда из этого набора украшена изящной росписью, которая по своей красоте может соперничать с узорами, остающимися после прикосновения Ханджи к коже. — Красиво. Зое вертит в руках пиалу разглядывая традиционный мифический мотив на пузатых стенках. — Старинный набор, — подмечает женщина. Лицо ее озаряет теплая улыбка, будто она вспоминает что-то очень приятное. — Украл это, как и полагается бандиту, или нашел на какой-нибудь барахолке? А, погоди. — Свободной рукой Зое хлопает себя по ноге. – Аукцион! Выхватив пиалу из ее загребущих рук, Леви осторожно и со всей учтивостью разливает благородный напиток, и отвечает, не поднимая взгляда на девушку, сидящую возле него. – Я бандит не той категории и тебе это известно. Так что нет. Я не краду вещи у людей, — быстро отмахнувшись от данного предположения, Аккерман продолжает. — Как ни странно, это семейная вещь. Досталась мне от какой-то пра-пра. Точное количество поколений назвать не могу. Хоть дядя и вдалбливал в меня родословное древо с упорством, достойным уважения, я не очень хорошо его помню. Сложно держать в голове столько людей, с которыми никогда не был знаком. Ханджи не находится с ответом некоторое время, но едва заметно начинает относиться к предложенной посуде с большим трепетом и очевидным почтением. Хоть она и не любительница чая и всегда отдает предпочтение кофе, но сегодня ей кажется логичным сделать исключение. Ради Леви. — Я знала свою семью, но иногда начинаю забывать их лица, потому что фоток почти не осталось. Мы жили не очень богато, если и сохранились снимки, они все дома у матери Моблита. Это хоть какие-то воспоминания. Леви лишен и этого. Целое убогое древо предков, восходящих корнями к началу эпохи Эдо , и в нем не нашлось места для имени матери Леви. В этом извращенном дереве с кривыми прогнившими ветвями, его ветвь идет от имени Кенни с небольшой пометкой «племянник от неизвестной сестры». Вот и все, чего удостоилась его мать. Так что нет, Леви нет дела до предков, но этот чайный набор, ставший причиной разговора, он иррационально хранит. Может, тот просто кажется ему красивым. — Знаешь, я рассчитывал не на такого рода душевные разговоры, когда звал тебя в гости. — Рассчитывал на секс? Аккерман картинно закатывает глаза, усмехаясь. — Если бы я хотел только этого, мы не сдвинулись бы с места в твоем доме. Ему и правда не было нужды тащить ее через весь город, кормить ужином и поить дорогущим чаем, чтобы трахнуть. Эта опция была доступна несколько часов назад и совершенно не предполагала никаких обязательств с его стороны. Только вот есть незадача. Леви создал себе проблему, сломав руку Флоку. И он не мог эту проблему решить, не поговорив с Ханджи. — Видишь ли, мисс Зое, — его фразу разрушает резкий звон стекла от того, с какой силой он ставит пиалу на столик. Лицо искривляется гримасой, но Леви быстро берет себя в руки. — Я уже много раз говорил тебе, что я не очень хороший человек. И я сделал плохую вещь. До девушки смысл сказанного доходит предельно быстро, и она скрещивает руки на груди, занимая оборонительную позицию. — Ты сломал руку Форстеру. Я в курсе. И я все еще не знаю, как к этому относиться. — Дело не в этом. По лицу Зое пробегает легкий шок, сменяющийся недоумением. Заметно, как она силится разгадать загадку, вброшенную Аккерманом, но не может этого сделать. Не потому, что ей не хватает сообразительности, а потому что она находится вне контекста. Даже работая годами с якудза, невозможно до конца понять их устои. Леви не выдерживает напряжения, которое сам же и раскаляет, поэтому он поднимается на ноги, что выудить из шкафа рядом с телевизором бутылку хорошего ирландского скотча. Он получил его в качестве презента от товарищей, побывавших за границей, и