Пришел за ним

Первая встреча была не самой красивой. И даже так, стала воспоминанием, за которое Сунь Укун цеплялся в тяжёлые моменты, во времена, когда хотелось разорвать человека за страдания, причиненные по доверчивой глупости. Трипитака боялся его. Он смотрел на заточенного демона с естественным для людей страхом в глазах, но упоминание Гуаньинь и пара обещаний сделали своё дело: монах поднялся на вершину горы и снял заклинание Будды. Когда Царь Обезьян избавился от неподъемной тяжести, впервые за столетия почувствовал траву онемевшими ступнями, вдохнул полной грудью свежий воздух - слезы сами потекли по щекам. Ноги не удержали, подкосились, и сколь бы могущественен ни был, в тот момент он оказался поистине жалок и слаб. Одежда сгнила давным-давно, не сказать, что нагота беспокоила его, в самом деле, в захлестнувших чувствах это было последним из его волнений. Но когда монах заботливо укрыл Царя скромным полотном из собственных походных вещей, присел рядом и преподнес пару постных лепёшек, подаренных семьёй охотника, у Сунь Укуна перехватило дыхание. Стыдно признаться, но он вырвал еду из чужих рук с отчаянным остервенением и запихнул всё в глотку, что дышать невозможно стало. Попытался проглотить, но всё вернулось сухой рвотой обратно - организм, забывший, что такое питание, не смог принять еды, и желудок, обожжённый и практически атрофированный, начало крутить со страшной силой. Демон согнулся в три погибели, мыча от боли и рези, но руки, отдельно от сознания, потянулись к отторгнутой еде снова. Словно ничего в мире не было важнее, чем запихнуть в себя хоть что-то, поесть - святые боги, наконец-то поесть, - почувствовать себя живым, получить хоть долю удовольствия от существования. Человеческая рука остановила его, схватив за запястье. Мутный взгляд едва рассмотрел сочувствие на молодом лице, в ушах звенело, и даже если бы Трипитака заговорил с ним - Укун мало бы что понял. К счастью, монах только протянул флягу, поднес к губам, грязным от пыли и запекшейся столетней крови, и позволил сделать пару маленьких глотков. Стало легче, на пару мгновений, потому что и вода в итоге вернулась в землю через рот, но горло смягчилось, стало легче дышать и живот перестал выворачиваться наизнанку так сильно. Трипитака спросил у стоящего неподалеку охотника, есть ли неподалеку водоём. Крепкий мужчина кивнул и повел их в лес, предварительно помогая усадить ослабевшего демона на коня. Поездка прошла в тумане. Сунь Укун сам не понимал, что с ним происходит - в заточении своём он столь привык к отсутствию движений, давящей тяжести и разъедающей боли, что мог улыбаться, говорить, думать. Стоило всему этому исчезнуть, стоило вернуться в мир, как его тело подвело его, разрушилось на ровном месте. Хотя... Вероятно, скованный по рукам и ногам, он не мог осознать, насколько оно сломанно уже слишком давно? Водоемом оказалась маленькая горная речка с чистейшей прохладной водой. Люди усадили мудреца на берегу, благо весил тот теперь до смешного мало, даже сам Трипитака мог носить его на руках. Охотник почтительно простился со странниками - его явно не прельщало находиться рядом с демоном сколько-нибудь дольше. Монах поблагодарил его за помощь и гостеприимство, поклонился привычно, и, стоило остаться один на один с первым своим учеником, замялся. Страх никуда не ушёл, да и не должен был - они друг другу никто, они друг друга не знают, как можно доверять в такой ситуации? Слова бодисатвы и этого демона были единственными гарантиями, что человека не сожрут здесь и сейчас. И, вероятно, то, что демон не мог пока есть вовсе. В самом деле, смотря на него с высоты своего роста, Трипитака не мог не чувствовать сострадания: измученный, грязный, совсем маленький; эта обезьянка не выглядела устрашающе, пусть на его глазах и разрушила целую гору совсем недавно. Монах не мог оставить всё как есть, выдохнул, закатал рукава походной одежды и бросился искать подходящие тряпки в своих скудных пожитках. Смочив их в проточной воде, он аккуратно протер чужое лицо - морду? - когда обезьяна благодарно склонила голову, позволила себя касаться, действия его стали уверенней. Сложнее всего было оттереть кровавые следы, идущие от губ к подбородку: сколько бы монах ни старался, светло-алый цвет впитался в кожу и более никак не сходил. Шерсть чистить было не менее тяжело, даже при том, что заточенные в камне части тела были не столь грязны. Хуже всего было с головой - отросшие, слипшиеся пряди пришлось состричь; сорняки и мхи, поселившиеся в них - выдрать, а оставшиеся кудри долго и тщательно промывать в ручье, пока природная рыжина не вернётся. Трипитака видел, как в это время обезьянка снова и снова пыталась выпить воды, даже грязной, но снова и снова не могла задержать её в организме. Он не говорил ничего, только старательно приводил существо в порядок, а потом разводил огонь, чтобы сварить на нем постной каши, настолько жидкой и лёгкой, насколько мог. Тем вечером Укун смог проглотить пару ложек. Перед этим его вырвало несколько раз, но последняя попытка увенчалась успехом, и, пусть совсем немного, но он поел. Что важнее, он смог