...

Франция и Малфои были связаны так же неразрывно, как Англия с чаем, а Германия с манией величия. Даже сама их фамилия имела французские корни. Если прославленные Блэки кичились не только своей чистокровностью, но и исконно британским происхождением, то Малфои были британцами иного рода, и помнили свою давнюю родину как Бретань. И хотя сам Драко не имел на сей счет никакого особенного мнения, а магловские обычаи, что английские, что французские представлялись ему одинаково жалкими, однако он привык все, что имело к нему и его семье даже малое отношение, превозносить и при случае упомянать. Особенно если это выставляло его в выгодном свете. Никакой недвижимости у Малфоев во Франции не имелось, дальние родственники ими не привечались, как те, кто либо уже давно лишился состояния, либо связался с грязнокровками и осквернителями крови. Но Люциус и Нарцисса никогда мысленно не теряли связи с Малфоевскими корнями и наследием, а многие старинные портреты и книги в их поместье содержали в себе французскую письменность. В которой Драко ни черта не понимал. Он не имел желания учить этот картавый язык и даже в перспективе не мог себе представить, что когда-нибудь выкажет желание. Но все же как истинный Малфой, когда речь заходила о Франции или о чем-нибудь французском, он считал себя наиболее сведущим, а соответственно и последнее слово оставлял за собой, попутно давая понять окружающим, что считает их скудоумными и некомпетентными. Правда он блистал подобным поведением в основном на младших курсах, на пятом же Драко начал чаще задумываться, что и где говорит, все-таки присутствие в его жизни Поттера и его раздражающих друзей возымело некоторый эффект и доказало, что не все готовы заглядывать ему в рот. На шестом курсе он вообще сдедался не особо болтливым. Седьмой курс был по-настоящему отстойным… И вот восьмой (экстра) курс. Драко предстал перед ним изрядно истратившим заряд спеси. Но ведь и Поттер с Уизли не вернулись заканчивать обучение — все лучше чем ничего. В общем-то… было сносно. Драко вяло, без энтузиазма доучивался, думал, как ему теперь быть со всеми, анализировал ошибки отца и пытался как-то при всем при этом восстановить или вернее обновить былое величие. Это нынче было трудно, поводов для самоутверждения почти не осталось. Кичится чистой кровью и происхождением стало не принято, а при определенной публике даже порицалось. Да и не хотелось больше распространяться на эту тему… Богатство родителей — что ж, опять же, его родители едва-едва избежали Азкабана, а заслуг самого Драко в их богатстве не было. К тому же он повзрослел настолько, что ему очень хотелось выставляться за собственный счет, а не за счет предков. Из личных заслуг у Драко было шиш да маленько. Он определенно чувствовал себя приободренным, что пережил предыдущий год, но это был далеко не подвиг, он просто хорошо приспосабливался. Распространяться тут особо не о чем. Еще одним поприщем для славы мог стать квиддич… К сожалению, Драко в нем не то чтобы блистал. Так, справлялся. На пятки наступали новенькие в командах соперников. Пуффендуйцы в этом году определенно собирались задать всем жару. А в учебе Драко преграждала путь к лаврам неизменная звезда их курса, Гермиона Грейнджер. Драко разве что не зеленел, когда в очередной раз она вырывала у него пальму первенства, справляясь с заданиями не просто превосходно, а превосходно-превосходно-превосходно! Нет бы ей отправиться покорять Министерство вслед за своими дружками! Драко не сомневался, что ей и так засчитали бы ЖАБА и поставили высшие баллы — за одни лишь заслуги. Поэтому то, что она вернулась доучиваться, он воспринимал как попытку выставиться перед всеми, мол, смотрите, я не только героиня войны, подруга Поттера, я еще и непревзойденная зубрила. Это попахивало личным оскорблением. Особенно на фоне того, что сам Драко ничем похвастаться не мог. Вот в таком кислом настроении Драко влачил свое не шибко цветущее существование, скрывая за маской равнодушия пристрастие к успехам Грейнджер. И очень рассчитывая, что сама Грейнджер о его пристальном внимании к ней никогда не