Часть 1

У Люмин золотые волосы, золотые глаза, мягкая улыбка, теплая кожа и черная-черная дыра в груди — там, где раньше было место ее брата. Чайльд видит в ней отражение самого себя, но в лучшем свете, и только богам известно, кому из них повезло больше. — Дурак, — чуть слышно бубнит она, пропуская между пальцев влажный от крови бинт. Ее лицо спрятано за волосами, плечи расслаблены и опущены, руки почти не дрожат. Не без странного удовольствия Чайльд представляет, что эти же самые руки вполне способны его убить. — И все? Неужели ты этим ограничишься? Цветок над ее виском вздрагивает, когда Люмин решает тряхнуть головой: золото смешивается с платиной, продолжая тускло сиять в полумраке вопреки всем законам природы. Возможно, если оказаться вместе с ней в самом темном руднике Разлома Ли Юэ, на ее сияние слетится каждый местный светлячок. Возможно, в роли светлячка сейчас сам Чайльд. Возможно, он просто продолжает сходить с ума — тянется за ее светом из бездны, в которую рухнул, будучи подростком, и силы все еще не равны. Ему никогда не выбраться. Люмин поднимает к нему глаза. Тонкие пальцы проходятся по месту, с которого только что были сняты бинты, как ножом по стеклу. — Что с тобой будет в следующий раз? Ты хоть иногда думал об этом? — Разумеется, — скомкано признается Чайльд, стараясь не смотреть на плотно сжатые губы путешественницы. — Но мне очень лестно, что об этом думала и ты, красотка. — Ну конечно, кто-то из нас обязан сохранить остатки разума. — Люмин вздыхает, отворачиваясь от него, и тянется за чистыми тряпками и мазью, чтобы обработать почти затянувшиеся рубцы. Чайльд нехотя опускает взгляд на свои руки: белесая вязь шрамов — как медали за отвагу на парадном мундире, хотя самыми свежими он гордится куда больше старых. К боли он привык, даже к той, что следовала за каждым использованием Формы Духа, и без нее почти не мыслил себя, но сейчас чувствует что-то новое — уколы совести. Смотреть на руки Люмин, испачканные в его крови… С другой стороны, разве не он сам вызывал ее на бой? Разве это не было ожидаемо? Разве есть что-то прекраснее этого чудовищного блаженства, когда талантливый и умелый противник наносит грандиозный победный удар — и тут же становится объектом восхищения? Нет, Чайльд определенно сходит с ума. — Ты так красива, когда сердишься, — без тени иронии бормочет он, пока Люмин сосредоточенно обрабатывает мазью его плечо, — особенно когда сердишься. Она молчит в ответ, удостаивая его разве что очередным суровым взглядом исподлобья. Люмин в целом не назвать разговорчивой, зато тело выдает ее почти мгновенно — со временем Чайльд научился это замечать. Полуприкрытые глаза. Пальцы тянутся к мочке уха. Уголки губ так и норовят подпрыгнуть в улыбке. Дыхание едва уловимо замедляется, а щеки медленно розовеют — этого не сдержать, не осмыслить, не остановить. Люмин сама не замечает, насколько сейчас красноречива, и опытному охотнику останется только захлопнуть ловушку, чтобы светлячок навсегда остался с ним, пусть и внутри клетки. — Люмин, — осторожно зовёт ее Чайльд, сам удивляясь нежности своего голоса, — ты что, правда думала, что я умру? В момент, когда медовый янтарь ее глаз наконец встречается с его взглядом, Чайльд понимает: безумие — совсем не то, что он творит сейчас, а то, что с ним было до появления рядом Люмин. Столько лет после рокового падения и становления Предвестником он так отчаянно искал свою смерть, прыгая из одной бездны в другую, напарываясь на тысячи чужих мечей, вскрывая вместе с противниками собственные слабости. Он так хотел стать героем, но стал тем, кого герои обычно убивают. Как в старой сказке из тех, что маленький Аякс слышал от отца, охотник на драконов сам превратился в дракона, и теперь охота идёт уже на него, но что ещё страшнее — его сердце оказалось в руках той, что не захотела его убивать. Простая истина охлаждает голову, будто окуная в морозную прорубь, и одновременно заставляет чувствовать себя донельзя