успокоиться. Чистое тело, сколько-нибудь полный желудок и свежий воздух позволили собрать мысли и даже устыдиться столь позорного момента слабости. Как Великий мудрец, равный самому небу, он не имел права быть столь жалким, столь немощным. Его гордость горела внутри уязвлено, но при взгляде на умиротворенного монаха напротив удушающее чувство становилось слабее. Человек, совсем молодой, не годился ему даже в правнуки, и при этом на короткое время стал ему - Царю Обезьян - опорой. В мгновение его самой большой слабости, этот ребёнок оказался рядом. Этот ребёнок помог. Сунь Укун прикрыл алые глаза, вдохнул вечерний воздух. Он знал, что мир вокруг совсем не такой, каким ему запомнился, что жизнь продолжалась без него, что его близкие жили её сами. Что его братья так и не пришли, что друзья с небес отвернулись от него. Что его дом остался где-то очень далеко и, вероятно, изменился до неузнаваемости. Что его дорогие дети вновь остались без него, сами по себе, лишенные поддержки своего Царя. Он знал прекрасно, понимал, что у него есть тысяча обязанностей, тысяча поводов для беспокойства, ещё тысяча причин для действий. Но он так устал. Сил совсем не было, хотелось забыться, уснуть, отвлечься от бесконечных мыслей, что преследовали его последние пять сотен лет. Но прежде всего, хотелось вцепиться в единственное живое существо, пришедшее к нему, и не отпускать. Не оставаться более одному никогда. Открыв глаза, Сунь Укун отсел от костра, привлекая внимание Трипитаки. Демон подобрал края покрывала, всё ещё лежащего на плечах, и склонился перед человеком. Лоб лег на сложенные на холодной траве ладони, он никогда так не делал. Ни перед кем не позволял себе пасть столь низко. Но это его учитель теперь. Это человек, спасший его из ада, подаривший заботу, столь забытую. Сунь Укун в глубоком поклоне поклялся защищать его жизнь, следовать за ним в путешествии и сделать всё, чтобы завершить их миссию. Это обещание, в отличие от многих данных им в прошлом, он собирался выполнить во что бы то ни стало. *** Царь Обезьян был тих, совсем непривычно, даже немного пугающе. Со времён их ссоры, его ухода, возвращения, того, как он спас монаха от очередного демона, их отношения были натянутыми. Трипитака не мог поверить, что трое человек, что его ученик убил, были демонами, Сунь Укун не желал просить прощения за то, что считал правильным, и так всё и осталось. Только мудрец был не просто тих. Он был подавлен. Так сильно, глубоко, что мир вокруг перестал существовать. Человек не знал, что с этим делать. Спросить - страшно, молчать - больно. Дорога проходит каждый день в давящей тишине, и это действует на нервы. Ша-Сен, редко встревающий в чужие разногласия, пытался играть роль посредника: он мягким голосом общался с Царем Обезьян, аккуратно втягивал его обратно в команду, держал, как мог, его подальше от Чжу-Бацзе, чтобы не провоцировать конфликтов. Это работало, какое-то время. Но если они хотели двигаться дальше, нужно было начать говорить. Трипитака собирался с силами для этого, пока одним вечером мудрец не подсел к нему сам. Другие ученики сидели ближе к костру, обсуждали небеса и истории из своих прошлых жизней на них. Монах сидел в отдалении, под деревом, желал немного покоя и уединения, но раз Укун пришел, ни в коем случае нельзя было его прогонять. Это был долгожданный шаг вперёд. "Я хочу быть лучше. Ты можешь научить меня?" Царь Обезьян не смотрел на него, не приветствовал, не заводил маленького вежливого разговора, перед тем как подойти к делу. Сразу и напролом, тоном хриплым и уставшим, он говорил только по существу. Вопрос был неожиданным, человек даже несколько растерялся. "Ты встал на истинный путь. Теперь ты должен оставаться верен ему," - всё, что мог он сказать. Трипитака сам по себе всего лишь монах. Он не знает великих тайн бытия, не ведает путей к бессмертию и учит лишь то, что доступно обычным людям. Глубоко в душе он всегда понимал, что знания его несравненно меньше, чем у его ученика, - на минуточку, Великого мудреца, - но бодисатва решила, что он может чему-то научить, и раз так, нужно постараться. Демон не отвечал долго, лишь пристально смотрел в землю и думал о чем-то далёком. Он определенно стал сам не свой с тех пор, как вернулся из дома. Чжу-Бацзе, что летал вернуть его, рассказывал о Горе, полной обезьян и прекраснейших садов. Место, что он описывал, казалось раем, и можно было понять тоску Сунь Укуна, обязанного вновь проститься со столь чудным местом. Вероятно, он не желал уходить снова в путешествие. Быть может, вовсе навидел теперь своих спутников. Только вопрос Царя совсем не подходил под эти предположения. В самом деле, меньше всего на свете Трипитака ожидал от него сомнений в своей правоте, в своих поступках. С каких пор он вообще захотел стать лучше? "Я ранил своих детей." Монах встрепенулся, широко раскрытыми глазами посмотрел на демона. Тот не сдвинулся, только сгорбился сильнее, опустил голову ниже, словно гору с его плеч так и не сняли. Голос тихий, хриплый, слова выходят с трудом и неохотой, но странным образом, именно человеку и получается открыться. "Из-за моих