откупоривает бутылку лишь по случаю важных событий. Настолько она хороша. Достаточно лишь махнуть алкоголем в сторону Зое, чтобы получить одобрительный кивок. Хрустальные бокалы наполняются напитком с невероятной скоростью и осушаются столь же стремительно. Лишь после этого Леви становится способным продолжить разговор. — Дело не в костях пьяного Форстера. Дело в причине, по которой я это сделал. И так уж вышло, что у этого действия были свидетели, а в нашем мире сплетни распространяются хуже, чем в интернете. Никто не запомнил пьяных слов, брошенных на ветер юнцом Флоком, но у всех останется в памяти образ Леви, ломающего руку после того, как услышал одно определенное имя. Его дядя был прав. Всегда и во всем, как не странно. Если ты о чем-то громко заявляешь, то ты обязан этому следовать. Если ты заступаешься за женщину, то ты обязан нести за нее ответственность и дальше. Только во всем этом есть лишь одна маленькая неувязочка: Ханджи не его женщина. Она приятная знакомая, талантливый мастер, та, кто подарил ему одну прекрасную совместную ночь. Но она сама по себе. И Леви совершенно точно не имеет права менять это. — Хочешь сказать, — несколько минут активного анализа наталкивают Зое на какую-то мысль, и она спешит ее озвучить очень уверенным и щетинистым голосом. — Что дело во мне? В том, что именно я стала причиной вашей потасовки? В ответ Леви кивает чуть более неуверенно, чем обычно. Ему не хватает слов, чтобы выразить все то, что он хотел бы. Да и смелости он вряд ли когда-нибудь наберётся. — И теперь ты должен что? Жениться на мне? Между ними повисает тишина, которую можно резать ножом. Ханджи задумчиво вертит в руках бокал с алкоголем, который сама же себе и подливает. Леви же просто сверлит ее взглядом, собирая осколки мыслей и пытаясь сформулировать их в понятные человеческому существу слова. Как жаль, что убивает он гораздо лучше, чем разговаривает. — Нет, — наконец выдает он, лопая напряженное молчание. — Я никому ничего не обязан. Но я впутал тебя в нехорошее дело, заявив всем, что готов ломать руки ради тебя. — И что? — Усмешка так и растягивается на лице Ханджи. Леви кажется, что в этом есть толика самодовольства, но он быстро убеждает себя в обратном. Эта девушка не может радоваться тому факту, что он причиняет боль другим из-за нее. — Покалечишь еще кого-нибудь. В любом случае, кто посмеет упоминать мое имя при тебе? Я думала, все тебя боятся. До нее не доходит суть, она видит лишь обширную картину издалека, упуская самые нужные детали в этом пазле. — Боятся. Но не настолько, как ты думаешь. До Ханджи что-то доходит, и она поднимается на ноги, медленно подходя к панорамному окну, чтобы бросить еще один взгляд на ночной город, завораживающий своими огнями. — Послушай, Ханджи, — Леви деликатен донельзя. Подходя к девушке и становясь позади нее, он может видеть тревожное выражение лица Ханджи четко отражающееся в окне. Отчаяние тлеет на дне ее карих глаз или, может, это просто свет так искусно преломляется. — Я не завожу близких знакомств не потому, что все истории обо мне правдивы. Совсем наоборот. Любой, кто будет близок ко мне, тут же окажется под угрозой. И я повесил большую мишень тебе на спину. Может сам Форстер и его семья не станут в это лезть после весьма доходчивого объяснения дяди Кенни, но это не значит, что в стране нет других людей, отчаянно желающих убрать с дороги Аккерманов. И теперь, Леви уверен, каждый его недруг знает отличный инструмент влияния, с помощью которого можно добраться как можно ближе к нему. — Извини. Это все, что он может выдавить из себя, прежде чем понуро опустить голову. Ему и правда жаль, и это, вероятно, первое извинение в жизни, которое он адресует не матери и не дяде. Обычно Леви