~

Dir En Grey — Oboro       — А тебе идёт. — Всего один взгляд из-под длинной чёлки и улыбка с неизменной хитринкой; кажется, она выглядит так всегда, но Аято давно научился различать каждый оттенок её чувств. Тех, кого она не подпускает слишком близко (а их большинство), её лисьи уловки всегда одурманивают.       К счастью, Аято в числе немногих избранных, кто знает её другой.       — Неужели госпожа Мико различает мои скромные наряды? — Сегодня они оба одеты по фонтейнской моде, но веера при них, и Аято раскрывает свой, чтобы прикрыть улыбку. — Я польщён. — И, склонившись к её уху, он добавляет: — Ты сверкаешь.       Гостей ещё немного: дружественная делегация на подходе, и все взгляды обращены к празднично украшенному дирижаблю. Яэ раскрывает веер — и на несколько мгновений они остаются одни.       — Мужчины на поводках никогда не оставляют меня равнодушной. — Она подцепляет Аято под узел галстука, заставляя наклониться, касается носом подбородка.       — Вот как, — хрипло усмехается Аято. — Проверяешь, достаточно ли затянут ошейник?       Долгим взглядом Яэ обещает, что проверит… чуть позже.       Сейчас она скользит ногтями по его щеке, целует в уголок губ, нежно сжимает клыками мочку уха.       — Сегодня вечером подашь мне его в зубах, или…       — Или?       — …сейчас никаких поцелуев.       Они только и делают, что бросают друг другу вызовы.       Аято целует её, и она вскользь задевает зубами его язык — а потом прижимается лицом к его шее, оттягивает жёсткий воротничок и чувствительно прикусывает кожу под галстуком.       Поцелуи — человеческое проявление чувств. У лис любовь на кончиках клыков.       — Моя госпожа знает, как о себе напомнить. — Конечно, она выбрала место, которое будет натирать весь день. У Аято совершенно нет возражений.       — В моих интересах, — Яэ со щелчком складывает веер, — чтобы ты не забыл о своём маленьком обещании.       Аято целует её руку — всё в рамках приличий, — и, отпуская, слегка касается её пальцев зубами.       Лисий язык не такой уж сложный, когда хочешь ему научиться.              Яэ бросает на него всего один короткий взгляд, но этого мгновения хватает, чтобы поправить галстук. Она не меняется в лице — почти. Аято видит, как краешки её губ чуть приподнимаются. Довольна.       Его азарт тоже почти лисий — слишком долго они с госпожой Мико делятся секретами. Яэ видела его мальчишкой, Аято знал её с четырьмя хвостами. Они занимались любовью, плели интриги, шептались о чужих слабостях, потешались над сплетнями и иногда засыпали, обнявшись. (Конечно, последнее было самой большой тайной.)       Они оба просто делают свою работу: не для высоких целей вроде процветания Иназумы… нет, и для этого тоже, но намного больше им нравится играть с простодушной добычей.       Тот, кто сумеет перехитрить их, заслужит искреннее уважение, но…       Чем дольше они совершенствуют свои охотничьи инстинкты, тем меньше достойных соперников, и тем скучнее однообразные остроты.       Яэ шутит, что однажды они останутся вдвоём. Аято с усмешкой отвечает: зато им никогда не будет скучно.              Когда они остаются вдвоём, оба сыты играми по горло.       — Помнишь, что обещал? — В голосе Яэ всё ещё звенит белая сталь. Отвернувшись, Аято трёт щёки ладонями, чтобы избавиться от присохшей к губам улыбки.       Иногда достаточно нескольких ударов сердца, чтобы сорвать с лица маску лжеца. Иногда не хватает и целой ночи.       — Как бы я мог забыть? — Он снимает пиджак, небрежно бросает на крышку пианино (не самое странное, что ему доводилось видеть в апартаментах для важных персон) и начинает расстёгивать рубашку.       — Оставь так, — говорит Яэ. Она сидит в кресле, положив ногу на ногу и поигрывая туфлей на высоком каблуке, её уши всё ещё недовольно прижаты: она устала не меньше Аято и так же, как он, зла. — И подай поводок.       Опустив взгляд, Аято подходит к ней, преклоняет колено, снимает туфлю с кончика её пальца, почтительно целует свод стопы — а потом вкладывает конец галстука между зубов и поднимает голову.       Теперь его улыбка настоящая, и многие назвали бы её звериной. Злой. Пугающей.       Но только не она, его королева.       — Вот так, — смягчается Яэ, принимая подношение; с длинным вздохом её плечи расслабляются, уши приподнимаются, а в глубине глаз снова вспыхивают огоньки азарта. — Ты заслужил свой поцелуй.       — Как скажет моя госпожа. — С каждым словом освобождается от условностей и сам Аято. В такие вечера содрать с себя костюм хочется вместе с кожей, и тем сильнее он ждёт, когда великая жрица огласит своё желание. — Пожелает ли она отпустить меня на свободу?       — Разве это, — Яэ просовывает палец под узел галстука, царапнув ногтем между ключиц, — может тебя удержать? Знал ли ты настоящую свободу?       Её слова ранят сильнее отравленных стрел, но Аято нужно именно это. Очищающая, отрезвляющая боль, которая поможет почувствовать себя живым.       — Знал ли ты, — Яэ ставит ногу ему на плечо; высокий вырез платья обнажает её бедро, откровенно демонстрируя, что на ней нет белья, — каково беззаботно резвиться в тени Священной Сакуры и не опускаться до человеческого языка? Спал ли, свернувшись клубком между благословенных корней, чтобы с наступлением тьмы вытряхнуть из шерсти розовые лепестки и отправиться на охоту? Чувствовал ли, как угасает чужое дыхание, когда ты сжимаешь зубы?       — Покажи мне, — шепчет Аято.       Смотреть в глаза не моргая — первое, чему он научился, когда они с Яэ встретились впервые.       Усмехаясь, она медленно развязывает его галстук — и сдёргивает рывком. Аято морщится — её укус к вечеру саднит намного сильнее, чем утром, но не будь этого ощущения, он свихнулся бы от однообразия разговоров ни о чём.       — Свобода, — Яэ вытаскивает полы его рубашки из-под ремня, выдёргивает из манжет драгоценные запонки, — это родиться и жить обнажённой, не ведая стыда. Пройдёшь ли ты голым через весь город, если я попрошу?       Аято улыбается шире и опускает ресницы, демонстрируя покорность.       — Как пожелает моя госпожа.       — И тебе понравится? — весело фыркает она.       — Может быть, если Великая Гудзи украсит мои волосы цветами…       — И не мечтай! — Яэ со смехом толкает его назад, заставляя сесть, мягко давит ступнёй ему между ног. — Кое-что мешает тебе пройти посвящение в жрицы.       — Но не оскорбляет взгляд моей госпожи? — Аято медленно подаётся навстречу; рождённый человеком, он никогда не понимал смысла фальшивой скромности.       Яэ давит сильнее — и останавливается, как всегда безупречно удержав Аято на грани наслаждения и боли. Закусив губу, Аято удерживает стон, а когда снова поднимает взгляд, Яэ смотрит ему в лицо так жадно, будто хочет поглотить каждую его эмоцию, каждое ощущение.       — Да, — шепчет она и, соскользнув с кресла, садится на Аято верхом, через голову стаскивает платье, выдёргивает из волос шпильку. — Так хорошо.       — Будто луна пролилась на землю через цветущие ветви, — отзывается Аято, опуская ладони на её бёдра. Она горячая и так возбуждена, что брюки становятся влажными. — Сойдёт ли красавица в мои объятия?       Обнажив зубы в страстной улыбке, Яэ ложится грудью ему на лицо — и, вылизывая её, ловя ртом затвердевшие соски, Аято нетерпеливо толкается ей в ладони, пока она расстёгивает ремень и тонкую молнию брюк.       — Не понимаю, почему фонтейнский этикет запрещает тебе явиться на банкет в платье, — шипит она, недовольно пытаясь стащить пояс брюк. — Слишком много лишних вещей…       — Пожалуйста, — стонет Аято ей в грудь, — Яэ…       Яэ выпрямляется и, перебросив волосы на плечо, откидывается Аято на колени, шире разводит бёдра.       — Смотри, — её губы блестят, на скулах и кончике носа проступает бледно-розовый румянец, — не моргай, когда играешь с лисой.       У Аято вздыбливаются волоски на затылке и холодеет спина, но, положа руку на сердце, он давно перестал понимать, зачем нужен секс без всего этого.       Разнеженно следя за ним из-под длинных ресниц, Яэ ласкает себя его членом, трёт головку подушечками пальцев, нежно задевает ногтями натянувшуюся уздечку.       — Пожалуйста, — повторяет Аято тише. Её имя вздрагивает и замирает на языке, так и не сорвавшись с губ: с кривой улыбкой Яэ опускается на него, сжимает и расслабляет внутренние мышцы, и ещё раз, и ещё, а потом ложится ему на грудь, стискивает в кулаках воротник рубашки и целует его — по-лисьи. Заходясь стонами, она слишком сильно сжимает клыки; почти сразу губы начинают гореть, но Аято только сильнее прижимает её к себе. К утру она залечит следы своих шалостей, но даже будь иначе… что такое косые взгляды и шепотки за спиной в сравнении со счастьем быть с ней?       В её длинном вскрике нет ничего человеческого; обнимая её, разморённую и дрожащую, Аято позволяет оргазму забрать себя без остатка — и в те мгновения, когда блаженный разум освобождается от мирских забот, на изнанке век мелькает ствол Священной Сакуры и две лисицы, в лунном свете играющие между узловатых корней.              Второй день предполагает расслабленное общение, установление дружеских связей и коктейльную вечеринку в качестве завершающего аккорда. Этикет позволяет мужчинам пренебречь галстуками; что касается женщин, то им позволено всё.       Пока Яэ зевает и недовольно щурится на полуденное солнце, назойливо рвущееся в щель между штор, Аято вдевает ей в уши тяжёлые цветные серьги, застёгивает на шее сверкающее колье, надевает ей на пальцы тонкие колечки, а после придерживает ей волосы, пока она втискивается в новое платье — ещё ослепительнее, ещё теснее и ещё прозрачнее вчерашнего.       — На тебя больно смотреть, — смеётся Аято, — моя королева.       Яэ прижимается спиной к его груди, толкает ягодицами — и Аято, пошатнувшись, натыкается на пианино. Крышка (почему-то) откинута; звук получается немузыкальный.       — Помнишь, что сегодня мы меняемся противниками? — хищно улыбается Яэ, развернувшись к нему, и втирается бедром между его бёдер, трётся о него всем телом, так откровенно, что Аято забывает о времени. — Но только на первые два… может быть, три часа.       — Что будет потом? — Аято не моргает, выдерживая её хищный взгляд.       — Я уже извинилась за то, что нам придётся отбыть чуть раньше по неотложным делам.       — Вот как, — Аято ведёт кончиками пальцев по её обнажённой спине, очерчивает вырез платья там, где мог бы быть хвост… хвосты.       — Всё это, — широко взмахнув рукой, говорит Яэ, — начинает меня утомлять.       Ей скучно, а скучающие лисы так невыносимы, что раздражают даже самих себя.       — Позволит ли госпожа себя развлечь?       С благосклонной улыбкой Яэ утыкается носом ему под воротник, но на этот раз не кусает — ей просто нравится его запах.       — Именно этим вам и предстоит заняться, господин Камисато, — усмехается она и наконец лениво отстраняется, с неохотой поправляет платье и волосы. — Или вы забыли, почему мы приехали вместе?       Бросив на него соблазняющий взгляд, она открывает дверь — и Аято, растягивая губы в светской улыбке, следует за ней.       Их двое — а значит, скучно не будет.        06.02.2025