поступков они погибли. Мне пришлось... стольких из них похоронить..." Мудрец сжимает руки в кулаки, чувствует, как на глаза снова наворачиваются слезы. Если бы он не пошёл против Небес, если бы не разозлил Нефритового императора, если бы не разорил Персиковый пир, они не послали бы Эрлана по его душу. Не послали бы его сжечь Гору цветов и плодов дотла. Это его вина. Всё те маленькие скелеты, что он нашел в своих владения, все, кому он дал имя и свою фамилию и кого обязан был закопать под слоями мертвой земли - на его совести. Он не знает, как с этой болью жить. Как жить с виной, со скорбью. Это пожирает изнутри. Он медленно поворачивается к учителю. К тому, кто должен научить его жить правильно, по небесным законам. Чтобы не повторить трагедию. И застывает на мгновение. "Что ты делаешь?" - Царь смотрит на монаха со слабым недоумением. Тот сидит с закрытыми глазами и сложенными вместе ладонями. Человек отвечает ему просто: "Я буду молиться за их души, чтобы они отправились на перерождение, и новая жизнь их была счастливой и долгой." Алые глаза распахиваются. От подобной мысли у демона дух захватывает. Он не думал об этом никогда, даже на мгновение. Не терпящий и мысли о смерти, он совсем никогда не представлял, что же ждёт после неё. Оборванные жизни казались потерянными, бесповоротно и навечно, но... Если есть хоть малый шанс, что его детишки смогут жить снова, что они смогут улыбаться, смеяться, бегать по земле, свободно раскинув руки... Даже если он не увидит этого. Нет, ему и не следует видеть, чем он дальше, тем их жизнь спокойнее. Тем она дольше, счастливее. Если его дети могут быть живы снова, он лично готов молить кого угодно. Царь Обезьян слабо кивает головой, не способный выдавить и слова. Перед глазами малыши, обретающие новые семьи, растущие в заботливых руках новых родителей. Это горько-сладкие видения, они режут без ножа, душат, не касаясь. "Не хочешь ли ты молиться со мной?" - спрашивает мягко Трипитака, и Царь склоняет голову. "Я не умею," - признается сокрушенно. - "Да и вряд ли мой голос услышат Небеса." "Я научу. И даже если Небеса не услышат, ты сможешь выразить свою любовь к детям в последний раз. Выпустить её из сердца." Великий мудрец молчит. Под ожидающим, человеческим взглядом он каменеет. А потом неуклюже садится правильно, складывает руки. В его сердце, в самом деле, так много любви к своим детям, и от неё дышать тяжело. Больше нет тех, кому он должен был подарить её, кому она предназначалась, и это давит на ребра, сжимает лёгкие. Трипитака шепчет молитвы медленно, с паузами между строчек, чтобы ученик его мог повторять за ним. Слова кажутся и чужими и нет одновременно, они пропадают в воздухе, растворяются как утренний туман. Царь Обезьян знает наверняка, что они бессмысленны, что никто не услышит его грешный голос, никто не сжалится над черной душой, но в каждое вкладывает все свои сожаления, извинения и надежды, и, на удивление, становится легче. Он не замечает собственных слёз, только шепчет снова и снова, своё прощание с ними. Последние слова, что он может им сказать. Слова, переполненные его любовью. *** "Моя мать убила себя," - в один день признался монах. Сунь Укун посмотрел на него со сложным выражение на лице, словно гадал, почему человек решил поднять такую тему, тем более с ним из всех своих учеников. Возможно, всё из-за детей, которых они недавно спасли от демона, третирующего деревню у реки. Трипитака тогда был совсем уж тих, смотрел на убитых горем родителей, обязанных отдавать любимых сына и дочь в жертву чудовищу, и был ещё тише, когда Царь Обезьян вызвался пойти вместо них. С того случая прошла уже неделя, но, может, учитель никак не мог забыть, выкинуть из головы. В любом случае, перед сном всегда думаешь о плохих вещах. Укун может понять. "Почему?" - спрашивает он в ответ, показывает заинтересованность. Пусть голос его и лишён аккуратности, присущей людям, говорящим на такие темы, это не ранит. К грубой искренности демона давно привыкли. Человек кутается в монашеские одежды, на улице всё ещё холодно, особенно с приближением ночи, а спать снова придется под открытым небом. Это заставляет волноваться. "Отец был учёным, признанным Императором и отправленным служить министром в один из городов," - тихо рассказывает Трипитака. - "По пути они с матерью пересекали реку, но паромщик оказался ужасным человеком, утопил отца, забрал его документы и притворился им, чтобы получить должность. Мама, чтобы спасти себе жизнь, обязана была подчиняться ему и жить с ним, как его жена. Когда он понял, что она беременна от моего отца, заставил избавиться от ребёнка, и после родов она отправила меня плыть по реке на куске коры. К счастью, течение принесло меня к храму, и меня воспитали там." Монах говорил ровно, с тихим смирением, с тлеющей тоской. Годы затушили пламя чувств, и теперь история оставляла лишь гадкое, саднящее чувство в груди, вязла на языке. Но стоило начать говорить, остановиться было невозможно. "К восемнадцатилетию мне рассказали, что мама оставила со мной записку, и я отправился искать её. При встрече она горько плакала и никак не могла отпустить