уверен в своих поступках и действует так, чтобы потом не приходилось вымаливать прощения, но даже у таких продуманных и холодных людей случаются осечки. Жаль только, что ошибка этого Аккермана в конечном итоге тоже может стоит жизни невиновного человека. И если партнер Кенни прекрасно понимал, что он делает, и состоял в их организации, то Ханджи даже и не является партнером. Они просто спали однажды и много разговаривали. Удивительно, но даже эта связь для Леви значит столь много, что ему не хочется ее терять. — Я не боюсь быть под прицелом, мистер Аккерман. Если ты теперь думаешь, что ты обязан меня защищать, то это не так. — Обязан, — твердо откликается Леви. Одним этим словом он будто ставит жесткую точку, но для Зое вся его напускная серьезность ничего не значит. — Нет, — она машет головой, усиливая эффект своего маленького, но очень независимого ответа. Прямо на глазах ее плечи расправляются, и вся она становится прямой как палка. Будто косок арматуры, которую невозможно согнуть голыми руками. По крайней мере, далеко не каждому это под силу. — Я могу постоять за себя. Тебе не нужно тратить усилия на это, Леви. Все хорошо. И я не обижаюсь, что ты вступился за меня. Не считай, что сломанная рука Форстера — причина того, что я теперь под угрозой. Я работаю с якудза много лет. Я всегда под угрозой. Зое берет паузу, чтобы заставить себя произнести следующие слова. — Я никогда не забывала, что случилось с Моблитом. Леви смотрит на нее сквозь искаженное отражение в стекле и размышляет о том, правда ли эта девушка безрассудна или просто доведена до нужной точки финансового отчаяния. Работа с мафией продиктована сумасшествием и отсутствием базового инстинкта самосохранения или нужда толкает ее на отчаянные поступки. В конце концов, поведение Ханджи — это смесь предположений Леви: деньги можно заработать и стоя за прилавком, но такие деньги, которые готовы платить преступники за новые трофейные метки на своей коже простому человеку, поднять неоткуда. Вот Ханджи и идет на все это, потому что совсем чуточку безумна. — Я не хочу, чтобы тебя постигла его участь, Ханджи, — почти шепотом произносит Леви, потому что он и в половину не такой храбрый, как Зое. У него не хватает духу признаться даже самому себе, что он попросту не хочет смотреть, как что-то плохое случается с Ханджи. — Даже если и постигнет, я не доставлю тебе проблем. Не волнуйся. За окном слышится звук рева моторов нескольких автомобилей, пускающихся в гонку где-то внизу под окнами квартиры Леви. Это отвлекает их обоих на один миг, но хозяин квартиры быстро берет себя в руки, притягивая Зое к себе и впиваясь в нее изучающим взглядом. Ему хочется прижать ее к этому окну и никогда больше не отпускать, но в голове молодого бандита все еще тлеют последние остатки разумности. Он, всегда такой последовательный и логичный, прямо сейчас не хочет больше следовать своим же принципам. Леви желает сойти с проторенной дороги и пуститься в блуждания по извилистым тропам жизни, совершенно не зная, куда те могут привести. Но он боится, и точно такой же страх отражается на лице Ханджи. Ей тоже страшно от того, что происходит между ними и вокруг них. — Я хочу, чтобы ты была моей проблемой, мисс Зое, — мужской голос звучит хрипло и едва ли слышно. Будто есть хоть какая-то возможность, что их подслушают. — И я не предлагаю тебе ничего предрассудительного. Я уже говорил, что та приятная совместная ночь тебя ни к чему не обязывает. Но я подвергаю тебя опасности и считаю нужным нести за это ответственность. На лице Ханджи расцветает понемногу яркая, ослепительная улыбка, но она не оставляет шанса насладиться ею: склоняется вперед к лицу Леви и шепчет также едва слышно, но так томно, что по спине пробегают