Часть 1

— Может, я как-то не так тебя трахаю? — атмосфера на этой кухне раскалилась, кажется, настолько, что железный серый чайник, безучастно стоящий на плите, готов был закипеть на выключенной конфорке. — Сказала б как надо! Неужели мы с Толей не постарались бы, блять! — Череватый метался по кухне, точно зверь по той идиотской клетке, бесконечно взъерошивая на голове хуй пойми зачем отрощенную за последние несколько месяцев шевелюру. — Ты смешиваешь мух с котлетами, — а она спокойна. Слишком, блять, спокойна. Сидит на своем стульчике, курит в открытое окошко да практически не смотрит на него, цаца ебанная. — Я воспитывала и буду тебя воспитывать. Ты лучше меня знаешь, что никакого беса там не было. И что импровизировать в таких делах — мягко говоря, «не фонтан». — Это «Битва», бабонька! — ух, как же его все заебало! Доказывать, почти орать, да без остановки пялиться на покатую, немым укором обращенную к нему спину ведьмы! — Тут, знаешь, иногда никак без этого! В передачу, порой, такие ебанутые обращаются… А ты видишь. И десятки хочешь — потому что если их не получишь ты, то обязательно получит кто-нибудь другой! — Десятки — не главное в жизни, мальчик мой, — нет, это уже не спокойствие! Это уже безразличие, путем которого эта женщина хочет довести его до белого каления! — Да посмотри на меня ты уже! — Ангелина все же решила пойти навстречу. Ангелина все же повернулась на все сто восемьдесят, устремив на чернокнижника усталый, можно даже сказать измождённый взор. — Неужели ты не понимаешь, что дело не в этих блядских оценках? А в том, что мы — одна команда! Мы должны поддерживать друг друга! А никак не хуесосить на глазах у всей страны! — Вот и я об этом же, Владик, — в бездонно-болотных омутах женщины отразилась тихая, но вполне себе нешуточная печаль. Можно даже сказать — обида. — Ты не король эзотерического мира. И не Король «Реванша», если уж мы заговорили об этом! Организаторы «Битвы» мне «Руку» дали, а не ты. И дали бы в любом случае, — её глаза пылали уже отчаянной, непримиримой злобой. — И мне было бы совсем необязательно ни с кем из них спать! — Кто б захотел еще спать с тобой, бабонька! Бальзаковского возраста, блять! — Владислав произнес это совсем уже тихо. Впрочем, достаточно громко, чтобы услышала Изосимова, тотчас же бросившая в ответ что-то не очень цензурное и немедленно отправившаяся в свою единственную и неповторимую, запомнившую столько всего плохого и хорошего, комнату. Идти за ней сейчас не имело смысла. Череватый прекрасно знал, что он прав — даже если она права в чем-то тоже. «Руку» б она взяла! Ага! Одна! Со всеми психами, выгонами и перестановками! Да пару раз ей чуть «Скорую» вызывать не пришлось — причём, прямо на съёмочную площадку. А он всегда был рядом, бегал с тонометром, гладил, успокаивал как мог, говорил, что все будет хорошо. Да если на то пошло, именно он, Владислав, раньше всех сообщил ей о том, что они хотят «приберечь» на следующий год Комахину, чтобы она, Ангелина Изосимова, попала в «Битву сильнейших» в этом! А она…"Тройка», блять! Нарисовала и стоит без малейшей тени раскаяния… Ай! Сил терпеть эту квартиру и эту женщину просто не оставалось. Оставалось только надеть на себя ботинки, куртку и смешную, так «зашедшую» многим фанатам шапочку, да отправиться прямо туда — в глухую февральскую ночь… *** Звезд на небосводе практически не было. Сигарет в кармане — тоже. Неплохо было бы подкупить — благо, до ближайшей лавки шагать всего триста метров. «Удачно», однако, сложилось все, если можно так выразиться. Впрочем, счастливее он себя от этого не ощутил ни на грамм — даже когда едковатый табачный дым наконец-то проник в легкие, принося с собой столь долгожданную иллюзию умиротворения… На небе начали проглядываться хоть какие-то звезды, даруя душе так необходимую сейчас... надежду? Владислав всегда верил, что за самой темной ночью всегда следует самый яркий и счастливый рассвет. А еще он верил в нее. Глаза неожиданно и предательски защипало. Но он точно знал — всему виной этот проклятый дым. Она всегда говорила, что он курит дрянь, предлагая в качестве альтернативы свои любимые «элитные» трубки. А сама покуривала своего низкопробного «Петра» втихую, не желая подавать «неподобающий пример» молодёжи. При нем курила редко, честно говоря. Пыталась отучить. Заботиться пыталась. Сердце неприятно и щемяще заныло в груди. Он же любит ее. Любит на самом деле. Поэтому и срывается так. Поэтому и психанул не на шутку, когда услышал из ее уст столь ранящие, столь обрывающие все, слова. Он же верил, что она поддержит. Верил на сто, на двести процентов! А она оказалась со своими, блять, принципами. Принципами, которые, видимо, для нее куда дороже личных отношений! Куда дороже него! Сука! Сигарета ни хуя не помогает. Вторая, третья. Зачем он вообще так упрямо «тащил» ее на эту «Битву»? Чтобы что? Получить этот ебучий удар в спину? Разочароваться — не только как в коллеге по проекту. А в человеке. В любимом, мать его, человеке! Стоять на месте каменным изваянием стало совсем, совсем