меня." - Он дрогнул, и в голосе проскользнули нотки глухой обиды. - "Я думал, мы оба были счастливы тогда. После я отыскал своего дедушку, заручился помощью Императора, и они, наконец, наказали злодея. Чудеснее всего то, что тело отца все эти годы хранилось у Короля драконов, который воскресил его и вернул нам." "То есть всё обошлось?" - махнул хвостом удивлённо ученик. "Я так думал," - усмехнулся мрачно монах, не сводя взгляда с собственных краснеющих рук. - "Но мама не могла смотреть нам в глаза, после того, что ей пришлось пережить. Она считала себя оскверненной." Царь Обезьян промолчал. Он не был тем, кто хорошо разбирался в человеческих чувствах, законах, жизни в целом, да и подобные темы были слишком далеки от него. Конечно, он мог понять, как ужасно брать женщину против её воли, даже сам мудрец вел себя с ними добрее, нежели с мужчинами, но и так, то были люди - ранимые, слабые и смертные, а он был животным-демоном. Чуть более толстокожим, чем смертные привыкли встречать. "Я никак не мог понять, почему она это сделала," - всё же продолжал монах голосом, казалось бы спокойным, скрывавшим под собой бурю. - "Она ведь не была виновата. Ни в чем. Ни я, ни отец, ни дедушка не винили её, и я думал... Я думал это поможет ей не винить саму себя тоже. Но этого было недостаточно..." Трипитака хмурился, злясь и не находя в себе сил делать этого одновременно. Ему хотелось облегчить чужую боль, пусть живое и не могло достигнуть мертвое. И в то же время хотелось винить за собственные страдания, за семью, что он едва успел обрести, только чтобы потерять вновь. Ему было холодно, было так одиноко. Вдали от дома, в пути длиной в жизнь, в этом морозном вечере в лесу, с одними демонами под рукой и ни единой душой, что могла бы разделить его метания. Во истину, он так хотел вернуться, забыться в родных объятиях, но мысль о том, что дома они его не ждут, что там пусто, только делала хуже. "Человеческие чувства сложнее, чем кажутся. Я до сих пор их не полностью понимаю," - пожал плечами Сунь Укун. Комментарий, брошенный легко, вырвал человека из удручающих мыслей. Оборачиваясь к собеседнику, монах постарался зацепиться за чужие слова, чтобы оставаться в реальности. "Неужели у демонов чувства другие?" - спрашивает он тихо, хотя давно уж догадывался, каким будет ответ. Из всего, что он увидел и пережил в этом нескончаемом путешествии, некоторые особенности его учеников стали очевидны. "Конечно!" - уверенно отзывается Укун, подтверждая чужие ожидания. Трипитака горько улыбается, чувствуя одиночество ещё острее. Даже среди них, среди их маленькой компании никто не мог понять его, не так ли? "Разве ты не любишь своих родителей?" - вырывается неожиданно, словно человек желал найти хоть что-то общее между ними. Однако Царь Обезьян лишь безразлично пожал плечами: "У меня их нет. Я родился из камня." "Камня?" "Ага! Он напитался силой ветра и вот он я. После этого я нашел стаю обезьян и примкнул к ней. Вот и всё." Сунь Укун рассказывает коротко и совершенно беззаботно. Для него это мало имеет значения, или же он хочет, чтобы другие так думали. В любом случае, Трипитака смотрит на него долго, осознает услышанное. Спрашивает медленно: "Демоны часто так рождаются?" "Нет," - смеётся Великий мудрец, едва ли не с гордостью продолжает: - "Я один такой. Единственная каменная обезьяна во всем мире. Даже сам Будда не знал, что со мной делать!" Рыжий хвост ударяет по земле, отвлекая от нарочито веселого тона. Человек обращает взгляд на него, наблюдает, как кончик сворачивается в спираль, словно спрятаться хочет, словно ему неуютно и нужно почувствовать тепло, пусть даже только своё собственное. Неожиданно всё встаёт на свои места. Он понимает, наконец-то видит чувства за чужой улыбкой, и демон рядом оживает в человеческих глазах, из нерушимого камня становится плотью и кровью, что можно ранить. "А говоришь, что разные," - шепчет монах, чувствуя, как холод немного отступает, как тоска становится легче. "Что?" Царь Обезьян смотрит удивлённо, и учитель его коротко, но облегчённо смеётся. "Мы, в самом деле похожи. До своего совершеннолетия я тоже не имел родителей, я жил и рос без них. Меня приняли монахи из монастыря, и они же стали моей семьёй. Разве это не похоже на твою историю?" Теперь хмурится демон, почти оскорбленный, похоже. "У каждого человека есть родители, даже если он их не знает. У меня не так," - спорит он, не замечая, как последние слова сквозят обидой. Трипитака же теперь слышит это, видит сквозь браваду, и ему, на удивление, становится лучше. Он улыбается умиротворенно, как подобает монаху, отпустившему мирские беспокойства. Пусть ему и далеко ещё до этого, но боль удается притупить. Потому что чужая боль помогает в этом как ничто иное, позволяет ощутить себя таким же, похожим. "И всё же, мне кажется, что одиночество мы с тобой чувствуем одинаково." Сунь Укун после этих слов замолкает, не отвечает на них, не реагирует почти никак. Только смотрит человеку в глаза, ищет в них что-то такое, что было в его собственных, и, найдя или нет, отворачивается, бормочет себе под нос хмуро, но достаточно громко, чтобы