мурашки. — Благородный. Бандит. Даже если на кончике языка и роятся какие-то возражения и очередная порция препирательств, Леви не успевает их высказать, так как его рот оказывается очень быстро захвачен. Ханджи нападает на него, оставляя, по всей видимости, за собой право быть той самой поистине «плохой» бандиткой. Леви поддается ее натиску, как и всегда, но не уступает, уравнивая их степень контроля над ситуацией. Так девушка оказывается быстро прижата к стеклянной стене позади них, а ее волосы — высвобождены из оков хвоста. Леви нравится зарываться в них руками и нравится слышать, как Зое стонет, стоит потянуть несколько прядей. Это так сильно напоминает их первый поцелуй своей напористостью, что Леви хочется притормозить. Его разум напоминает ему отчаянно и совершенно обосновано, что это может быть их последний поцелуй, если Зое все же внемлет голосу рассудка и отойдет от Аккермана подальше, чтобы защитить себя и свою жизнь. Поэтому Леви совершенно естественным образом замедляется, переводя этот поцелуй и разнузданно-страстного в ослепительно и болезненно нежный. Ладони накрывают лицо Ханджи, притягивая ту ближе, и Леви приходится унизительно приподниматься босыми ногами на носочки, чтобы достигнуть хоть какого-то баланса в росте. Тонкие пальцы вычерчивают на острых скулах непонятные узоры, пока руки Ханджи в ответ зарываются в его волосы, все еще стараясь взять на себя инициативу. Леви хочется заставить этот момент отпечататься в его памяти, но он и так знает, что не забудет этого по нескольким причинам сразу. И от того, что он никогда не целовал никого в этой квартире, считая дом местом сакральным и чистым от любых чужих людей. И от того, что за долгие месяцы общения он сам же и перевел Ханджи из плоскости «чужие» в плоскость «близкие». Он допустил ее сюда собственноручно. Руки в его волосах тянут на себя все сильнее, и Леви врезается в Ханджи всем телом, лишь крепче прижимая ту к крепкому стеклу. За ее спиной лежит весь город, усыпанный тысячей огней. Миллионы людей живут своими совершенно непримечательными жизнями, готовясь отойти ко сну, чтобы завтра начать новый заурядный день. Но, поскольку все это находится за спиной Ханджи, то для Леви уже не имеет значения. Для него важна она одна и ее губы, мягко обволакивающие его собственные. Ее язык, оказавшийся захваченным в жарком, грязном поцелуе. Леви терпит провокацию долго, но он и вполовину не так хорош в контроле своих желаний, каким он хотел бы казаться. Руки очень естественно и быстро перемещаются с лица ниже, в мгновение ока освобождая Ханджи от толстовки и топика, оставляя ее наполовину обнаженной. Девушка шипит, когда ее голая спина соприкасается с прохладным стеклом позади, но она быстро берет себя в руки, расстегивая рубашку на самом Леви. Раздевание происходит стремительно и на удивление тихо. Они оба избегают лишних слов, отдавая предпочтение действиям. Например, Леви не упускает ни одной возможности провести ладонями по груди Ханджи, специально цепляя вставшие соски, а она в ответ припадает к его бедрам все ближе, будто желает как можно быстрее оказаться один на один с возбужденным членом. Когда оба они оказываются целиком возбуждены, Леви не позволяет прытким пальцам Ханджи продолжать поползновения по его телу. Вместо этого он разворачивает девушку, прижимая обнаженным телом к окну, упиваясь на одно мгновение красотой, открывающейся перед взором. — Знаешь, Ханджи, — его руки оглаживают мягкие изгибы тела Ханджи с удовольствием подмечая, как та стремится изогнуться под движением пальцев будто кусок податливой глины. Удивительно, какое-то время назад, она казалась Леви несгибаемой. — Я всегда думал, что нет ничего прекраснее моего вида из окна. Я люблю сидеть тут