уязвимым, почти нагим. «Люмин, пожалуйста. Не оставляй меня в этой темноте, не становись такой же холодной, как звезды. Люмин, солнце, прошу». Следом за взглядами соприкасаются руки, губы, души — все, до чего можно дотянуться, и этого все равно недостаточно. Люмин притягивает его к себе за шею, зарывается носом в волосы, рвано дышит, словно стараясь не заплакать. Ее руки невозможно мягкие, в ее движениях столько искренности, что от этого даже не по себе — чем он заслужил такое? От нее слабо пахнет медом и белыми цветами, и Чайльд самозабвенно припадает к нежному уголку кожи чуть ниже уха, вдыхает ее запах — весеннее солнце, — медлит, вслушиваясь в ее дыхание. Светлые локоны подстрижены до смешного коротко, неровно, будто в приступе внезапного озарения или злости, как бывает у подростков, но ему даже нравится эта дерзость, эта открытая шея, тонкие линии ключиц, уже не прикрытых шарфом. Ее губы чуть припухли и покраснели — Чайльд коротко проводит по ним большим пальцем, запоминая ощущения. — Зачем, — всхлипывает Люмин едва слышно, почти одним дыханием, — зачем ты… — Ну и кто из нас дурак? — Чайльд с наслаждением обводит ладонью ее лицо, такое открытое и чистое. — Помнишь Сумеру? «И Сумеру, и Ли Юэ, и Инадзуму, где мы только не были, все едино», дополняет он про себя, прекрасно зная, что она думает о том же. Но память о Сумеру свежее — Чайльд и сам иногда рад окунуться в воспоминания о тех вечерах под жарким звёздным небом. Люмин и тогда была для него островком свежести и знакомой простоты. Вокруг стоял запах пряностей, бурная радость звенела в воздухе вместе с музыкой местного театра, в каждой прическе пестрели яркие цветы — тем приметнее оставалась она, белая ромашка, упрямо тянущая его за руку. — Идем танцевать! Я знаю, ты любишь! Мелодия взвилась выше, под самые своды куполов Академии, барабаны отозвались бодрым, пьянящим ритмом. Глаза Люмин горели таким искренним весельем, что Чайльд не посмел бы ей отказать, но когда она, ухмыльнувшись, присоединилась на сцене к танцовщицам, — он замер, не находя в себе слов. Шаг, поворот, взлетающие мягкими крыльями руки. Люмин знала их танец, знала музыку, знала, какими глазами Чайльд сейчас смотрел на нее, и дразнила каждым движением круглого бедра, каждым взмахом открытой ладони. Барабаны звенели рядом все быстрее, все отчаянней; Люмин смеялась, глядя ему в глаза; подол ее платья летал за ней следом — флейты и дудуки отвечали резвым чарующим хором. Шаг, поворот, легкий прыжок в сторону — и улыбка, предназначенная ему одному. Каблуки туфель звонко бились о нагретое за день покрытие сцены, ладони хлопали сами собой, будто тоже рвались в пляс; кто-то бросал танцующим цветы — Чайльд не рассмотрел, слишком занятый представлением. Люмин вместе с остальными девушками сплели руки в хороводе, подняли их к небу, полному звезд, и музыка последовала за ними в бархатную сияющую бездну. Площадь разразилась ликованием, а он, кажется, даже перестал дышать. В ту ночь она победила Чайльда на его собственном поле. В ту ночь он признался Люмин в любви — далеко не в первый раз и снова будучи проигравшим, но таким счастливым… Сейчас ему хочется сделать это снова, хотя бы потому, что слова ничего не стоят, но они и не выразят всех чувств в полной мере. Люмин вряд ли нужны его слова: она верит в нем чему-то другому. — Тогда почему ты снова делаешь это с собой?.. — она прикусывает губу, прижимаясь щекой к широкой мужской ладони, — ты… — Я тоже за тебя боюсь. — Чайльду даже не нужно стараться, чтобы придать голосу серьезности. Он смотрит в глубокие золотые глаза и видит удивление… и понимание. — Каждый раз, солнце. Просто пока ты не даёшь мне упасть, я не дам тебе померкнуть. Люмин выдыхает так шумно, будто гора падает с плеч, и готовность бороться покидает ее вместе со злостью — возможно, сейчас она впервые хочет остаться побежденной. — Какой же ты дурак, — беззлобно шипит Люмин ему в губы. Чайльду впору бы возмутиться, с языка почти слетает очередная