услышать: "Холодно становится. Нужно ложиться спать, прижавшись друг к другу." Трипитака удивляется, смотрит на местами лежащий на земле снег, и уточняет: "Ты так думаешь? Обычно мы только лютые морозы так переживаем." На любые сомнения Великий мудрец, равный небу, фыркает, поднимается на ноги и отчитывает человека как дитя малое. "Хочешь замёрзнуть насмерть? Ты ещё не настолько свят, чтобы холода не страшны были." - Тогда он оборачивается в сторону и кричит звучно: - "Эй! Братья! Идите сюда, нужно греть учителя ночью!" Самым первым доносится голос Ша-Сена. Он бодрый, услужливый и всегда готовый выполнить любое поручение со всей отдачей. Хороший малый, как считает Укун. "Конечно! Я принесу ещё одеял из торбы." - Речной демон вскакивает на ноги и спешит к вещам, лежащим у деревьев. Похоже, искренне обеспокоенный здоровьем учителя. "Молодец, Ша-Сен," - кивает старший из братьев и оборачивается к следующему. - "Ао-ле, лучше оставайся лошадью и ложись рядом, так ты больше и теплее." - Ему ржут что-то в ответ, но Сунь Укун отрицательно качает головой. - "Не, когда ты дракон, ты чешуйчатый и холодный, не пойдет, оставайся так." Ао-ле смиренно кивает и с глухим стуком копыт подходит к монаху, падая на промерзшую землю за его спиной. "Какая глупость! Не буду я ничем подобный заниматься!" - отзывается в свою очередь Чжу-Бацзе, уперто скрещивая руки на груди. - "Пусть укроется одеялами и хватит- Ай!" Оборотень не договаривает, обрывается, когда Укун оказывается рядом с ним в считанные мгновения, подпрыгивает и хватает за висящее ухо. Каменные пальцы болезненно сжимают его как в тиски, и маленькая обезьянка тащит свина за собой, роняет рядом с Трипитакой и, запрыгнув на чужое пузо, отчитывает ещё и его: "Перечить старшему брату собрался?! Давно не били?! Может отвесить пару ударов моим посохом, чтобы мозги на место встали?!" - тыча пальцем в рыло, бранится он. "Не надо, дорогой брат!" - жалобно воет оборотень, держась на пульсирующее ухо. - "Одного удара твоим посохом хватит, чтобы вышибить мне мозги из черепа! Я всё сделаю, только не злись!" Царь Обезьян хмыкает строго, гордо поднимая голову. "Так-то." А потом спрыгивает на землю, подхватывает одеяло и укрывает всех, заодно устраиваясь под боком монаха. Сгрудившись вокруг одного человека, демоны затихают, не хотят мешать учителю засыпать. Сам Трипитака немного ворочается, но, быстро отогревшись, спокойно прикрывает глаза. Проходит время, и сон медленно затягивает его, хотя недавний разговор и разворошенные воспоминания и мешают. В какой-то момент, монах слышит рядом тихий голос. Он мягче, чем обычно, намного ранимее, искреннее. "Не такие мы и одинокие... Думаю, твоя мать была рада увидеть тебя хоть раз." Человек медленно открывает глаза. Перед ним небо, полное звёзд, мерцающих и холодных, бесконечно далёких и прекрасных. Вокруг него снега, и ветер свистит в кронах деревьев, но волшебным образов обходит их самих стороной. Можно догадаться, кто нашептал ему не трогать путников. Кто схватил за хвост вьюгу, отвёл её от них, но всё равно призвал всех собраться вместе, словно не от холода спасаясь, а от чего-то иного. "Да," - отвечает столь же тихо человек. - "Я надеюсь, она была хоть немного счастлива." Уснуть действительно получается. Слыша чужое сопение и храпы, на душе не так тоскливо становится, и, закрыв глаза вновь, видится, что он вернулся домой. Где его всё же ждали. *** "Мастер!" - кричит Сунь Укун, как только в лёгкие его снова поступает кислород. Он распахивает глаза, инстинктивно дёргается вверх, хочет встать, но всё тело отзывается жгучей болью, такой сильной, что даже на него слабость накатывает. Великий мудрец оседает на чужих руках, и только тогда осознает, что знакомый голос над ним радостно восклицает: "Старший брат! Ты жив! Слава богам, ты очнулся!" Это Ша-Сен. Он плачет, прижимает маленькую обезьянку к себе ближе, бережно, чтобы не тревожить свежие раны. Мудрец щурит алые глаза, стараясь прояснить взгляд. Ему ужасающе плохо, даже хуже, чем после печи. От боли слезы накатывают, но он не позволяет себе расслабиться, не позволяет чувствам взять верх - у него есть миссия и совершенно нет времени на себя. Укун устало и дезориентированно оглядывается. Рядом сидит Чжу-Бацзе с довольной улыбкой и скрещенными на груди руками. Копыта его покрыты сажей и кровью, но единственный раненный здесь и сейчас - это Царь Обезьян. Мысли тяжело ворочаются в затуманенной голове. "Ты..?" - только и произносит хрипло Великий мудрец, на что оборотень фыркает. "Ну не оставлять же тебя помирать, братец," - отзывается оборотень, и это кажется таким странным, необычным. Сунь Укун впервые был так близок к смерти. Впервые почувствовал, как душа его отделяется от спаленного до черна тела. И это было страшно. Так страшно, что не передать словами. Он думал, со всеми слоями бессмертия, его это никогда не коснется, но в мире всё же нашлось нечто, способное оборвать жизнь самого Царя Обезьян. И спас его, в итоге... Чжу-Бацзе? Кто бы мог подумать. На сердце чуть теплее становится. "Нужно спасти мастера..." - слабо хрипит он. Братья над ним переглядываются. "Мы разберемся сами в этот раз," - заговаривает Ао-ле в своей человеческой форме, и только тогда Укун замечает его рядом, держащим бинты и тряпки. - "Тебе нужно восстановиться." "Я отправлюсь за бодисатвой Гуаньинь," - вызывается Чжу-Бацзе, наверное, впервые в жизни. Сунь Укун не может не поразиться в глубине души. Он слишком привык делать всё самому. Оборотень встаёт на ноги, обращается в сторону Южного моря и готовится лететь, но его задерживает слабый голос мудреца: "Скажи ей, что нам нужно...