часами и просто смотреть на город, пока не усну. Леви припадает ближе, так, чтобы цеплять губами мочку уха с каждым произнесенным словом. — Я так чертовски ошибался. Есть что-то куда более прекрасное. Череда влажных поцелуев от уха до изгиба шеи приводят Ханджи к тому, что ее ноги предательски подгибаются, и Леви приходится подхватить ее, чтобы та не сползла на пол. Это становится сигналом к тому, что, как бы ни был прекрасен вид из окна, но им нужно принять более человеческое и удобное положение, если они хотят получить максимум удовольствия от этой ночи. Впрочем, в спальне Леви тоже есть панорамные окна. Его постель ощущается сегодня странно и совершенно чуждо для самого Аккермана, будто он и не у себя дома вовсе. Это все чертова Ханджи, восседающая на его бедрах и оставляющая засос за засосом на его бледной шее. Кожа под ее варварским натиском становится похожа на поле битвы нескольких вампиров за право владеть добычей, но девушку это не останавливает: она любит метить свое. Ее выдают многочисленные следы и то, с каким трепетом она проводит по бедрам Леви в тех местах, где под пальцами стелются восхитительные узоры татуировок. Леви собирает растрепавшиеся кудри рукой, подтягивая девушку на себя и заставляя ее приподняться над ним, чтобы хоть на миг ослабить совершенно восхитительное трение, которое способно свести сума своей интенсивностью. Ханджи уже некоторое время слишком активно двигается на его члене, а у него даже не было возможности, воздать ей по заслугам. Пальца находят вход во влагалище, погружаясь в томительную и чарующую влагу одним быстрым движением. Ханджи мокрая и совершенно этого не стесняется, напротив, насаживается на пальцы сама, желая, чтобы те оказались как можно глубже. Но Леви быстро прекращает самоуправство, заставляя Зое впиться руками в его плечи и практически лечь на него, наслаждаясь ловкостью чужих рук. Ханджи хнычет тихо и умоляющее, подмахивая бедрами, а Леви изгибает пальцы под самым правильным углом, заставляя девушку корчиться от желания и изнывать от нужды оказаться ближе. Ей эта пытка даже кажется забавной, и за каждое попадание по нужной точке, она одаряет Леви легким укусом в основание шеи. Ему придется совершенно точно пару дней объяснять, кто пытался его задушить, но это отходит на второй план, когда в ушах звенит протяжный женский стон. Большой палец находит клитор, и для Ханджи этого слишком много. Она вскрикивает и соскальзывает с пальцев, нависая на вытянутых руках над Леви. Это действие дается тяжело: дрожь сковывает тело, а грудь вздымается так сильно, что голова наверняка кружится от такой интенсивности дыхания. На острых скулах играет совершенно очаровательный румянец оттенка спелой вишни, и в полутьме комнаты вся ее кожа кажется яркой и разгоряченной, похожей на тлеющие угольки. — Если ты собрался защищать меня «так», — Ханджи многозначительно бросает взгляд вниз, где между их разгорячёнными телами зажат изнывающий член Леви, — то я, возможно, соглашусь. Это заставляет Аккермана зарычать от нетерпения и какой-то волны неподдающихся расшифровке чувств, что зарождаются в груди.  Зое не дает больше вести. Она поднимается из последних сил, усаживаясь на бедра Леви так, чтобы ощущать его кожа к коже. Все эти движения заставляют его бросать умоляющие взгляды и издавать недостойные мужчины звуки. Но Ханджи больше не может проявлять жестокость просто из эгоистичных соображений: еще пара прикосновений, и она кончит прямо так, не доставив себе удовольствия почувствовать Леви внутри. Ханджи поднимает ягодицы и устраивается по удобнее, прежде чем медленно и плавно опуститься на член Леви, принимая тот целиком. Они оказываются вновь прижаты кожа к коже, и звук, рождающийся из этого соприкосновения, звучит