***

Лес за холмами тёмный, большой. По краешку у опушки пройдёшь, грибов-ягод наберёшь — ничего, а вглубь нельзя ходить, там болота топкие, чащи непролазные, звери голодные. Знает это Антошка, а всё равно от грибочка к грибочку, от ягодки к ягодке, да в чащу и уйдёт. И обещает себе каждый раз, что только изведанной тропой будет ходить, но ведь если с тропы не сойти, ничего не найдёшь интересного, вот и приходится рисковать. Самое в лесу страшное — это Хозяин. Ежели в чащу зайти, можно всякое увидеть, чего обычно не видит никто. Остальные не видят, а Антошка видит. Тому его глаза виной — жёлтые глаза, ведьмовские. Из-за них он и бит бывает, потому что в селе никто ведьмовства не любит. Так-то оно всё просто — глаза и глаза, как у всех глаза, только жёлтые с рыжеватыми крапочками, будто огненные. Да оно и в лесу так — просто: ну, ягоды, ну, грибы, ну, белка на дереве. Но бывает, что откроется Антошке такое, про что лучше никому не рассказывать. Хозяин больше всего тем страшен, что его сначала не видать. Вроде и знаешь, что его владения, а только тропы каждый раз путаются, из-под ног убегают, под бурелом ныряют, в болоте утопают; пока обойдёшь или перелезешь, уже и не знаешь, тут это или не тут. Голову подымешь — стоит. Нынче Антошка далеко зашёл, мимо болота и молоденьких берёзок, мимо колючих лап огромных ёлок, которые наверху живые, зелёные, а внизу, где солнца нет, облезли, посерели и торчат как у мертвеца руки. Специально кругами шёл, вроде как и вглубь, а всё ж до сердцевины леса доставать не хотел, до того места, где Хозяин. Ох и странное место — лес! Странное — и сильное. Тут и кровь по жилам быстрее бежит, и мысли в голове галопом скачут, друг друга обгоняя. Нигде Антошка себя таким живым не чувствует, как в лесу. То и тянет его туда, то и манит. Верно, видать, говорят про ведьмовские его глаза. Нагулялся уже Антошка, грибов набрал, назад бы теперь. Всего проще развернуться и по тем же тропочкам выйти, вроде бы все их он припомнил, но лес уже свою над Антошкой власть показывает. — Зачем обратно той же дорогой? — сам с собой рассуждает Антошка. — Интереснее, если с другой стороны леса выйти. Вон и тропинка подходящая, она влево — и мне надо влево. По солнцу Антошка хорошо ориентируется, солнце везде солнце, даже в лесу. Надёжное оно, если на небе ни облачка, как сегодня, можно на него положиться. А тропинка-то, тропинка своенравная! Антошке надо влево, а она шасть — и вправо вильнула. И ещё правее, и ещё. Смотрит Антошка по сторонам, думает. Сойти с тропинки некуда, всюду ёлки растопырились, глаза ведьмовские вынимать хотят. Назад поворачивать? — Нет уж, что тропинка идёт туда, куда нам не надо, — это полбеды, — говорит Антошка. — Хуже, если тропинки вовсе нет. Шутит, бодрится, а сам обеспокоенно вверх поглядывает. Будто бы за солнцем уследить пытается, но на самом-то деле Хозяина увидеть боится. Знает, что вот-вот глянет — а Хозяин уже там, возвышается, хмурится. Ух, как от его взгляда мурашки-то побегут, ух как жутко сделается! Уж как Антошка всякий раз, как к Хозяину забредёт, хочет назад повернуть и бежать со всех ног, а не получается. Снова, наверное, лес перевешивает, морочит. Как Хозяина увидишь, надо мимо него дальше идти, там уж широкая тропа будет, по ней до села хоть бегом, тропа надёжная и прямая, не свернёт, не обманет. — Не хочу к Хозяину, — шепчет Антошка. — Мне бы обойти его по краешку, мне бы просто домой… А тропа будто услышала — и давай петлять пуще прежнего. То под гору, то в гору, то под ветки колючие, то по краешку пропасти. Ещё и звери всякие страшные совсем рядом сквозь чащу ломятся, ветками хрустят страшно. А может, и не звери. Антошка жмурится, смотреть не хочет. Вдруг там снова вурдалаки или лешие? Видел их разок в прошлом годе, еле ноги унёс! — Ну, где же ты, Хозяин? — шепчет Антошка и с надеждой вверх глядит: нет ли среди верхушек сосен да ёлок знакомой серой громадины? И коленки уже