что-то, что запечатает... огонь Самадхи. Я боюсь... Дитя скоро не выдержит. Оно погибнет само, и заберёт весь мир следом..." "Не волнуйся, брат, спасём мы твоего племянника. И мастера вытащим, всё как обычно." - Оборотень уверенно улыбается, почти даже насмешливо фырчит и пропадает, черным облаком устремляясь вдаль. Царь Обезьян провожает его взглядом, пока молодой дракон бинтует ему раны. Ша-Сен всё ещё льёт слезы, и это заставляет раненного слабо удивиться. "Почему ты плачешь?" "Я растроган!" - отвечает речной демон честно. - "Старший брат настолько переживает за мастера, что только вернувшись в мир живых, это было первой твоей мыслью! Это поразительно!" Ао-ле рядом молча улыбнулся, не отрываясь от своего дела. Он не выглядел столь удивленным, словно давно уже всё видел, если не с самого начала знал. Человек с обезьяной могли собачиться сколько угодно, использовать обруч и осуждать друг друга, но в глубине души они давно уже семьей стали. Столько лет в пути, столько опасностей и бурь. Царь Обезьян всегда был первым, кто бросался Трипитаке на помощь. Сам раненный ничего не сказал, только отвёл взгляд и позволил братьям позаботиться о нём. Сунь Укун не считал себя столь доблестным и верным, сколь представлял его Ша-Сен, но, смотря на обожжённые руки, в его голове была только одна ленивая мысль. Когда спасут мастера, нужно бы спрятать ожоги. Нечего человеку волноваться. *** Лёжа на дне котла с кипящим маслом, Прекрасный Царь Обезьян кипел тоже, но только от гнева и обиды. Как мог этот чертов свин издеваться над ним, пока Сунь Укун так старается вытащить всех из очередной передряги?! Да если бы не он, ни одного соревнования против трёх зазнавшихся даосов они бы не выстояли! Вот мог ли Чжу-Бацзе отрубить себе голову и вырастить новую? Или, может, он способен вспороть себе живот и не испустить дух? Сунь Укун может! И он это сделал, только чтобы убедить императора в силе буддизма, лишь бы идиот на троне наконец выпустил их из страны и перестал третировать обычных монахов. И пока Царь буквально рвал себя на части во имя их общего спасения, этот мерзавец смел насмешливо шептаться с Ша-Сеном в сторонке, наслаждаясь видом! Конечно, Сунь Укун не слышал, что они говорили... Но наверняка это было что-то обидное! И раз никто не может оценить его стараний, то пусть думают, что он сварился в этом чертовом масле, пусть думают, что этот спор он проиграл. Посмотрим, справятся ли эти умники без него! Человеческие панические крики снаружи слышны были хоть и глухо, но вполне отчётливо. Палач громко подтвердил, что "этот тщедушный монашек сварился", и Император издалека сказал что-то вроде "вы проиграли, а значит мы не вернём вам ваши дорожные грамоты! Схватить их!" Царь Обезьян фыркнул, выпуская пару пузырьков, теряющихся в тысячи остальных. Естественно, стоило им проиграть последнее испытания, как все предыдущие победы их мгновенно забываются. Удобно-то как, право слово. Он ожидает мольбы пощадить их, или, быть может, его младшие братья решатся дать отпор без его поддержки. Или вдруг на горе рак свистнет, и Ао-ле наконец-то перестанет притворяться обычной лошадью и поможет им? Обратится драконом, да улетит вместе с мастером подальше от опасности. Ладно, это уж совсем невозможно. Черта с два он сделает что-нибудь полезное. Неожиданно, мудрец слышит голос мастера. Он скорбный и отчаянно решительный. "Ваше величество! Убейте меня тоже!" ...что? Сунь Укун замер. "Мой ученик, приняв нашу религию, совершил немало славных дел. И теперь, когда он погиб, защищая нас, я не хочу больше жить. Прошу только, дайте мне время помолиться за его душу!" "Недаром говорят, что китайцы отличаются высоким чувством долга," - хмыкнул император, но его слов Укун уже не слышал. Он широко раскрытыми глазами смотрел вверх, словно сквозь кипящее масло мог увидеть лицо Трипитаки. В груди бушевали и смятение, и злость, и признательность одновременно. Он не мог понять, как смеет монах говорить такое? Ведь ничто, кроме его жизни, в этом путешествии не имело значения! И ученики его должны были отдать всё, включая самих себя, лишь бы сохранить человека и доставить до горы Будды. Всё было только ради него. Черт побери, да сам Великий мудрец, равный небу, последние семь лет потратил, посвятив свою жизнь служению и обереганию одного этого юнца! Как мог Трипитака в одно мгновение всё обесценить?! Он же может сбежать, может выжить, может добраться до Индии и без Укуна! Он может... Но не хочет? Царь выдохнул тяжело, сел на дне котла, обняв ноги. Лёгкие горели от нехватки воздуха, но это не убьёт его. Ничто не убьёт. Он думает о своих братьях. Не тех, что