глупая шутка, и он просто искренне рад тому, что его так бесцеремонно заткнули поцелуем. Люмин — теплая, открытая, больше не жаждущая свернуть ему шею, — зарывается пальцами в его волосы, и по коже тут же сбегают мурашки. Руки путешественницы все еще слабо пахнут заживляющей мазью, а раны вяло отзываются болью при движении, но всего этого можно не замечать, пока это чудо в его руках. Он хочет убедиться, что даже посреди белых пустынь Снежной Люмин будет сиять ярче полярной звезды, чище незамутнённого алмаза. Он знает, что цвет снега ей к лицу, но мечтает проверить и запечатлеть это первое знакомство с родиной в собственной памяти. Он хочет смотреть, как Люмин танцует, смеется, плачет, как её щеки краснеют на морозе, как вспыхивают её глаза — равно от гнева или от восторга. Он хочет видеть, как нетлеющая мгла внутри него изменит цвет и превратит тягу к разрушению в способность к созиданию. Он хочет, чтобы Люмин осталась с ним навсегда. Чайльд рушится спиной на подушки, утягивая её за собой, слепо перебирает пальцами завязки её платья, пока вторая рука продолжает приглаживать тёплую бархатную щёку. Искристое свечение под медовой кожей Люмин медленно приобретает оттенок багрянца. Интересно, это его дурное влияние так сказывается на ней или на самом деле великая путешественница всегда была тайной любительницей авантюр и сомнительного риска? Чайльд не уверен, что ему нужен ответ. Томный взгляд из-под опущенных ресниц, чуть опухшая от прикусываний нижняя губа, тающий след тёплого дыхания на шее. Люмин приподнимается на локтях, разрывая поцелуй, и он тянется за ней следом, но оказывается безжалостно отброшен обратно одним движением руки. Боль снова шевелится где-то под рёбрами, сдавливает легкие, мышцы, царапает кости — Чайльд отмахивается от неё не глядя: всё его внимание приковано к маленькой девичьей фигурке, сидящей на его бедрах и занятой стягиванием расшнурованного платья. Слои белых юбок приподнимаются через голову и сбрасываются на пол вместе с коротким корсетом. Люмин — пыхтящая от усилий, взлохмаченная, но ужасно довольная — провожает неаккуратную кучу одежды взглядом, прежде чем вернуть на предвестника свои тёмные золотые глаза. Чайльду нужно всего мгновение, чтобы в очередной раз убедиться, что перед ним — богиня, достойная поклонения, звезда, сорвавшаяся прямо в его ладонь. По традиции следовало бы загадать желание, но на ум приходит только одна вещь, такая же безумная, как и он сам. С долгим нуждающимся стоном, больше похожим на звериный рык, он припадает к её губам, срывает судорожный выдох, впивается пальцами в мягкость ее кожи. — Ты ведь любишь меня, правда? Люмин стонет ему в рот вместо ответа, извиваясь в тугом кольце объятий. Её язык горячий и влажный, она трепещет пламенем на ветру, тёплая, податливая, отзывчивая, как свечной воск, такая маленькая в его широких руках, такая обманчиво хрупкая. Чайльд пьянеет от вкуса её дыхания, от ощущения её ногтей, соскальзывающих с шеи на плечи, а с плеч на спину. Нет ничего слаще отчаяния в этих жалких, мучительных всхлипах, когда он находит губами её сосок, сжимает во рту, обводит языком и сам дрожит от потрясающего трепета. — Ответь, — смеясь, повторяет Чайльд. У его солнца взгляд такой же нетрезвый, расфокусированный и потемневший от нахлынувшего чувства. Люмин краснеет, но смотрит на него сверху вниз с той же уверенностью, будто в тысячный раз уложила на спину чудовище из Золотой палаты. — Заткнись. — Люмин… — Заткнись и возьми меня наконец, — беззлобно рычит она, оттягивая его от своей груди за волосы. Золото сливается с платиной, день смешивается с ночью, бездна прорывается ввысь, перестраивая весь мир, круша и возводя его заново, так, чтобы вокруг не осталось ничего — только двое тонущих друг в друге людей. Чайльд думает, что он действительно чудовище, если однажды погубит её. Но если такая светлая душа смогла полюбить такого монстра, может быть, не всё потеряно? Может, он ещё способен стать ради