***

Сабина его ненавидела. Его манеру говорить на грани хамства. Это действовало ей на нервы с их первой встречи. Словно он знает все секреты и считает людей вокруг себя круглыми идиотами. И неважно, были ли это более молодые агенты протокола или они с Бримстоуном. Его привычку входить в ее лабораторию без стука. В какой-то момент он стал появляться там едва ли не ежедневно. Если они были там вдвоем, — дни, когда доктора Сабину никто не беспокоил, выдавались редко — Чембер мог ничего не говорить. Просто обозначать свое присутствие в её лаборатории. Как будто он имел на это право. Его скрытность. Винсент не был против разговоров, но слова из него приходилось клещами вытягивать, когда беседы становились серьезнее обсуждения погоды за окном. Или то, как он порой мог обронить важную информацию между делом, как какой-то забавный факт, оставляя собеседника стоять с удивленным лицом. Сабина его любила. Его руки каждый раз знали, хочется ли ей нежности, о которой она не попросит вслух. Тогда они мягко, ненавязчиво касались ее талии, бёдер, обнимали, проводили по вечно напряженным плечам в полумраке комнаты. Когда она в этом не нуждалась, Чембер становился не менее жадным и агрессивным, чем она сама. Его губы терзали ее, ладони прижимали к себе, словно желая впечатать в тело мужчины. Он научился делать кофе. Ароматный и приятный на вкус, такой, как она любит. В первый раз она подняла бровь в удивлении, почувствовав в напитке именно такой баланс сладости и горечи, который для нее был просто идеальным. Винсент остался доволен ее реакцией. — Прежде, чем в очередной раз сказать мне «нет», помни, что в список моих талантов теперь входит еще навык бариста. И это помимо всего прочего. — Иди вон отсюда. Но когда Чембер находился в штабе, кофе на ее столе был каждое утро, позволяя Сабине еще с десяток минут посвятить работе. Вайпер его ненавидела. Даже на миссиях он позволял себе отпускать шутки и смешные комментарии, нарушая обстановку сосредоточенности и серьезности. Он иногда так бесил ее, что ей хотелось прострелить ему голову, а Бримстоуну сказать, что произошел несчастный случай. Зная его отношение к французу, сильно горевать он не будет. В начале она много наблюдала за ним, пытаясь понять, может ли он представлять опасность для протокола. С подозрением к нему относились до сих пор, до чего ему, очевидно, не было дела. Как ни в чем не бывало ходил по штабу, еще и умудрялся каждому советы раздавать. А как же Вайпер раздражали его бесконечные появление в поле её зрения… Они «случайно» оказывались на стрельбище в одно время, Чембер садился рядом с ней или напротив во время общих собраний, сталкивался с Сабиной в дверных проемах. И ведь если обвинишь в том, что это ни черта не случайность, плут найдет какое-нибудь прекрасное оправдание. Вайпер его любила. Когда агенты после миссии по возвращении на базу отправлялись по своим делам, Винсент не забывал сообщить, как был восхищен ею.«Ma douce» , слетающее с его губ, стало тем, чего она подсознательно ждала каждый раз, хотя никогда в жизни не сказала бы вслух — слишком много радости для него. В свободное время Сабина все чаще позволяла ему увести себя в какой-нибудь ресторан. Чембер был галантным, и этот факт она могла признать. Плюс он хорошо разбирался в винах, хоть и не упустил возможности пошутить о том, что красное женщина предпочитает из-за его схожести с кровью. Но эти вечера были по-своему уютными. Она даже разрешала себе не грузить мозг дальнейшими тактиками протокола, угрозами с Омеги и другими преследующими ее день и ночь мыслями. Винсент не требовал от нее рассказов о том, как все случилось. Вообще практически ничего не говорил о протоколе, едва они покидали стены штаба. Словно он лучше нее понимал, насколько Вайпер необходимо было отвлекаться на что-то гораздо раньше, чем это осознала она сама. Винсент любил её. Украдкой наблюдая за Вайпер, он раскрывал ее для себя как розу — откинув один лепесток, видишь другой, не менее прекрасный. Легко было понять, что ее разговоры с Бримстоуном об возрастных ограничениях для агентов были из-за того, что ей не хотелось отправлять «детей» на опасные миссии. Помнится, ему даже пришлось дать пищу для размышлений импульсивному Фениксу, который принялся рваться в бой, дабы «доказать, что он — не ребенок». Он незамедлительно понял, когда Сабина начала позволять себе хотя бы немного расслабляться в его присутствии. Ее напряженные плечи слегка опустились, а глаза виридианового цвета перестали пытаться выжечь в его голове дыру. Чембер оценил это, ведь в какой-то момент он