сейчас, а тех, что в прошлом остались. Чьи лица болезненно размылись, кололи сердце снова и снова. Братство отвернулось от него, когда Великий мудрец проиграл небу. Все они оставили его нести наказание в одиночку, гнить под горой до скончания веков, только потому что его сил оказалось недостаточно, он не оправдал их ожиданий. Макак был прав, не доверяя им с самого начала. Он был прав, говоря, что это восстание обречено на провал. Но он ушел тоже. Оставил его, когда Царь - его Царь - оступился, и больше никогда не возвращался. Словно ничего важного меж ними и не было. Словно одна ссора могла стереть всё хорошее, все драгоценные воспоминания, что они делили. Трипитака не ушел. Трипитака мог, но не сделал этого. Трипитака добровольно выбрал понести наказание вместе с ним, разделить ношу смерти на двоих. Он молился сейчас. Молился за него, и в словах своих наконец-то обличил чувства, что никто из них не решался сказать: "Ты в путешествии спасал меня от бед, Заботу, милость и любовь твою ко мне Не раз в чужой я видел стороне." "В какой бы дальний край твой дух ни воспарил, Меня ты должен ждать средь гробовых святынь, И вместе улетим мы на гору Лэй-инь." Что за глупый человек? Что за несведущий ребёнок? Сунь Укун не мог не улыбнуться покровительственно, как делал всякий раз, смотря на своих детей. Право слово, это сложно описать. Он готов следовать за этим монахом до самого конца, оберегать как своего, почитать как учителя. Гуаньинь явно не ошиблись, избрав Сюань-цзана. В его душе было что-то в самом деле особенное. Чжу-Бацзе прервал мастера, говоря, что тот молится неправильно. Свин с усмешкой оттеснил человека от котла и высказался сам: "Ты, на смерть осуждённый справедливо, Варишься в масле, бимавэнь ! Вот для тебя и пришел последний день! Покончено с тобой, бимавэнь!" ... Вот мудак. Сунь Укун фыркнул со смехом, оскалил клыки в жестокой улыбке, и, как был, нагой и в масле, выпрыгнул из котла, вставая на его бортик. "Кого ты бранишь здесь, идиот?!" - кричит он на оборотня, хватая того за грудки. Чжу-Бацзе улыбается шире, совсем не удивленный "воскрешением", и мудрец отвечает ему тем же понимающим оскалом. Сунь Укун оборачивается к мастеру, шокировано прикрывающему рот, из глаз его всё ещё текут слезы. "Ты жив?" "Так просто не помру, не беспокойтесь," - смеётся Сунь Укун искренне. Ша-Сен подбегает к нему с запасной одеждой, столь же облегченный, с блестящими глазами. Трипитака выдыхает, складывает руки и снова молится. С благодарностью и радостью. Укун слезает на пол и обращает взгляд на последнего даоса, что бросил ему вызов. "Твоя очередь лезть в котёл, не так ли?" Он готов был истязать себя ради своей маленькой семьи. И теперь он действительно чувствует, что они благодарны за это. *** "Никогда не пойму, почему ты к нему так привязан. Он был ублюдком." Сунь Укун не смотрит на подошедшую хмурую тень, лишь зажигает очередную палочку благовоний и, сидя на коленях, кланяется древней фреске с изображением дорогих его сердцу существ. Эта спрятана глубоко в пещерах, нетронутая временем благодаря заклинанию, и намного более ценная, нежели та, что МК разрушал. "Я знал его лучше, чем ты," - просто отвечает Царь Обезьян, закрывая глаза. Макак позади недовольно фырчит. "О? И что же в нем было такого, что позволяет простить твои мучения?" Яда в его голосе не поубавилось даже спустя столько лет. Сунь Укун искренне удивлен этому. Он не видит смысла, да и причины хранить столько гнева и ненависти на протяжении буквально столетий. Он мог бы понять, если бы все эти чувства были адресованны ему, но Трипитаке..? В любом случае, он не собирается менять этого. В конце концов, монах уже давно мертв, и объяснять всё, что их связывало, просто бесполезно. "Я убил тебя. И ты всё ещё здесь," - переводит стрелки Царь, оборачиваясь к собеседнику с тенью улыбки на губах. "Это другое," - хмуро бурчит Макак, отворачиваясь. Укуна забавляет такой ответ. Настолько детский и неопределенный, а ведь всю жизнь именно Царь был из них двоих самым инфантильным. Многое изменилось теперь, в самом деле. Они изменились. Великий мудрец теперь тихий, живёт в изоляции на своей горе и никого не трогает, не бунтует. Он сдержан, как никогда, закрыт. Раньше позволял себе чувства и мысли изливать без остановки, теперь с трудом доверяется даже самым любимым. Макак тоже совсем иной. Мрачный теперь, язвительный, смелый. Говорит всё, что захочет, не оберегая ни чьих чувств, хотя раньше едва ли своё мнение громче шёпота высказывал. Он рвет всё, что на пути стоит, ранит и предает, оберегает свою шкуру, но винить его сложно, в некоторой мере он всё ещё заботится, помогает. Верность его неясная, блуждающая, и хотелось бы сказать, что раньше иначе было, но за время разлуки Сунь Укун успел понять, что никогда её и не знал. Верил только, что воин останется навсегда, да и обжёгся, глотая расплавленное железо и наблюдая, как один раздавленный персик разлагается день за днём. "Как же?" Спрашивает всё же Царь Обезьян с лёгкостью смешливой. Он примирился давно, отпустил и простил. Пусть обида иногда и вязла на языке, побуждала говорить жестокие вещи, он не нёс