как самая пошлая и грязная фантазия. Они начинают двигаться одновременно, сбиваясь с ритма от неожиданной резкости движения. У Леви это вызывает смех, и он не может сдержать его, думая о том, что они ведут себя хуже подростков, совершенно не понимающих, что делать. В итоге, именно ему удается взять на себя роль ведущего, заставляя Ханджи расслабиться и поддаться его натиску. — Ты такой… — Зое пытается что-то сказать, но толчки делают ее речь прерывистой и неразборчивой. — Ты слишком властный. Леви находит ее лицо в темноте, не переставая ни на секунду двигаться в ней. Поцелуй оказывается смазанным и совсем не эстетичным из-за отсутствия возможности нормально вздохнуть, но они не прекращают попыток. В какой-то момент Ханджи просто обнимает его так крепко, он и вовсе задыхается под ней, но не сбивается с ритма. — В следующий раз я дам тебе возможность вести, — сквозь стон обещает Аккерман, ощущая как Ханджи вся сжимается вокруг него. Это хороший знак, он и сам уже на грани. — Дай мне в этот раз кончить, иначе я сочту это очередным преступлением. Пальцы находят клитор, чтобы добавить удовольствия и толкнуть Зое за край быстрыми и уверенными движениями. Ей требуется пара толчков, чтобы вскрикнуть и изогнуться в спине так, что позвонки начинают трещать от подобного неожиданного действия. Леви даже видит, как в уголках глаз выступают слезы, когда девушка соскальзывает со все еще стоящего члена и валится рядом на кровать, слишком тяжело дыша. Аккерман следует за ней после нескольких четких движений рукой. В его аскетичной и пустой комнате никогда еще не было так шумно и душно, как в эту ночь. Помещение заполнил солоноватый и острый запах, который, как Леви надеется, осядет в помещении и больше никогда отсюда не выветрится. Тяжелое дыхание двух измученных людей звучит лучше мелодии профессионального оркестра, и вся эта картина создает обстановку, которую хозяину квартиры хотелось бы наблюдать чаще. Но, несмотря на всю прелесть этой картины, Леви очень быстро понимает, что в комнате нечем дышать, и тянется к прикроватной тумбочке, чтобы нажать пару кнопок на пульте и активировать кондиционер. Увы, на такой высоте окна не оборудованы возможностью их открывать, так что холодный искусственный воздух очень быстро заставляет разгорячённые влажные тела остыть и покрыться мурашками. Ханджи ежится от внезапной смены температуры и лезет под одеяло, укрывая их обоих почти до макушки, оставляя торчать в прохладе лишь плечи и головы. Она льнет близко, прижимаясь к боку так естественно и нежно, что это заставляет Леви замереть в неверии. Он трахал достаточно женщин, но ни одну ни разу не прижимал к себе после этого. А Ханджи… Что ж, он не желает ее отпускать. Не хочет представлять, что она сейчас встанет и уйдет, потому что это то, чего он на самом деле заслуживает. Этот его страх не остается тайной для проницательной и столь блестящей девушки, как Ханджи. Она находит под одеялом его руку, так крепко сжимающую талию и вытаскивает ту, поднося к лицу, чтобы поцеловать и прижать к собственной щеке. — Расслабься, Леви, — ее убаюкивающий шепот звучит пронзительно. — Я никуда не убегу. Обещание позволяет уснуть, и Аккерману кажется, что он уже когда-то был в подобной ситуации вместе с Ханджи. Она ведь и вправду никогда не уходит. Это он — тот, кто постоянно думает об уходе. Сон накрывает незаметно, но совершенно логично. Это был длинный день, насыщенный вечер и приятная ночь. После такого и телу, и разуму требуется отдых, но Леви просыпается быстрее, чем он от себя ожидал. Причиной пробуждения служит некая внутренняя пустота, которая заставляет резко открыть глаза, чтобы обнаружить, что не только в груди пусто. В постели он тоже один. Разочарование