позволил себе мысль, что у него совсем нет шансов с этой женщиной. Но он привык доводить дела до конца, и это принесло свои плоды. Вайпер по-прежнему закатывала глаза от его острот, не уставая говорить, что он — призовой балабол и далее по списку, но комментарии ее перестали сочиться ядом. Наедине же от его слова она позволяла появиться на её губах улыбке, а от прикосновений — тихий вдох, который прятала за поцелуями-укусами на его коже. Винсент ненавидел её. Она была строга к другим, но еще больше — к себе. Не позволяла себе отвлекаться от работы ни на минуту. «Нет, я не выйду из лаборатории, пока не закончу с этими реагентами». Тогда Винсент подумал, что Сабина, должно быть, отчаянно нуждается в отдыхе. Не в возможности позагорать на солнечном пляже Майями, но в возможности переключиться с постоянных мыслей — а он не сомневался, что у этой очаровательной причины Первой Вспышки их было немало — на что-то менее усложняющее жизнь. Но разве она бы позволила ему ворваться в ее поле со своим мнением? Едва ли. Для большинства агентов протокола создавалось впечатление, что Вайпер мало, что волнует, помимо их миссии, и это было правдой. Чембер не удивился бы, если бы Вайпер вытолкнула его за борт, после очередного праздного обсуждения, причиной которого явился он, по пути на миссию. Она гнала его из своей лаборатории. Когда он впервые там появился, Сабина, кажется, сдерживалась от желания кинуть в одну из колб с разноцветными реагентами, что стояли на ее столе. Сабина так старательно отгораживалась от него, всегда была насторожена, словно Чембер вынашивает план о том, как бы взорвать весь штаб и агентов протокола. Но повторять такие вещи он зарекся. Чембер любил её. Все письма неформального характера, отправляемые на личную почту Вайпер он подписывал: «À toi, pour toujour» , даже если накануне они успевали повздорить. Во время этих перепалок он в какой-то момент ловил себя на том, что забывал о предмете разногласия, и любовался этой воинственной женщиной. Когда Сабина закрывалась в себе, он и сам замолкал, понимая ее потребность в тишине. Винсент даже в какой-то степени полюбил находится в полумраке квартиры, где царил полный покой, который нарушало только тиканье часов. И сообщения по работе, конечно. Куда же без них? Он не любит надолго находиться далеко от нее. В начале он задумался, не был ли мазохистом, раз спешил вернуться в штаб, где его вовсе не ждала Вайпер, слова которой могли отравить не хуже создаваемых ею ядов. Но la vie est drôle , и потому со временем он начал возвращаться туда, где его ждали. Странное чувство, но оно ему нравилось. Чембер ненавидел её. Высокомерный взгляд, которым Вайпер смерила его, едва он появился в штабе, говорил громче ее слов. Да, у него были нужные им чертежи порталов. Да, его навыки были бы им полезны. Да, он мог бы пополнить число агентов. На пару часов точно эти глаза пригвоздили его к месту, едва ли не допрашивая о том, по какой причине он помог Бримстоуну и теперь принес им такую ценную информацию. Тогда у Винсента Фаброна были только его планы, и он, положа руку на сердце, терпеть не мог излишний к ним интерес. Непонятно, что с ним сделала эта женщина. Ранее ему никогда не случалось просить кого-то пойти с ним на свидание больше одного раза. Но Сабина раз за разом отказывала ему. Молодежь посмеивалась, некоторые удивлялись его упорству. Да Чембера самого изумлял тот факт, что он просто не в состоянии оставить эту затею, но его же собственное упрямство не давало ему это сделать. Когда он ненадолго вернулся во Францию, даже там не мог отделаться от мыслей о Вайпер. В зелени аллей Тюильри он видел ее глаза, а за чертой города темнота ночи напомнила о коротких локонах ее волос. Да как ему отделаться от этих мыслей? Они любили друг друга. Сегодня — сильно, завтра — еще сильнее. Не кричали об этом на каждом углу, но страсть порой обжигала так же, как обжигает руки огонь после того, как вечность провел в мерзлоте, не видав ни тепла, ни света. Терзали друг друга до следов от крепкой хватки чужих пальцев на бедрах и следами зубов на коже под слоями одежды. Они ненавидели друг друга. Искали какие-то мелкие причины, к которым можно придраться, чтобы не позволить закрываться в голову мысли о том, что это что-то серьезное. Ссорились, чтобы потом помириться. Без душевных разговоров и слова «извини», но с головой на чужом плече и звуком дыхания в унисон. Хлопали дверями и обнимались до треска ребер, кричали до хрипоты и спасали друг друга, никогда не признаваясь в этом. Даже самим себе. Даже в мыслях. Они любили друг друга.