узнает. Это было в общем-то самое гнусное в списке ужасных вещей, которые могли с ним приключиться. Где-то после воскрешения Волан-де-Морта и теми снами, где он оказывался на публике без штанов. И все бы хорошо… но под монастырь Драко подвела, как бы то ни было странно, проклятая Франция. Дело было на уроке трансфигурации. Все восьмикурсники представляли собой одну большую группу, что Драко находил едва ли удовлетворительным. Он и Грейнджер сидели на одной паралелли, но по разные стороны класса. Ничто не предвещало беды. Макгонагалл объясняла, как преобразовать сыпучую материю в жидкую. — Произносится плавно, текуче. Ликуар. — Она водила рукой в воздухе, как дирижер, и Драко сложил руки на груди, чтобы не проникаться поэзией момента. — Вот так. Подумайте о воде, чтобы придать голосу и движениям плавности. Кто может мне сказать, из какого языка пришло к нам название заклинания? Драко французского не знал, но связь уловил. Он поднял руку, но Грейнджер его опередила. Как всегда. Естественно Макгонагалл предпочла свою протеже и та затараторила: — Я думаю, что Ликуар — это адаптированное из французского liqueur, вернее даже было бы сказать, не совсем оно, ведь это одноименный алкогольный напиток, а скорее позаимтсвованное из старо-французского liquor, что означает буквально — жидкость. — Блестяще! Десять очков Гриффиндору за столь глубокие познания. В дверь постучали, и внезапное появление профессора Стебль, спешащей посоветоваться с директором, увлекло Макгонагалл в коридор. Тут уж Драко было не удержать. — Эй, Грейнджер, ты заучиваешь иностранные слова, чтобы щеголять при случае? Она обернулась, горя пунцовыми щеками, и одарила его взглядом, полным превосходства. — Мне это ни к чему, Малфой, я знаю французский. — Да неужели? Нет, ему определенно стоило замолчать. — Да, я выучила его в пятнадцать. Драко хмыкнул, пожал плечами и выдал скучающе. — Было бы чем гордиться, ничего сложного. — Да неужели? Заткнуться. Он должен заткнуться. — Я говорю на нем с детства, — лениво протянул он. В классе было тихо, все следили за их глупой (и по сути детской) перепалкой. Грейнджер сузила глаза и произнесла то, что поначалу показалось Драко полной тарабарщиной. К счастью, он не потерял лица и спустя мгновение сообразил, что услышал что-то на проклятом французском. А Макгонагалл все никак не возвращалась… Все, в том числе и Грейнджер выжидающе смотрели на него. У сказанного ею определенно была вопросительная интонация. Грейнджер спросила у него что-то. Только вот что? Драко знал ровно одну фразу, потому что она была выгравирована на портрете его пра-пра-пра-пра-прадедушки и отец любил ее частенько повторять как крылатое выражение. — Les pères ont mangé des raisins verts et les enfants ont eu mal aux dents. (перевод: «За грехи отцов расплачиваются их дети» (от библ. выражения «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина») Драко уповал на то, что в точности повторил произношение, хотя его ротовой аппарат явно был неспособен к подобному каверканию звуков и по итогу, как ему показалось, он больше напомнил шотландца, чем француза. Грейнджер пригляделась к нему оценивающе. — Ты говоришь про себя? В чем Драко был хорош, так это в том, чтобы не подавать виду, когда облажался. Он натянул скучающее выражение и бросил этак лениво: — Fromage. (перевод: «сыр») Драко не знал, что значит это слово, но один из их домовых эльфов носил такое прозвище и оно точно было французским. Грейнджер отрыла было рот, но в класс вернулась Макгонагалл, и Драко осталось только гадать, как он продолжал бы и дальше выкручиваться. «Да она блефовала», — рассуждал он до конца урока. Грейнджер — всего лишь выскочка, которая любит выделываться. Она совсем не знает французского. Заучила пару слов и все. Хотела посадить его в лужу, но он побил ее ее же оружием. Эта мысль его определенно согрела, и после звонка в коридор он вышел уже совсем другим, окрыленным своей маленькой победой. По крайней мере в глазах курса он свой престиж укрепил… — Ты же ни слова не понял. Драко содрогнулся. Грейнджер налетела на него так неожиданно, что он едва