в сердце ни ненависти, ни искреннего гнева. В конце концов, на его душе достаточно горя, не за чем добавлять тяжести. "Я люблю тебя." ... ... Сунь Укун ошарашенно смотрел на тень, глазами столь большими и искренними, что с толку сбивало. Макак произнес слова совершенно буднично, словно очевидный факт. И на реакцию Царя непонимающе нахмурился. "Макак!.." - взвился раскрасневшийся мудрец, вскакивая на ноги и сжимая кулаки. - "Нашел же время в таком признаваться..!" "Да ладно, мы и так оба знали..." - огрызнулся демон уверенно, но, оглядев взъерошенного Укуна, смущённо отводящего глаза, уверенности его поубавилось... - "Да ладно. Укун! Я за тобой уже тысячу лет бегаю!" "Как я должен был понять это?!" - закричал он, зардевшийся в край. - "Мы никогда не обсуждали это!" "Ты серьезно?!" - Макак едва не задохнулся в возмущении. Хотелось объяснить, насколько всевидящий Царь слепой, если ему нужно было словесное подтверждение, после всего, что между ними было, но все звуки застряли в горле. Демон, поверженный непробиваемостью мудреца, бессильно прикрыл лицо рукой. "Ты невозможен," - выдохнул он, на что Укун имел смелость надуться и отвернуться. Право слово, ну что это такое. Даже признаться в любви нормально не могут. Мало того, что места и времени ужаснее и придумать нельзя было - Сунь Укун вообще-то здесь скорбел и поминал дорогих ему людей, какого черта?! - так ещё и само признание... Ни разу не романтично. Царь Обезьян не может не чувствовать себя обиженным, он представлял это совсем не так. Но жизнь как всегда повернулась к нему спиной и послала со всеми его мечтами. Затянувшееся неловкое молчание вновь прервал Макак: "Ты любил его?" Вопрос показался странным, не сразу мудрец даже понял, о ком речь, они же сейчас о своих отношениях говорили, так почему... О. Золотые глаза с новым откровением взглянули на тень. "Ты что, ещё и из-за этого тогда напал..?" - тихо уточнил он, впервые видя давнюю ситуацию с иной стороны. "Это так?" - надавил демон, не желая признавать в слух, но не имея сил жить дальше с этой отвратительной неопределенностью, душащей при каждом упоминании Танского монаха. "Нет." - Сунь Укун выдохнул искренне и твердо. - "Не в таком смысле. Он был семьёй." "Ближе, чем я?" Макак скривился сам, стоило словам вырваться невольно. В голове они звучали ужасно глупо, но наяву - в сто раз хуже. Он выглядел как последний ревнивец и не мог не ненавидеть это. Его мысли и чувства по поводу пилигримов всегда были смешанными, странными, разобраться в них невозможно, да он не особо старался. Макак знал, что они ранили Укуна. Много и сильно. Знал, что они забрали его, увели далеко, держали на привязи, пока тень беспомощно сбивала ноги в поисках своего солнца. Знал, что в итоге, солнце выбрало их, не позволив объясниться, не улыбнувшись долгожданной встрече ни разу. Это убивало сильнее, чем сама смерть. Что бы то ни значило. "Ты знаешь, дело было не в этом," - только и отвечает Сунь Укун, снова ничего толком не объясняя. Знает. Да Макак уже и сам не понимает, что из его "знаю" правда, а что лишь фантазии на почве скорби! Он перебрал тысячу и одну причину, почему его Царь мог отвернуться от своего воина, но истинную мог получить только от него самого. А Укун молчит. Как всегда. Словно шесть ушей мысли читать позволяют. "Я тоже," - отзывается мудрец внезапно. Накрученный Макак хмуро смотрит на него, ждёт хоть какого-то продолжения. Скажи уже хоть что-то..! "Люблю тебя," - ведёт он плечём, не решаясь смотреть на тень. Неловко от собственных слов так сильно становится, что нервозность за улыбкой прячется, и он нарочито язвительно тянет: - "Но ты такой умный, наверняка уже знаешь." Только Макак смотрит на него почти столь же удивлённо, сколь сам Укун до этого, не менее красный даже, шарф натягивает выше подрагивающей рукой. Царю снова смеяться хочется. Не тень ли недавно стыдил его за недогадливость, а сам искрящиеся взгляды да улыбки царские, только ему предназначенные, всегда за должное принимал, за незначительное. Можно ли сказать, что они друг друга стоят? Великий мудрец выдохнул, подошёл к своему воину ближе. Решает вернуться к прошлой теме, чтобы не давить так сильно. "Их давно уже нет. Я хотел бы, чтобы ты мог отпустить это. Они не причинили тебе вреда." "Но тебе - да," - снова воспротивился Макак, выглядя даже ранимо, устало. - "Я не понимаю. Почему?" "А почему ты не пришел раньше?" - отзывается с застарелой горечью мудрец. Перед золотыми глазами пустая пещера, звенящая тишина и гниющий персик, как насмешка, жестокая и болезненная. "Я не мог! Хотел, но не пускали. Я так никогда и не смог объясниться." Он говорил чувственно, вспоминая разрушенную гору, которую застал, стоило, наконец, добраться до неё. Вспоминая своё отчаяние, страх, безумный поиск рыжей шерсти в обломках камня и золотых цепей. Обиду мудреца сглаживает удивление, и он смотрит почти тем же искрящимся взглядом, словно молод снова, ярок и влюблен. Он поджимает губы, обращается мимолетно к фреске, ища поддержки. Выдыхает, берет тень свою за руки и просит впервые в жизни: "Тогда... Может поговорим? Честно. О том, что произошло."