***

      Цзян Чэну пять, и ему кажется, что на этой точке его жизнь и подойдёт к концу — иного исхода он предположить не может, ведь голова болит так, словно ей всё же приложились об лёд, а лекарство, призванное эту боль убрать, слишком горькое, чтобы можно было его выпить полностью.       Он весь горит. Взрослые, кажется, между собой называли то, что с ним происходит, жаром — но ему всё равно, как это называется, ведь сделать он всё равно ничего не может. Под покрывалом жарко, мокро и неприятно, без него — холодно и тело немного потряхивает, как он ни старается унять дрожь. Цзян Чэну хочется плакать от бессилия, но он не смеет: слёзы точно разозлят матушку, которая и так целый день меряет его комнату грузными, тревожными шагами. А может, и не день, а всего пару часов — то и дело проваливаясь в горячечную дрёму, очень сложно следить за временем, так что он даже не пытается.       Вдруг до слуха доносится тихий стук в дверь. Матушка тут же срывается с места, на котором и прежде устоять спокойно не могла, и бросается к двери. Цзян Чэн, зажмурившись, чтобы глаза не резал свет стоящей на столике рядом с кроватью свечи, не видит, но слышит, как яростно вздымаются полы длинных одежд. Рывком открывшаяся дверь заставляет воздух глухо засвистеть.       — Госпожа Юй, — до слуха доносится тихий голос одной из матушкиных служанок. Кажется, это Иньчжу, но по шёпоту понять всё же сложно.       — Что же так долго? — голос матери напряжённый, она явно очень сдерживается, чтобы не кричать. Цзян Чэн наконец свыкается со светом и чуть приоткрывает глаза. Матушка как раз в этот момент что-то забирает у Иньчжу. — Спасибо, — рвано благодарит она и отворачивается от двери. В руках у неё небольшая пиала. — Иди.       — Вы уверены? — от стоящей на пороге Иньчжу видно только глаза, и в них так и плещется волнение. — Может, я могу...       — Я сама, — обрывает её Юй Цзыюань и оглядывается на неё, явно зыркая совсем не доброжелательно, пусть Цзян Чэну этого и не видно. — Иди.       Когда приказ повторяется, Иньчжу смиренно кивает и наконец уходит. За ней тихонько закрывается дверь, и Юй Цзыюань поворачивается к сыну. Их взгляды тут же встречаются.       — Проснулся? — матушка говорит уже обычным голосом, не пытаясь шептать, и в несколько быстрых шагов подходит к нему. Ставит принесённую Иньчжу пиалу на столик рядом, а сама опускается на краешек его кровати. — Садись. Нужно выпить лекарство.       Цзян Чэн неглубоко кивает и начинает понемногу подниматься. Матушка что-то смешивает в чаше с лекарством, принесённым лекарем ещё утром.       — Горькое, — севшим голосом сипит Цзян Чэн и морщится в предвкушении, но не пытается протестовать: знает, что для матушки нежелание делать то, что нужно, никогда не было аргументом и пить всё равно придётся.       — Не горькое, — матушка выдыхает как будто бы раздражённо, но стараясь при этом сдерживаться, и протягивает ему лекарство. Цзян Чэн берёт чашу и делает маленький глоток.       Когда густая жидкость попадает на язык, он с удивлением осознаёт, что она и в самом деле не такая неприятная на вкус, какой была ещё утром. Горечь всё ещё есть, но её перекрывает что-то сладкое и становится вполне терпимо. Удивлённый взгляд бросается к принесённой Иньчжу пиале. В тусклом свете свечи на её дне блестит что-то жёлтое, и Цзян Чэн наконец понимает: матушка добавила в лекарство мёд.       Остаток он выпивает в несколько глотков, и тут же заходится в кашле.       — Плохо? — матушка недовольно цокает и забирает у него чашу. Её голос едкий, как когда она отчитывает адептов на тренировках, и в голову, которая и так кажется ужасно тяжёлой, врезается он сотней искр Цзыдяня. — Будешь знать теперь, как в ледяной воде купаться. Что удумал — на замёрзшее озеро вылезти!       — Это Жасмин. Она первая выбежала на лёд, — Цзян Чэн пытается оправдаться, но получается слабо. Матушка неодобрительно на него зыркает, и он неосознанно скукоживается, подтягивая одеяло повыше. — Я испугался, что она провалится, и пошёл её спасать.       — Щенок провалится — а тебя, взрослого мальчика, лёд выдержит? — матушка хмурится и начинает вдруг говорить громче, но вовремя спохватывается, видя, что он совсем уже съёжился на кровати. Она протяжно выдыхает и следующие слова произносит уже спокойнее, пусть и по-прежнему твёрдо: — Думать ведь надо. А если бы тебя не успели вытащить?       Цзян Чэн не хочет знать ответ на этот вопрос и понуро опускает голову. За окном гулко завывает ветер, в закрытые ставни крупными хлопьями бьётся снег. Утром на улице ещё было спокойно, но к вечеру буря совсем разыгралась.       Он чувствует себя очень виноватым. Перед собой, успевшим, проваливаясь под лёд, увидеть перед глазами всю свою и без того коротенькую жизнь; перед бывшей с ним сестрой, которая испугалась не меньше, чем он сам; перед адептами, которым пришлось его вытаскивать из холодной воды; перед матушкой, которая на его памяти ещё никогда не была такой расстроенной.       В том, что она именно расстроена, Цзян Чэн даже не сомневается: злится матушка совсем по-другому, даже если очень похоже. Он уже научился определять эти оттенки.       — Ладно, — спустя пару минут напряжённого молчания выдыхает Юй Цзыюань уже совсем спокойно. Она встаёт с кровати и собирает со стоящего рядом столика посуду, готовясь её унести. — Ложись спать. Тебе нужно отдыхать, чтобы болезнь скорее отступила.       — Вы уходите? — Цзян Чэн чувствует, как с этими ровными, тихими словами его сердце падает. Он, конечно, и так не надеялся, что матушка останется… Но всё равно вдруг стало не по себе от мысли, что теперь ему придётся быть одному. С горящим жаром телом и завывающей за окном бурей.       — Ты уже взрослый мальчик, конечно, я не буду у твоей кровати сидеть всю ночь! — матушка грозно восклицает, но почти сразу же осекается, заметив, как погрустнело сразу лицо сына. Она тяжело выдыхает (так, как выдыхает, когда делает поблажки вконец уставшим адептам) и ставит посуду обратно на стол. Когда она садится обратно, детская кровать немного прогибается под её весом. — Ложись, — она повторяет это твёрдо, но без злости. — Я побуду здесь, пока ты засыпаешь.       Она пытается улыбнуться одними только кончиками губ, и Цзян Чэн спешит лечь, натягивая одеяло до самого подбородка и не открывая глаз от матери.       Он редко видит, как она улыбается. Обычно в этой улыбке либо едкая насмешка, либо что-то вымученное, нужное во время визитов бабушки лишь для того, чтобы она не начала задавать неудобных вопросов. Улыбающейся вот так мягко, пусть и совершенно устало, Цзян Чэн её практически не видит — и потому медлит несколько долгих мгновений, запоминая каждую деталь, прежде чем послушно закрыть глаза.       Сквозь накатывающую почти сразу в полутёмной комнате дрёму он чувствует, как матушка опускает ладонь ему на лоб, проверяя температуру, и убирает упавшие на глаза волосы. Её руки привычно холодные и то ли из-за этого, то ли оттого, что лекарство начинает понемногу действовать, становится легче. Цзян Чэн выдыхает спокойно — и начинает понемногу проваливаться в сон. За окном продолжает завывать метель, но матушка пока рядом, и всё остальное уходит на второй план.       Цзян Чэн уже почти совсем засыпает, когда до его слуха доносится скрип открывающейся двери. Он хмурится, не открывая глаз, и чувствует, как матушка убирает руку с его лба. Одежда едва заметно шелестит, когда она поворачивается.       — И где тебя только носит? — матушка почти шипит, когда от двери к ним приближаются тихие осторожные шаги. — Ты должен был вернуться ещё до заката.       — Погода неудачная, — так же тихо отвечает ей знакомый мужской голос, и от одного его звука ото сна не остаётся и следа. Цзян Чэн изо всех сил сдерживается, чтобы не распахнуть глаза тут же. — Я спешил, как мог.       Ещё несколько тихих шагов — и кровать рядом с матушкой прогибается ещё немного, когда на неё садятся. Любопытство в Цзян Чэне наконец перебарывает опасения, и он осторожно приподнимает веки. Совсем немного, так, чтобы взрослые не заметили, что он ещё не спит, — но достаточно, чтобы видеть, что происходит в комнате.       На его кровати рядом с матушкой сидит отец, и Цзян Чэну на мгновение кажется, что лекарство всё же не помогло и он начинает бредить. Отец уехал в Гусу несколько дней назад, он ещё не должен был вернуться… И всё же он здесь, рядом с ним. На нём дорожные одежды (только тёплого плаща не хватает), а волосы мокрые от растаявшего в помещении снега.       — Как он? — шёпотом спрашивает отец, встревоженно глядя то на сына, то на жену, и осторожно сжимает ладонь Цзян Чэна сквозь одеяло. Цзян Чэн даже сквозь слои ткани чувствует, какие у него тёплые, почти обжигающие руки.       — Поправится, — матушка отвечает даже чересчур формальным тоном, как будто повторяя заученную фразу. — Лекарь сказал, завтра уже должно стать полегче, — она делает паузу. А после протяжно выдыхает и к удивлению Цзян Чэна медленно опускает голову на плечо мужа, прикрывая глаза. — Скорее бы. Я ещё одни сутки на нервах не выдержу.       Отец улыбается ей мягко, успокаивающе и чуть наклоняет голову, касаясь щекой её макушки. Он не говорит ничего, ограничиваясь только этим жестом — а у Цзян Чэна в момент перехватывает дыхание. Столько ласки, такой несвойственной его родителям, в этом тихом касании.       На мгновение он даже готов поверить, что ему всё это и правда снится, когда вновь звучит голос отца — слишком реальный, чтобы быть плодом воображения:       — Тебе нужно отдохнуть, — тихо шепчет он и, отпустив руку Цзян Чэна, осторожно убирает с лица жены выпавшую из причёски прядь. — Я посижу здесь вместо тебя.       — А ты, смотрю, после дороги в бурю сама бодрость! — матушка в ответ слабо смеётся и поворачивает голову, укладывая подбородок на плечо мужа и глядя ровно на него.       Она отворачивается от свечи, и её лица совсем не видно от упавшей на него тени — зато в глазах отца Цзян Чэн видит целое озеро волнения и аккуратной нежности.       — Прошу, — мягко произносит он, не спуская с супруги взгляда. Мгновения, в которые просьба остаётся без ответа, кажутся Цзян Чэну вечностью. Ему приходится напоминать себе, что в эту вечность нужно дышать.       Матушка смотрит на отца совсем недолго, а затем протяжно выдыхает и вновь прислоняется к плечу лбом. Сидит так ещё столько же, устало прикрыв глаза, — а затем молча встаёт и направляется к двери. На кровати вдруг становится совсем пусто, и Цзян Чэн ёжится под одеялом, запоздало надеясь, что этого не заметят.       Едва дойдя до порога, матушка вновь останавливается. Несколько мгновений думает, глядя в сторону кровати, и лишь затем всё же касается двери.       — Если вдруг, не приведи Небеса, что-то не так — мигом мне сообщать, — когда она это говорит, её голос звучит уже совсем далеко и уловить его сложно. — Не важно, сплю или нет.       Отец смотрит ей вслед со сдержанной улыбкой и кивает.       — Как моя госпожа прикажет.       Когда дверь за матушкой закрывается, он поворачивается к кровати, и Цзян Чэн поспешно закрывает глаза. Ему хочется верить, что никто не заметил, что он подглядывал, но над головой слышится тихий выдох, похожий на скрытый смешок.       Отец двигается на кровати, садясь там же, где до этого сидела матушка, и осторожно проводит ладонью по его волосам. За окном всё ещё завывает ветер, но в этот момент Цзян Чэну становится хорошо.