медленно расползается в сердце, с каждым ударом разносясь по крови и затапливая с головой. Он должен был ожидать чего-то подобного, но позволил себе понадеяться. Совершенно глупо. Леви заставляет себя подняться на ноги и натянуть какие-то домашние штаны, прежде чем выйти в коридор и дойти до кухни. Там он надеется найти остатки отличной бутылки скотча, которую они вчера не добили с Зое… Однако, вместо этого он находит саму Зое, сидящую на его любимом диване и поджимающую длинные ноги к груди. На ней надета одежда Леви, которую она наверняка самым бандитским образом утащила из его шкафа. Волосы на голове спутаны, торчат во все стороны и скрывают лицо. В полумраке комнаты трудно увидеть, спит ли девушка в столь странной позе или бодрствует, однако она дергается от тихого звука шагов. Не спит. — Здесь совершенно не видно звезд, — меланхолично протягивает Ханджи осипшим ото сна голосом. Она не глядит на Леви и не двигается, наблюдая за белесым небосводом, раскинувшимся над ними. На небе отражается все буйство огней ночного Токио, но на нем и вправду нет ни одной звезды. Это скорее походит на ясный день, но солнца тоже не видно над горизонтом. Странно, до встречи с Ханджи Зое, Леви не задумывался о таких вещах. Он едва ли когда-то вообще поднимал голову, чтобы устремить взор вверх, предпочитая с упоением разглядывать бурный поток жизни, что простирается внизу. Это еще одно существенное различие между ними, которое кажется не таким уж очевидным. — Токио едва ли не самый крупный город в мире. Цена за технологический прогресс и дом для такого количества народа — это отсутствие возможности видеть звезды над головой. Леви присаживается рядом с девушкой, но уже не спешит прижиматься ближе или вообще как-либо касаться. — Это печально. — У меня есть поместье за городом, к северу от Токио. Там тихо и скорее всего чистое небо. Это оказывается произнесено быстрее, чем Аккерман успевает подумать и ему требуется пара мгновений, чтобы понять, почему Ханджи в ответ смеется. Она хохочет искренне и весело. В уголках ее глаз вновь поселяется влага, и Леви не кстати вспоминает несколько картин прошедшей ночи. — Богач. — Ничего не могу поделать с этим фактом. Его усмешка на лице — мягкая. Больше походит на сопливую улыбку влюбленного идиота, но сей факт Леви не беспокоит. Он надеется, что темнота скроет следы его маленького преступления. Он продолжает наблюдать за Ханджи, пока та не сводит взгляда от неба. Хоть там и вправду не видно ни одной звезды, на стеклах ее очков отражаются все мыслимые и немыслимые созвездия. Она точно знает, что и где должно располагаться на небосклоне и ей вовсе не нужно видеть, чтобы представлять карту ночного неба над Токио. Леви уверен, она может прочитать лекцию на этот счет и ему не терпится послушать. — Четыре с половиной миллиарда лет назад образовалась наша Солнечная система, — начинает девушка серьезным, но тихим голосом. — И каждый человек на земле носит в себе частички этой первозданной космической пыли, из которой состоят все наши планеты. Для меня это всегда значило, что все люди на земле — братья. Ведь мы сотканы из одной ткани. Взгляд карих глаз становится печальным и эта неуловимая перемена слишком отчетливо заметна Леви. — С возрастом я стала понимать, что это совершенно не так. Все годы жизни я так по-глупому мечтала узнать все тайны Вселенной, просто чтобы иметь способность найти кого-то, кто сделан из того же теста, что и я. Когда-то давно, наверстывая упущенные годы образования, Леви читал школьные учебники и натыкался в одном из них на подобную теорию о том, что все люди на Земле – «Дети Солнца», но тогда он посчитал это красивой сказкой для детей, никогда не задумываясь о том, что это может оказаться реальной