успел сделать что-то с лицом. — Не надо всех мерить по себе, Грейнджер. — Он ухмыльнулся. — Некоторым в отличие от тебя, не нужно притворяться, что они в чем-то разбираются. Это была уже не та малышка-бобер Грейнджер, что задыхалась от возмущения, если ее что-то оскорбляло, но она по-прежнему терялась от бесстыдной наглости. Несправедливость и беспардонность его обвинений сбили ее с толку. — Это я не знаю?! Это ты не знаешь! — Да ну. — Да! — А я вот что думаю. Это ты принялась что-то мне доказывать, там, в классе. А доказывают только те, кто боится быть разоблаченными. — Ты даже не понял, что ты сказал! — Думаешь? Я всего лишь проверял тебя. Гермиона взяла себя в руки. — Не знаю даже, зачем я спорю. Ты всего лишь маленький лгунишка. Малфой помрачнел. — Следи за языком. — Что, Малфой, на лгунишке горят и штанишки? — Больно надо тратить на тебя… — Почему бы не доказать здесь и сейчас? Давай, скажи что-нибудь, чтобы я убедилась. — С чего это я должен тебя убеждать? Гермиона закатила глаза и покачала головой. — Так я и думала. Она уходила, а Драко совершенно ничего не мог бросить ей вслед — все его и без того скудные познания во французском истощились. Он ощутил острую потребность выплеснуть это зудящее чувство досады и уязвленного самолюбия. Опять она его обыграла. Но ведь должен быть способ наконец-то превзойти ее. — Ладно, я ни черта не знаю! — с дерзким отчаянием признался он. Грейнджер обернулась и мрачно уставилась на него. Мрачно и может быть чуточку заинтриговано. — Что и стоило доказать, — выдала она нравоучительно. — А тебе обязательно быть такой занозой и во всем демонстрировать превосходство? — А тебе? По крайней мере, я делаю это не для того, чтобы унизить других. Драко тоже вдруг оказался заинтригован их странным разговором, который вдруг — впервые! — получил это не шаблонное для обоих продолжение. Он подошел ближе, чтобы не приходилось повышать голос и чтобы никто не мог их услышать, хотя и так было пусто. — Мне нравится иметь все самое лучшее, это нормально. Грейнджер вздохнула. — Нормально, когда это правда. А когда нет, то не стыдно и признаться. Например, я совершенно не умею летать. — Что, правда? — недоверчиво протянул Драко. Во-первых, неужели Уизел с Поттером ее не поднатаскали в этом деле, во-вторых, было подозрительно, что она вот так запросто сдала свою слабость если не врагу, то уж точно оппоненту. — Да, правда. Не умею и не понимаю, что все в этом находят. Совершенно бессмысленное времяпрепровождение. К тому же опасное. Драко вдруг почувстовал себя приободренным и даже засиявшим. Не умеет летать, бедняжка Грейнджер. Не знает, как это кайфово, когда набираешь высоту, когда мчишься над верхушками деревьев или водной гладью и чувствуешь, что все тебе подвластно, что ты объял целый мир. Превосходство подарило ему благодушный настрой. — Ну и зря, — сказал он. — Это лучшее, что я испытывал. Когда летаешь, голова прочищается, и кажется, что нет никаких тревог. — Каждому свое. — Грейнджер пожала плечами. — Ты любишь летать, а я учиться. С таким выводом Драко мог согласиться и жить спокойно. Но кое-что еще нужно было уладить. — Ты же не станешь рассказывать всем про мой французский? — У тебя нет никакого французского, у тебя раздутое самомнение. Щеки Драко вспыхнули, но он хотел все обстряпать потоньше. — Как угодно. Не станешь? — Зачем ты вообще все это заварил? Можно было промолчать. — Ты раздражаешь, — неохотно поделился он. Наверное заразился ее честностью. — Ты не даешь шанса другим, потому что очевидно хочешь утереть всем нос. — Вовсе нет, мне нравится отвечать! — Мне тоже, представь! Я тут работаю над своей репутацией, и твои замашки отличницы-первогодки изрядно утомляют. — Мне очень жаль, — воинственно ответила Грейнджер. — Но это не моя проблема — чьи-то задетые моей успеваемостью чувства. Драко снова вспыхнул. Он все же не хотел показывать, насколько глубоко его цепляет ее существование у него под боком. Но выходит, что все-таки выдал себя с потрохами. — Ладно, — сказал он, чтобы ретироваться не слишком постыдно. — Забудь все, что я сказал. — Погоди, — тут уж Грейнджер