трясутся в предвкушении, и в животе будто целый рой беспокойных мотыльков, но понимает Антошка: надо, надо до Хозяина дойти, чтобы в лесу не погибнуть! Тропа в низинку пошла, в густой-густой молодой березняк. Антошка сквозь него пробирается, ветки по телу хлещут, на листиках гусеницы сидят серые да жирные, ух, жутко и мерзко! И вдруг сердце ёкает. Что-то Антошке чудится знакомое в линиях деревьев, в громадинах камней. Благоговейный ужас приходит за мгновение до того, как Антошка поворачивает голову. Он уже знает, что увидит. — Хозяин! Близко-близко, высоченный — как можно было его не заметить? Антошка не знает. Но вот так каждый раз. Только по широкой тропе из села можно прямиком до Хозяина дойти и всегда его перед собой видеть, но тогда он вроде как и не оживёт, вроде как камнем и останется, поворачивай себе назад, ничего не будет. А вот если чуть с тропы сойти и обернуться… Антошка никогда так не делает, никогда в лес по широкой тропе не заходит. Но из леса рано или поздно по ней выбирается, хотя всякий раз надеется, что уж сегодня пронесёт. Молчит Хозяин, возвышается, хмурится. Антошка его боится, но и рад неимоверно. Значит, и сегодня лес отпустит, не сожрёт болотом, не разобьёт о камни. — Я думал, по тропе пойду, она меня и выведет, — бормочет Антошка и опускает глаза. Хозяин шумно вздыхает, качает головой. Антошка ставит корзинку на усеянный хвоей и листьями мох: если не поставить, грибы потом заново с земли собирать. Сам в лес пришёл, сам, считай, попросил, поэтому подходит Антошка тоже сам, через страх переступая. Обнимает Хозяина за ноги, прижимается щекой, жмурится. Будто живой камень обнимает, холодный и тёплый одновременно. Дальше Антошка не смотрит, только слушает и чувствует. Вот скрип натужный — это Хозяин нагнулся. Вот берёзки листьями трепещут — расступаются. Вот одна из них, Хозяину повинуясь, из земли выскочила — звук такой сочный, как когда бабка лебеду на огороде рвёт, не перепутаешь. Вот рука на плечи легла — тяжеленная, вроде каменная, а вроде и нет. И пошла берёзка нахлёстывать! Антошка только крепче за Хозяина держится, зубы стискивает, терпит. Знает, что справедливо, и обиды не держит, а всё же боится: ну как не вытерпит, ну как окаменеет! Вон у брусничной поляны каменная глыба стоит — вылитый ревущий мальчик, про него все говорят, что встречу с Хозяином не пережил, окаменел! — Врут, — говорит вдруг Хозяин. Голос у него глубокий, скрежещущий, будто и впрямь камень заговорил. — Не я это. Люди обидели. Берёзка уже не хлещет, и Антошка разжимает объятия. Пару шажков назад делает, запрокидывает голову. — Ну, чего смотришь, — ворчит Хозяин. — За розги-то не серчай, сам виноват. Еле болотницу от тебя отогнал. В следующий раз долго не плутай, сразу ко мне иди, выведу. А теперь ступай. И гостинец не забудь! Свежие рубцы гудят. Антошка их украдкой потирает, подбирает корзинку, кивает неуклюже: спасибо, мол, не забуду. И бочком-бочком мимо Хозяина, к широкой тропе. Через пару шагов он не выдерживает, оборачивается. Нет Хозяина, будто и не было. Стоит высоченная каменная глыба, холодная и неживая. — До свидания, — говорит Антошка. — И спасибо! По тропе до села рукой подать, но Антошка идёт медленно, чтобы ведьмовство выветрилось. Надо всё в лесу оставить. Что видел, что слышал, что знает — не место этому в селе. Идёт Антошка и все свои приключения на людской лад переделывает: в лесу заплутал немного, в березняке сильно ободрался, потом всё же увидел знакомую глыбу и на тропу вышел. А может, так оно и было? Оборачивается Антошка на глыбу — и не знает. Может, и впрямь померещилось. Антошка ускоряет шаг — и чуть не спотыкается. Прямо посреди тропы торчит воткнутый в землю рог. Антошка его бережно вынимает, любуется. Рог ветвистый, шершавый у основания, а на кончиках гладенький, блестящий. Тёплый и холодный одновременно, будто живой камень. — Спасибо за гостинец! — кричит Хозяину Антошка и кладёт рог в корзинку.