* * *

«Отчет наблюдения, миссия «Эндьюренс». Ромилли сложил руки перед собой. Он не нервничал, но пальцы подрагивали. Возраст. Он ведь успел здесь состариться и обнаружил это совсем недавно — по меркам застывшего в одной точке времени корабля. Замер, приготовившись записывать ежедневный отчет, понимая, что, возможно, его никто и никогда не услышит. Призрачный голубоватый свет океанов планеты Миллер ровно и безжизненно заливал иллюминаторы. Космос снаружи больше не пугал так, как раньше. Ромилли не один раз поддавался панике, понимая, что за тонкой стенкой обшивки «Эндьюренс» пустота такого угрожающего размера, что всем своим воображением он не смог бы ее охватить. Но то было раньше. Давно. В первые годы он еще надеялся на… что-то. Понимал, что на поверхности могло случиться что угодно, включая непоправимое, потеря сигнала значила любой исход событий, кроме штатного, разумеется. Ромилли надеялся на лучшее. Потом — перестал. И на лучшее, и надеяться. В первые дни, еще полные возвышенного ожидания — совсем, вот-вот человечество обретет свою новую Землю, надежду на скорое спасение, — Ромилли упоенно работал с данными, которые передавал на борт ТАРС от Гаргантюа, расшифровывал, сортировал, вносил в базы. Реальность ударила его больно, наотмашь, полным молчанием в эфире и отсутствием контрольного сигнала, когда экипаж рейнджера должен был возвратиться. Смутное, тлеющее беспокойство сменилось паникой, ужас перешел в ярость, и Ромилли, злой на себя за эти его надежды, за стремление быть полезным, едва не удалил все наработки. Ярость длилась недолго, стремительно угасая и растворяясь в апатии. Осталось только одно ясное чувство — всепоглощающее одиночество, распирающее его изнутри, так, словно внутри тоже был кусок вот этого внешнего, совершенной пустоты. Безразличие ко всему. Он просыпался и напоминал себе, что его зовут Николаи Ромилли, что он ученый, физик… Но сознание садистски напоминало, что здесь, в этой консервной банке, он всего лишь по недоразумению живое существо, быть может, теперь единственное в этой части Вселенной. О работе теперь не было и речи, он бесцельно слонялся по кораблю, изредка пиная попавшийся под ногами мусор. Пустота и усталость наваливались внезапно, настигая на мостике или в жилых модулях, и Ромилли вырубало коротким и беспокойным сном. Чаще всего ему снилась Земля, наполовину мертвая, с желто-серыми пыльными бурями. Но Ромилли быстро просыпался, убеждался, что кроме белесого покрова облаков Миллер здесь ничего нет, вновь чувствовал в груди, под ребрами распирающую пустоту. Однажды, устав и от этих сновидений, Ромилли активировал криопод — нужно было куда угодно сбежать от этой обгладывающей изнутри тоски по далекому дому и одиночества. Не понимая, какую дату выставлять на таймере пробуждения, он ввел три года — с точки зрения Ромилли — ужасающе много, но ведь, если экипаж «Эндьюренс» все же вернется, то его разбудят… Наверняка вернется, как же иначе… Таймер сработал в назначенное Ромилли время, и, отплевываясь от теплого физраствора, Ромилли осмотрелся, понимая, что и эти надежды тоже рухнули. Роняя капли с краев пижамы для криосна, он медленно поплелся на мостик — уже понимая, что ничего, ни-че-го не изменилось с момента его забытья. Все тот же сизо-голубой свет в иллюминаторы, обертки от последнего перед криосном ужина… Ромилли содрогнулся. Как бы он хотел, чтобы все это оказалось просто глупым сном, несуразным ночным кошмаром. Увы. Однажды утром он не представился зеркалу, свысока оглядев потускневшее отражение, осунувшееся лицо с многодневной щетиной. Пустота внутри теперь смеялась громче, издевательски, ожидая, что вот-вот победит зазнавшегося человека. Неужели этот вот Николаи Ромилли претендовал на то, чтобы расшифровать тайны Вселенной? Ха! В тот же день Ромилли загрузил огромное количество мусора в машину для переработки, начисто побрился и подкорректировал линзы в очках — за прошедшие годы зрение начало подводить. Он разгреб скопившийся хлам, подсчитал рационы так, чтобы с максимальной эффективностью протянуть как можно больше. Смахнул пыль с рабочего ноутбука и с вызовом посмотрел в иллюминатор — где-то далеко внизу серебрились океаны Миллер. Пустота внутри больше не смеялась. Ромилли знал, что в тот день, когда он сдастся — черный провал внутри победит, и будет уже все равно, какой толщины обшивка корабля. Космос — смертельная болезнь, но Ромилли собирался найти если не лекарство, то средство, чтобы отсрочить неизбежное. Уже одна его маленькая искорка жизни доказывала, что космос не всесилен, что он конечен, что он вдребезги разбивается о борт «Эндьюренс». Пока Ромилли здесь. Ко второму уходу в криосон Ромилли готовился очень тщательно, прописав несколько сот масштабных задач и без счету дел поменьше для бортовых систем и ТАРСа. Анализировать, подсчитывать, каталогизировать… Специфика траектории «Эндьюренс» не предполагала вхождения в гравитационное поле Гаргантюа, поэтому возвращение с поверхности, если бы оно когда-нибудь состоялось, стало бы внезапным. Ромилли успел написать несколько исследовательских работ о пространстве и времени этого места, об искривлениях и аномалиях вблизи массивной черной дыры. Было бы их ещё кому-нибудь прочитать… Но с упорством обреченного Ромилли продолжал исследования. Надежды больше не было, но и отчаянию он не даст ни единого шанса. Подготовившись по максимуму, Ромилли ушел в спячку на пять лет, уже ни на что не рассчитывая. Третье пробуждение из криосна получилось даже радостным — кое-какие из теорий Ромилли подтвердились, по некоторым уравнениям были получены новые данные или уточнились старые. Он мог ликовать — как ученый. Но только грустно улыбнулся все тому же обманчиво живому круглому горизонту Миллер. Пожелал доброго утра, словно там, далеко внизу его могли услышать. Несмотря на тщательное планирование, рационы иссякали, и Ромилли принял решение больше не ложиться — сколько бы ему ни осталось. Теперь он рассчитывал только на себя, и срок его жизни должен был ограничиться тем, чем он в сложившейся ситуации располагал — скудными запасами и некоторым упрямством, с которым отгонял от себя безразличную пустоту космоса. Он работал. Много, самозабвенно, так, словно не находился на волоске от гибели, в полной безвестности. Делал записи, некоторые — для себя, некоторые — неизвестно для кого, шуточные, просто от хорошего настроения. В последнее время с ним случалось. Это оттого, думал Ромилли, что начал стареть. Выживать из ума. Руки вот даже дрожать начали. Он записывал отчеты голосом каждый день — некоторые переслушивал, некоторые — не мог. Но стало это своеобразным ритуалом, крохотным маячком в океане безвременья, к которому Ромилли добирался каждый день, подтверждая — сработало. Вот он. Жив. Победил. Пишу отчет. Ромилли сцепил пальцы в замок — так было надежнее. Не дрожали. Прикрыв глаза и наморщив переносицу, словно что-то припоминая, произнес: — Отчет наблюдения, миссия «Эндьюренс». Николаи Ромилли. Восемь тысяч четыреста тридцать шестой день… Двадцать три года, четыре месяца, семь дней. Много или мало? Ромилли прикрыл глаза, покачиваясь над динамиком микрофона. Где-то внизу, на границе плотной облачности Миллер показалась едва заметная точка.