не дала ему уйти. Она присматривалась к нему. — Так ты работаешь над восстановлением репутации? — Тебе это узнавать было не обязательно. Смущение Драко всегда маскировал презрением и колкостями, но весь этот разговор имел какой-то запредельный для него уровень честности, что он даже не постарался как следует. Грейнджер одарила его понимающей улыбкой, которой Драко оказался ошарашен. Сначала потому что почувствовал себя оскорбленным: кем нужно быть, чтобы тебе в разговоре улыбнулась Грейнджер? Затем потерявшим нить беседы, потому что, видит Мерлин, все это было очень непривычно. А следом пришло какое-то теплое и в то же время жалкое чувство. Как будто он был прокаженным, а она вдруг протянула ему руку, и это было и приятно, и унизительно одновременно. Потому что раз приятно и он чувствует себя согретым, значит он и есть тот прокаженный. Драко заметно стушевался, но строить мину было поздно. Он опустил взгляд к носкам своих идеальных туфель, нахмурился, прочистил горло. — Учеба не единственный способ восстановить доброе имя. Я бы, честно говоря, вообще не была уверена, что она в этом сильно эффективна. Драко фыркнул. Доброе имя! Любое имя бы сгодилось, лишь бы его не поносили. — Советы, Грейнджер? — он с сомнением, но вовсе не ядовито уточнил, приподняв бровь. — Просто замечание, — она пожала плечами. — Я в этом вообще-то разбираюсь. Гарри много раз сталкивался с тем, что говорили у него за спиной. Мне тоже доставалось. — Допустим. И что по-твоему было бы эффективно в моем случае? — Перестать вести себя как задница, например, — отчеканила она. — Врать и кидаться на людей. А еще неплохо было бы показать, что раскаиваешься. — Ооо, — протянул Драко насмешливо и разве что не зааплодировал ее манифесту. — Короче говоря, я должен неплохо так поунижаться, да к тому же совершенно неискренне. Я не такой, Грейнджер, а потому восстановление моего, как ты выразилась, доброго имени — это блестящие оценки, безупречное поведение и крупные пожертвования, которые я собираюсь делать, когда доберусь до семейных денег. И правильные знакомства, само собой. Грейнджер открыла рот, словно собиралась, как в детстве, изречь какую-нибудь возмущенную чепуху, но тут же его закрыла. Опустила голову и покачала. — А чему я в общем-то удивляюсь… — сказала она самой себе. — Вот именно. — Драко сложил руки на груди. Они посмотрели друг на друга оценивающе, но в этом определенно был и обоюдный интерес. Лично Драко вдруг почувствовал себя захваченным этим продолжительным общением с ней. Что если ему удастся подобраться таким образом к тайне ее непревзойденной успеваемости? Он уверенно хотел от нее чего-то. Грейнджер же смотрела на него, как на сложную задачу, которую ей предстояло решить. Неужели его слова распалили в ней гриффиндорский дух? — Чем ты намерен заняться после выпуска? — уточнила она, будто двинула фигуру по шахматной доске. Драко дернул кадыком с легким вызовом. — Присматриваюсь к Министерству. — Как и я. — Глаза Грейнджер сверкнули. — О, так мы будем коллегами, — буднично заметил Драко. — Одному из нас в конце концов придется стать подчиненным другого. — Определенно. — Зная теперь, какие методы ты для себя избрал, я буду пристально за тобой наблюдать, Драко Малфой. Драко испытал душевный подъем. Грейнджер будет за ним наблюдать, от этого он почувстовал себя особенным. По-настоящему особенным. Они будут двумя противоборствующими сторонами. Он пойдет по головам, а она будет добиваться поставленных целей упорным трудом, попутно вставляя ему палки в колеса. Он не останется в долгу. — Приятно знать, что ты записалась в мои поклонницы. Грейнджер закатила глаза. — Подобная самонадеянность к лицу только тем, кто действительно чего-то стоит. — Выходит, я ничего не стою? — Трудно определить, когда ты так много усилий тратишь на то, чтобы пустить пыль в глаза. Как с тем же французским. Драко скривился: ну сколько можно уже. — Предлагаю сделку. — Ты о чем? — Научи меня. — Чему? — Этому картавому языку. Начну с него. — А мне-то это зачем? — Грейнджер, у тебя есть шанс повлиять на меня, человека, который собирается заниматься