{ — }

Первую неделю Лю Минъянь раздирает от боли. Ей хочется реветь, кричать, рвать грудную клетку с мясом, чтобы достать живое, горячее сердце и вложить в тело брата. Хочется забрать его сердце, вставить вместо своего или рядом, чтобы они снова бились в унисон, или съесть, чтобы оставить его внутри себя навсегда. Вторую неделю она ненавидит. Лю Минъянь хочется своими руками задушить Шэнь Цинцю и всех, кто этому препятствует. Она бросается на людей, не сдерживая кулаков, зачастую забывая о том, что она культиватор с духовным мечом, и не стесняясь в выражениях, а ее язык уж ее никогда не подводил, когда нужно было ударить пообиднее, побольнее. К ней, дашицзе, боятся подходить младшие и даже некоторые мастера залов. Это катастрофа — иметь такую репутацию, если ты девушка, если ты с Сяньшу и если ты из образованной семьи. Ей плевать. Она хочет глаз за глаз, хочет, чтобы ледяная кровь гадюки, как теперь холодно сердце брата, окропила ее руки, хочет измазаться в ней целиком, чтобы только блестели белым глаза и зубы. К третьей неделе фитиль догорает и тухнет. Лю Минъянь чувствует внутри тянущую пустоту и густой, тягучий черный туман, как дым, отравляющий душу. От нее несет гарью, и щиплет в носу. Шицзунь приходит с ней поговорить, поддержать; возможно, она даже говорит правильные вещи, вот только дело в том, что Лю Минъянь не способна слушать и слышать. Есть только она и горе, мертвый брат и его убийца. Живой. Она, кажется, тоже живая. А может, мертвая. Четвертую неделю она не выходит из комнаты. Большую часть времени она просто лежит, не шевелясь, и слушает, как дышит, то и дело замирая. Дыхание оглушительно громко в могильной тишине. К месяцу со смерти Лю Цингэ шицзунь вручает ей мемориальную табличку, выбранную вместе с семьей Лю в обход нее. Лю Минъянь впервые плачет, тихо и отчаянно, уткнувшись ей в плечо, хватаясь за плечи до боли и сломанных ногтей. Ее трясет. У нее будто вскипели и вытекли глаза, а потом их заморозили, вернули в глазницы и присыпали песком. Она носит табличку за пазухой все время. Холод успокаивает ее. Второй месяц Лю Минъянь официально проводит «в уединении», а когда выходит, то безупречно вежлива, скромна, как тень прошлой себя, и устрашающе эффективна. Она возвращается к обязанностям главной ученицы Сяньшу, по-прежнему учится и учит младших со всеми положенными достоинством и грацией. Она сменяет одежды на белые, практикует инедию и аскетизм во всем настолько, что ее могли бы принять за ученика Кусина, не будь она женщиной. И тогда она видит себя в отражении медного зеркала, и ее осеняет. На третий месяц умирает Лю Минъянь и, словно феникс, возрождается Лю Цингэ. В серебряно-белых одеждах, с роскошной гуанью, с туго стянутыми в хвост волосами с жидкой мелкой косой, с Чэнлуанем — символом восстания из пепла, протеста против смерти — на бедре, нетерпением наперевес и взглядом из льда и железа, он — безупречное воплощение образа из всеобщих воспоминаний. Байчжань возвращается к прошлой жизни. Дети съеживаются, услышав о возвращении шицзуня с миссии, и морально готовятся быть вызванными «на ковер». Никто из них не способен, конечно, побить горного лорда, и тот, хорошенько раздав тумаков, мчится из секты прочь опять, будто ему физически жжет быть там хоть минутой дольше. На Цяньцао по-прежнему находят «подарки» в виде туш монстров. На Цинцзин боятся отринувших былой траур — по кому? кто был мертв? кто-то был мертв? — байчжаньцев. Только пятая леди захаживает к Лю Цингэ на чай чаще обычного и уходит ни с чем, а дети жмутся по углам, стараясь в такие дни не попасться шицзуню под руку. Лю Цингэ появляется на собраниях в лучшем случае через раз-два. У него нет главного ученика. Четвертый лорд вечно ноет, что нет и отчетов, но есть расходы и жалобы отовсюду. Лю Цингэ вырывает у главы школы миссию где-нибудь подальше и срывается с места, не слушая никого. Ему плевать. И на секту плевать. Но брат в ней жил. Возможно, из-за нее. Лю Цингэ больше ничего не держит и держало, кроме крови. Лю Цингэ раздражает, грубо говоря, все. Он с радостью срывает свою ненависть на идиоте Шэнь Цинцю, этом гнусном, ленивом, аморальном развратнике. Он вырывает его с корнями из борделя, распугивая кудахчущих перепелок. Он врывается к нему на пик и вызывает на бой, но глава школы всегда прибывает раньше, чем он успевает вгрызться ублюдку в глотку. Секта с удивлением отмечает, что то, что было раньше, действительно можно было назвать дружеским спаррингом, потому что теперь Лю Цингэ на подобное милосердие не готов. Теперь он хочет — жаждет — наживую выдрать Шэнь Цинцю язык и сердце. Он уже плохо помнит почему. Ученики плохо помнят, что когда-то у Лю Цингэ была сестра. Му Цинфан вечно пытается его поймать. Лю Цингэ не дается. Игра в кошки-мышки длится до тех пор, пока не вмешивается Юэ Цинъюань, и Лю Цингэ подло ловят сразу, как он появляется за миссией, запирают на Цяньцао и опаивают лошадиными дозами успокоительных и снотворных. Му Цинфан пытается провести его в чувство, поговорить. Лю Цингэ в упор не слышит. В бреду ему кажется, что что-то такое уже было. Отчего-то его тянет назвать шисюна шицзунем. Это так просто, всего один другой слог. Лю Цингэ кажется, что это что-то существенное, что-то ужасно серьезное и страшное, но он не может вспомнить. Из-за проклятого дурмана в голове блаженная дымка. Когда это ни к чему не приводит, на собрании решают запереть его в Линси. Юэ Цинъюань мертвенно бледнеет, но это все равно десять против одного. Лю Цингэ храбрится и кусается, ведь он горный лорд и Бог Войны, но когда он погружается во мрак мещер, то понимает, что что-то не так. Что-то сломалось, то самое что-то, что он не мог вспомнить. У Лю Цингэ впервые подкашиваются ноги, его потряхивает, и сдавливает горло медными тисками так, что хрустит, ломаясь, трахея. Его пронзает настоящий животный ужас. Его окунает в замёрзшую воду, и он тонет, и задыхается, и не может всплыть, не может пробить лед над головой. Ломаются пальцы, руки, плечи и ноги. Все в крови, и пахнет кровью. Нечем дышать. Лю Цингэ, как ребенок, забивается в угол, обнимая себя за плечи. Он рыдает, как не помнит, чтобы рыдал, но ощущение смутно знакомо, и от этого только страшнее. Его искажение ци мучит Цюндин неделями непрекращающегося душераздирающего воя, прежде чем Лю Цингэ открывает глаза в новом мире. Его зовут а-Сан, у него есть старший брат и нет выбора.