неё тем, кем хотел стать всегда? Или может, Люмин просто никогда не была ангелом, которым он её видел, и дыра в её душе — такая же, как у него самого? Он бросается в очередной омут, но не за ответами и не за победами, а только за новым поцелуем. Люмин дрожит, прижимаясь к его твердой груди своей — мягкой, нежной, краснеющей от жадных касаний, даже от трения о перевязь и бинты. Она сама приподнимается, разводя ноги шире, позволяя мужской руке скользнуть внутрь, к тому месту, где она нуждалась в нём больше всего. Чайльд вымученно стонет сквозь сжатые губы: кажется, будто никакая мазь, никакое лекарство не спасут его от верной смерти, если он не окажется внутри этой женщины прямо сейчас, но боль истаивает тут же, стоит только погрузиться в её тепло — густое, влажное, плотное… Архонты, почему он действительно ни разу не думал, каково было бы потерять её? Почему эта мысль такая убийственная? Стоны звучат тонкой, напряженной струной, вздрагивают даже от мелкого движения. Пальцы Люмин сами находят его руку, сжимают, напоминая о том, что происходящее реально, гораздо реальнее любого полуночного бреда в его воспалённом от ран теле. Маленькая безумная смерть врывается в мозг каждый раз, когда Чайльд толкается в неё, судорожно и отчаянно — так легко, так приятно, так сладко. Он слишком быстро теряет силы, но отказывается откинуться обратно на подушки — не тогда, когда эта маленькая аккуратная грудь так беззастенчиво выставлена перед ним напоказ, когда круглые розовые соски так напрашиваются на ласку, когда покрасневшие от поцелуев губы так красиво обхватывают вложенный палец. Люмин здесь, с ним, цепляется за его плечо, кусает за ухо, довольно улыбается, сжимая его в себе, и вся светится — одинокая звезда в темноте, бриллиант среди грязи, такая близкая, такая недостижимая. Чайльд тянется к пахнущей мёдом шее, припадает к крошечной бьющейся жилке под горлом. Пальцы впиваются в круглое девичье бедро, притягивая ещё ближе, ещё плотнее, едва ли не угрожая оставить на коже синяки. — Аякс, — шумно вздыхает Люмин, прижимаясь к нему всем телом и судорожно хватая ртом воздух. От звука собственного имени, слетающего с её губ, у него по спине волной сбегают мурашки. — Да? — Не смей… — Резкое движение бёдер превращает её дыхание в сухой, отчаянный стон. Стянутые судорогой пальцы Люмин зарываются в его волосы, и Чайльд удовлетворённо рычит. — Не смей умирать. Не смей оставлять меня. — Потому что ты любишь меня, да? Кажется, что это последняя капля — сейчас героиня Ли Юэ всё-таки его убьёт, но нет: Люмин только нервно хихикает, хотя и решает предупреждающе сдавить ему горло нетвёрдой рукой. Чайльд даже не удивляется, когда понимает, что угроза имеет обратный эффект. Они оба уже готовы разбиться вдребезги, однажды и навсегда — почему не сейчас? — Да! О архонты, да! Да, люблю тебя… Их обоих сносит приливной волной, в один миг поднимающей до небес, прекрасной до хрипоты. Мгновенное помутнение, вспышка, восторженный крик, устремленный в небо — всё вокруг кружится, растворяется, а потом сходится вновь. Чайльд обессиленно падает на спину, чувствуя, как Люмин тянется за ним следом, приземляясь ему на грудь, и тяжело, сбивчиво дышит. — Нечестно выбивать из меня признания таким образом, — чуть надувшись, бубнит она, гладя его по щеке. Люмин говорит так каждый раз и каждый раз знает, что трюк повторится. — Какая разница, если это правда? — Такая. — Её взгляд кажется пугающе серьёзным, но Чайльд прекрасно видит танцующие в золоте пьяные, безумные искорки, те самые, которые он любит в ней больше всего. — Если ты умрёшь, то больше не услышишь от меня ни слова. Ни слезинки, ни сожаления, ни признания. Пожалуй, это справедливая мотивация, чтобы не умирать никогда, решает он, и только богам известно, кому из них в итоге больше повезёт. Предвестник в нём обещал бы поставить весь мир на колени, но Аякс, мечтавший стать героем, просто хочет быть с той, кого любит, как можно дольше. — Я знаю, солнце. Я знаю.