невыносимо. Влад принялся неистово метаться — из стороны в сторону, как с ней, на кухне. А затем пошел. Хуй знает куда. Вдаль, в темноту. Куда глаза глядят — точнее, несут, наверное, самые адекватные сейчас ноги. Холодный зимний ветер немного рассеял дурные, затуманенные куревом мысли. Вот нахуя, только? Без них было бы явно легче. Без них он, пожалуй, не смог признать бы одну очень горькую, но весьма очевидную вещь. Не мог он по-другому просто! Не мог не «тащить!» Не мог не помогать! Не мог не поддерживать — и в «Реванше», и после феерической пощечины в финале последнего сезона, и в других, куда более тонких и щепетильных моментах, которые, ей, пожалуй, было бы непросто вытянуть одной. Просто потому, что Ангелина — действительно очень нехеровый экстрасенс. Просто потому, что Ангелина — справедливый, добрый, открытый человек и без преувеличения, охуенная женщина. Просто потому, что он любит ее — что понял еще в том, далёком двадцать третьем сезоне. Да. Тогда все получилось как-то скомкано. Небольшая заснеженная деревушка под Уралом, он, Владислав, так и не сумевший заснуть в этом сказочном домике, и она — колючая, как те, сплошняком окружавшие их, величественные ели, без конца настраивающаяся на единение с новой для нее природой и отчаянно нестерпимо жаждущая тепла — как и эта сама природа. Тепло «потекло по трубам», даже очень «потекло». Но скоро все покрылось ебучей злобной коркой льда. Ведь он победил. А Ангелина не сумела с этим смириться. Ему потребовалось много — очень много усилий для того, чтобы «остудить» ее яростный, молчаливый пыл. И в Питер ездил, и караулил у дома. И Изосимова ругалась, без конца отправляла его к жене, грозилась даже заявить в полицию за преследование. Но все же… Сдалась. Ну а как тут было устоять? Перед таким-то красавцем! Особенно, когда ты влюблена — да и тебе давно не двадцать лет. Ух… Воздух вылетел изо рта привычным уже, морозным облаком. Зря он так, конечно. Ну она ведь тоже порой бывает невыносима! Знает, что прибежит как Каштанка по первому зову — вот и издевается. Вот и думает, что ей позволено все — и трояки, и это напускное безразличие, и критика в его адрес и адрес его Толика. «Да пошла она на хуй!» — верный друг всегда подсказывал ему хорошие решения. И сейчас оно казалось абсолютно очевидным — купить цветов да приехать к любимой давно заждавшейся его Лене. У них ребёнок, общий быт. Стабильность, в конце концов. Да и Лена не предаст, наверное — хоть и не пересекались они с ней в формате подобных шоу. А значит, утверждать здесь нельзя ничего. Бутик с цветами показался за углом до обидного быстро. Букет купил, не глядя почти, благо, деньги всегда есть на карте. Вышел. Закурил. Посмотрел не эти редкие ебучие звёзды. Странно… Над её домом их почти что не было видно. Знак? Нет, в знаки Череватый не верил. Не верил и в звезды, которые вновь рисовали на бескрайнем черном небосводе слишком печальный, скорбный, точно у Мадонны, лик. «Так же я и думала, Владик». Глаза вновь щиплет. Теперь от мороза явно. От мысли, не дающей ему покоя с того самого, обернувшегося для него кошмаром готзала. Не может, сука, он ее потерять! Эта «Битва» отняла у него без того слишком, слишком многое! Спокойный здоровый сон, счастливую и не переживающую о его проебах семью, людей, которые были готовы его любить и поддерживать. Надежда Эдуардовна, Марьяна… Да. Непросто это, совсем непросто, как оказалось. Тут себя-то потерять — не стоит ничего, что уж и говорить об отношениях с другими. Только вот устал он от этого. Очень устал. Твою мать, он не пешка в этой тупой игре за рейтинги! Он прежде всего человек! Который хочет просто человеческого счастья. Простого человеческого тепла. Простой человеческой любви — того, что не дано уже, наверное. Или же… Взгляд совершенно случайно упал на букет, завёрнутый в крафтовую, так приятно шуршащую бумагу. Совсем недавно он от всей души желал, чтоб она «шуршала» в руках Лены. Но… Это будет потом! Это успеется! А сейчас, надо докурить очередную сигарету и… Как можно быстрее идти домой. Туда, где нихуя не светят звезды. Туда, где его молчаливо, упрямо, но очень сильно ждут. Туда, где все же примут — невзирая ни на какие перипетии судьбы. Туда, где осталось его сердце — осколками разбитых елочных шаров так и просто и естественно — как сотни раз уже, упавшее в руки этой вкусно пахнущей лесными травами и детскими мечтами, невъебически красивой даже в этом дурацком халатике женщины. — Что ты со мной делаешь, бабонька? — как заклятье шептал он, наконец растворяясь в любимых, до мурашек, до родного уже объятиях. — Горе ты мое луковое, — руки Изосимовой нежно и обнадёживающе гуляли по спине, а в голосе читалось признаки подступающей горячей влаги. — Не будешь хулиганить больше? — Только если ты не будешь ставить мне хуйню, — звонко и беззаботно смеялся Владик, убирая с ее щек эти проклятые, совершенно ненамеренные капельки и всерьёз размышляя о том, что ему больше ничего не нужно на этой Земле. Только бы так было всегда. Только бы его бабонька была рядом.