научной теорией. — Возможно, на Земле просто не существует людей, подобных тебе, Ханджи. Зое вздрагивает и медленно поднимает взгляд карих глаз на него. Изучающе смотрит несколько секунд, прежде чем подарить ему очередную теплую улыбку. — Я вовсе не хороший человек, Леви, ты заблуждаешься на мой счет, — тщетная попытка оборвать ее речь, оборачивается для Аккермана провалом. Ханджи не дает ему и слова сказать, продолжая. — На земле нет абсолютного добра или зла, есть только приемлемые для нас лично вещи. Я зарабатываю деньги на преступниках, прекрасно зная, что все вы по колено в крови. Делает ли это меня хорошей? Нет. Но я делаю этот выбор ежедневно. В мире вообще ничего нельзя разделить на четкие категории хорошего или плохого. Не абсолютного добра, как нет и ультимативного зла. В каждом, даже самом последнем преступнике и рецидивисте, Леви видит крупицы хорошего, хоть и не должен. Приятно слышать, что в этом их мнения с Ханджи схожи. — Если бы ты была так хороша, как я о тебе думаю, мы никогда не оказались бы здесь, Зое. — Я бы никогда не нашла кого-то, кто соткан из той же космической пыли, что и я. Произнося это, Ханджи смотрит ему прямо в глаза, не моргая и не подавая ни единого признака сомнения или слабости. Ее убежденность в собственных словах безгранична и подпитывается какими-то только ей известными внутренними доводами. Сила ее слова фатальна для Леви. Его вдруг посещает глупое желание сползти на пол и сделать земной поклон духам своих предков, богам или самой вселенной за то, что он просто слышит что-то подобное в свой адрес. Но вместо этого он целует Ханджи, крепко обнимая ту за талию и притягивая в свои объятья. Она ощущается мягкой и податливой после сна и всех этих откровений, а Леви просто задыхается от нахлынувших на него чувств. Эта женщина одной молчаливой светлой Токийской ночью выбирает довериться благородному преступнику, а он в ответ отдает всего себя ей, вверяя не только кожу, покрытую ее рисунками, но и душу. После той ночи что-то между ними начинает медленно, но верно выстраиваться, связывая двух людей незримыми нитями. Ханджи заканчивает свое произведение искусства через несколько месяцев, ставя символическую точку иероглифом со своим именем, выбитым на предплечье Леви. Это выглядит как очень собственнический и эгоистичный знак, но для них — это лишь часть их новой обыденности. Очень уж Зое нравится клеймить Аккермана своим. Она перебирается в «стеклянную коробку», переделывая унылые интерьеры под себя. Картины с эскизами появляются на стенах, на диване – подушки и плед. На общей кровати красивое постельное белье. Кухня все так же остается нетронутой – хоть какой-то оплот спокойствия в новых ураганных буднях. Сердце Леви сковывает постоянный страх, а вот Ханджи никак не реагирует на огромную тучу угроз, кружащую у нее над головой. Она решает отдать Леви прерогативу беспокоиться, посвящая все свое свободное время учебе и исследованиям. Дела якудза ее не касаются, это Зое обозначает в первый же день, когда перевозит свои вещи. Девушка быстро соглашается быть с Леви, но до конца так никогда и не принимает себя частью преступного мира, хоть и оказывается связанной с ним по рукам и ногам. Ее знакомят с самим Кенни Аккерманом на неформальном обеде. Она узнает про кузину Леви Микасу и ее тлеющую неразделенную любовь к Эрену Йегеру. Именно Ханджи оказывается той, кто ловко сводит эти две влюбленные личности вместе. Она же и организовывает их свадьбу, так никогда и не соглашаясь сама надеть белое кимоно. Ханджи Зое становится для Леви Аккерманом скрытой опорой и тем, кого он мог бы сентиментально назвать родственной душой. Ее линии, растекающиеся узором по коже, проникают куда-то гораздо глубже. Прямо в самое сердце.