подкупами и всем тем, что ты так не одобряешь. Дай мне несколько уроков французского, глядишь я и проникнусь твоими идеалами. Грейнджер колебалась. — Даже не знаю. Сомнительное предложение. Но он видел, что ее так и подмывает согласиться. — Даже не знаю, — повторила она, но уже не так уверенно. Драко выжидал. Это было поразительно, как он раньше не догадался, что ему нужно подобраться к ней поближе. Но винить себя было не в чем — это и впрямь была безумная затея, которая родилась спонтанно. — А я могу научить тебя полетам. В качестве равного предложения. — Ну уж нет, — Грейнджер замотала головой. — Я сажусь на метлу, только если это дело жизни и смерти. Драко ее категоричность повеселила и он решил, что должен непременно прокатить Грейнджер на своей метле. Нотт наверняка опошлил бы такой оборот, но думая об этом, Драко реально имел ввиду свой Нимбус. Уж очень хотелось оказаться с Грейнджер в ситуации, когда превосходство (настоящее превосходство, которому ей нечего будет противопоставить), будет на его стороне. Ему так этого захотелось, что аж в горле пересохло. — Начнем с французского, — безупречно вежливо предложил он. — Обещаю быть примерным учеником. — Ну и что? — сварливо поинтересовалась она, очевидно зайдя на новый виток отрицания. — Я еще не услышала, какая в этом всем моя выгода. Драко почувствовал, что его щеки розовеют. Он чуть было не ляпнул про деньги. Хорошо, что вовремя сообразил, что после такого он точно будет картавить — но уже на английском. — Книги! — сообразил он и даже сам поразился своей гениальности. До чего ж все просто! — Ты ведь любишь книги, Грейнджер? — Я люблю то, что в них можно найти. Если ты думаешь, что можешь подкупить меня какой-нибудь ерундой… К тому же вся библиотека Хогвартса в моем распоряжении, включая Запретную секцию. Так что… — Библиотека Малфой-мэнор, — сладко проговорил Драко, сложив руки на груди. — Со всеми ее секретами. Не то чтобы Драко ожидал, что от этого Грейнджер начнет скакать как умалишенная, но она явно придержала свою настоящую реакцию, потому что выдала скептическое: — Да, очень смешно. Надо полагать, твои родители с радостью устроят мне экскурсию. А может быть и весь особняк покажут, — добавила она с насмешкой. — Горю желанием. — Я говорю серьезно, Грейнджер, — сказал Драко. Серьезно. — Родителей беру на себя. А на посещения можем подписать магический контракт. Сколько раз ты бы хотела попасть в нашу библиотеку? «Три», — подумал Драко про себя. Три — отличное магическое число. К тому же — ну это библиотека Малфой-мэнор, она без преувеличения самая большая частная магическая библиотека во всей Британии, и даже (поговаривают), во всей Европе. Не Александрийская конечно, но тоже довольно внушительная. — Я хочу пожизненную возможность пользоваться вашей библиотекой, — вдруг расчетливо выдала Грейнджер, чем лишила Драко дара речи. — С согласованием времени конечно, но без затягивания со стороны твоей семьи. Я могу внести все эти условия в магический контракт, а подписать придется твоим… — И не мечтай, Грейнджер, — обрубил Драко, отступив. Надо же, какие эти маглорожденые вероломные. Предложи им палец, они руку по локоть обгладают. — Обойдешься без библиотеки. Он обошел ее, застывшую в непонимании, и направился в Большой зал на обед. — А как же французский? — выпалила она ему вслед. — Сам как-нибудь разберусь! — Малфой!.. Но Драко уже свернул в коридор, и его преследовало лишь эхо ее мольбы. А все-таки Грейнджер оказалась не такой прочной. Надо же, стоит поманить запахом старого пергамента, как она на все готова. Магический контракт, говорит, составлю, и твоим родакам подложу. Драко ухмыльнулся. Неизвестно почему, но это осознание — про Грейнджер и библиотеки — каким-то необъяснимым образом переплелось со всем, о чем он только что думал в ее присутствии. Как-то стали вдруг взаимопричинными книги и полеты на его Нимбусе, книги и его безупречный французский, книги и его роскошно обставленный кабинет в Министерстве. Книги и Грейнджер. Кажется, он действительно разгадал, как же ему добиться всего. Выходит, владеющий библиотекой, владеет миром.