Три минуты

      Он был во многом хорош, спорить никто не мог с этим, но особенно проявлялся в выращивание растений.       Самые редкие — ради них он пробирался в адские, темнее зимней ночи уголки и срывал с корня, не боясь ни вьюги, ни лавы.       Самые капризные, нежные, что могут потухнуть от одного дуновения ветра. К таким с невиданной заботой относился, боясь сломать. Обычно именно такого вида растения и продаются легче всех, но он их не продавал, а держал при себе, успокаивая собственную душу.       Самые тяжёлые на характер, быстрые, неуловимые — алмазы, затерянные успешно на дне среди поделок. Такие на фоне остальных сверкали ярче искр меча на поле боя. Они были огненной бурей, ледяным потопом или, иногда, смерчем. Смертельным смерчем.       Многие ради таких диковин были готовы отдать собственные головы, но он поступал умнее — покупал их, уже отловленные кем-то.       Коллекционер разумный, не гоняющий на разные спорткары со смертью, а на одном. Он — Чейзен, никогда не любил охотиться на свои бурые желания, когда за него уже всё делали.       Этот раз не был исключением.       Чёрный рынок был аукционом невиданных существ и слепящих очи созданий. Некоторые вылезли из пасти Цербера, некоторые же упали, видимо, когда ступали к райским вратам. Каждый мог найти своё, начиная от нежности, смахивающей на персиковые лепестки и мягкие оттенки, запах спелых фруктов, покорность, заканчивая невиданной миром животной агрессией, непоколебимостью, привкусом тяжёлого метала во рту и гарью.       Любое эдемское создание или дьявольское отребье — всё для тебя.       Так он заполучил свой рубин, окутан тонким душистым огнём, пеплом и ненавистью, кипящая, чувство, даже в вены, не только в яркие зеницы, которых она хотела выколоть себе, как только его узрела, а потом раздавить. Гарпийный гнев, сравним с разрушительной селью, стал сладкой для ушей мелодией огненных, потрескивающих от злобы волос, полыхающие всегда, но особенно ярко, когда Чейзен, наконец, выходил из мрака. Прикована сидеть смиренно навеки на высокую колону, в четыре стеклянные, постоянно блестящие стены, она пела свою беззвучную серенаду.       Он всегда видел, как сочные губы отлипали друг от друга и из смоли сделанные ресницы прикрывали желанные очи.       Она пела, да так, что её власы прилизывали клетку сначала меланхолично, без присутствующего желания выбраться, а в моменте застывали безжизненно, словно держа в интриге невидимых зрителей.       Драма. Видимо, его турмалин любил драму.       Он на неё тратил часы, но чувство, что потратил бы целую жизнь. Белое платье смотрелось слишком нежно для такой свирепой красоты, и тонкие руки изредка прикасались к горлу, словно она хотела пальцами надавить слегка на голосовые связки, чтобы песнь вышла лучше.       Потрескивающий звук влас стал новой колыбелью, и Чейзен вовсе потерял голову, когда впервые прикоснулся к нежным рукам, сразу охваченным пламенем.       Горячие, подобно раскалённой лаве, катившейся вниз с ядра вулкана. Огонь распахнул пасть и обжёг подушечки пальцев, но Чейзен не жалел, пусть и пришлось месяца два бинтовать руку.       Его красота была единственным лучиком, запертым в тёмном зале, и, скажи ему, что солнце треснуло, потухло, он бы покачал головой.       Вот дураки!       Солнце не треснуло, не потухло. Его солнце сейчас своим нимбом одиноко сидело и пело серенаду, уже начиная заливать огонь блестящими слезинками, оставляющие сверкающую дорожку на белые щёки, так ему милы. Сколько знатей он не приводил глядеть на неё, все как один пожимали плечами, когда тот спрашивал про мелодию.       Неужели они не слышат эту русалочью песнь, трель на рассвете красного солнца? Неужто не видят, как ноты с одной огненной пряди в виде искр бьются о стекло, а потом с другой? А как вылетают слова с губ?       Чейзен был в недоумении.       Он слышал её. Его сердце слышало. Пленяющий пожар цепями связал ноги, и охотник зашёл в лихорадочную стадию. Он больше не мог сидеть во тьме. Прилипал к стеклу, точно безумец, и отрывать взор, как бы ни старался, не было ему по силам до прихода в его особняк гостей.       Скоро и те ему надоели.       Чейзен делал все свои обязанности настолько быстро, насколько мог. Он больше не заботился о других редкостях своего сада, ведь огонь превратил интерес к ним в пепел. Они для него пропали, и осталась только тонкая тьма и огненный лучик, никогда не утихающий.       Он слышал биение её яростного сердца, но прилизывал душу сладким мёдом цепкий взгляд, что редко на него пал свысока мраморной колонны с пышной капителью. Адской красотой создание, окутано огнём, прожигало его невиданной свирепостью до дыр и пепла, шрамов на груди или ожогов на горле.       Чейзен всегда, уже бледными губами, шептал ей слова, что даже стены не слышали, пока она, сидя прикована навеки, пела тихонько, мрачнея и кривясь драматично, когда хоть краем глаза видела пальцы, к стеклу прилипающие с дрожью.       Ей было противно.       Мерзко до тошноты.       Перекосило всегда, как видела голубые, почти стеклянные, полные отчаяния глаза. В них сотни тонули и умирали на дне, захлебнувшись солёной воды, но тот, что погубил сотни, рано или поздно найдёт свою смерть.       И Чейзен нашёл.       Красивый до жути, обжигающий цветок, потихоньку сводящий в беспамятство, не подавался ни единому божеству, не поклонялся ни единой диве и не верил даже в дьявола.       Бог в бога не верит.       Божество божеству равного нет.       Шептали губы беспрерывно, представляя себе, что поют под песнь, что слышна лишь краем уха, но однажды, измученные от жажды, они издали свой последний вздох, запечатлённый на стекле.       Целая жизнь пролетела незаметной перелётной птицей, и превратилась история его личности в пыль, нарисованная маслом на чернеющие портреты роскошного, уже заброшенного замка.       Он провёл с ней вечность в каменных стенах ледяных подземелий.       Три минуты — столько он провёл с ней на самом деле.