Другой. Альборада

Ты будешь смеяться, Генрих, но я люблю смотреть на тебя, когда ты спишь. По утрам я встаю вместе с солнцем, чьи лучи бесцеремонно лезут в комнату служебной квартиры, ведь по ночам ты поднимаешь светомаскировку – но тебя утреннее солнце не тревожит, и ты спишь, пока я не разбужу тебя. В эти минуты золотого рассвета я позволяю себе очень многое. Позволяю себе вообразить, что окна заклеены крест-накрест лишь по чьей-то детской шалости. Что разносящиеся по ночи отголоски хлопков – чьи-то безответственные, но милые фейерверки. Что, одеваясь на работу, я скользну в уютный пиджак, а не в выхолощенный серый китель, создание безликой смерти. Что ты – мой лучший друг и товарищ безо всяких паролей и тайников, без погибельных секретов и вечно дрожащего над нами лезвия судьбы. Что беспокойство, которое я вижу на твоём спящем лице – лишь знак безвредного дурного сна, чья фантасмагория не имеет ничего общего с реальностью. Что когда ты проснёшься, перед тобой будет мир без войны. Ты и я в мире без войны – вот что я смею себе вообразить, хотя фантазирование разведчику строго противопоказано. Но когда ты лежишь передо мной, подвернув под себя часть простыни, спящим дыханием отмеряя секунды очередного утра – становится так изумительно просто! И я не могу удержаться от сладких, почти детских мечтаний. Потому я каждым днём всё дольше сижу на краю кровати, не желая будить тебя – и себя. Похоже, тебе плохо засыпается, и это меня беспокоит – особенно сейчас, когда мы стали так близки. Конечно, если я тебе об этом скажу, ты решишь, что меня беспокоит состояние ценного источника информации для нашего дела. И это так – утилитарность, рационализм и осторожность в нашей работе превыше всего. Но я честен с тобой, когда говорю, что беспокоюсь о тебе как о человеке и как о друге, что сопереживаю твоей боли и утешаюсь твоей радостью. Возможно, ты считаешь нашу плотскую близость наградой, которую я тебе присуждаю за хорошую работу, или затравкой, мотивирующей на будущие свершения. Зная меня, думать так более чем логично, а никто в Германии не знает меня лучше, чем ты. Но правды я тебе пока не могу сказать. Не могу сказать потому, что нарушаю один из важнейших заветов, полученных в разведшколе, завета, который мог бы быть высечен на скрижалях, но в их отсутствие был выжжен в памяти каждого из нас: никогда не имей чувств к объектам разработки. Ты скажешь, как же можно властвовать над отсутствием чувства, разве это не идёт вразрез с самой человеческой природой? Нас учили многому, что кажется неподвластным, и в вопросе безусловного подавления чувств я был лучшим учеником. По всем законам нашей волчьей профессии я должен был сделать то же самое и по отношению к тебе. И я мог, поверь, я мог бы! Но я решил: в этот раз нет. И я позволил Йоганну Вайсу полюбить тебя так, как хотел бы полюбить тебя сам. Да, я сам – тот другой, чьё имя ты силился у меня выпытать. Прости, но ещё не настало время тебя с ним знакомить. Но страстное желание этой минуты обоюдного знакомства – одна из сил, вдохновляющих меня в тяжкой и безустанной борьбе за Победу. Может, ты станешь думать обо мне хуже, если узнаешь, что я движим не одной лишь преданностью Родине, не одной только ненавистью к фашизму. Но мне хочется надеяться, ты оценишь, что своей слабостью я сделал именно тебя. Должно же это потешить твоё самолюбие! Да и я могу позволить себе крошечную человеческую слабость. Хотя разве она может быть крошечной, когда ты занял такую огромную часть моей жизни? В моём задании всё было распланировано — кроме этого. Я был научен просчитывать свои действия на дюжину шагов вперёд и ехал в Ригу с чёткими целями. У целей были досье в двух тонких папках, которые мне дали просмотреть в Москве строго под взором Барышева, а в них, помимо описаний, две фотографии. Возрастной мужчина со стекающими по бокам от лысины волнистыми волосами и юноша с белыми кудрями и странным, будто не совсем арийским разрезом зелёных глаз на лице, которое во всем остальном могло бы сойти прямиком с плакатов Гитлерюгенда. Хотя, признаюсь, тогда я ещё не видел этих плакатов собственными глазами – почему-то ни одной фотографии не было, и мы довольствовались описаниями от тех, кто приехал из рейха. Но отчего-то когда я увидел твою фотокарточку, то ни на секунду не сомневался в схожести — именно такими мне и представлялись по рассказам плакаты. Мне нужно было запомнить вас, отца и сына, и тогда я впервые смотрел — со всем мысленным усердием, которое мог в себе найти. Потом, когда мы встретились вживую, я ещё много раз так смотрел на тебя, ведь нужно запомнить как можно больше про объект разработки, его повадки, интонации, жесты, тики, скорости речи и длительности пауз, любимые фразы и предпочтительные позы — всё, что создаёт внешний отпечаток индивидуальности и что может быть нарушено, если произойдут важные изменения, вестники проблем, ценнейшие капли данных для разведчика. Конечно, я не мог пожирать тебя глазами — это было бы глупейшим провалом новичка. Хотя я и был тогда птенцом, едва выпорхнувшим с сокращенного курса разведшколы — но в нашем деле новичкам запрещено быть новичками. Со стороны это может казаться неочевидным, но автомеханик – очень неплохая работа для того, чтобы смотреть. Удивительно, что в легендах её не используют чаще. Многое можно узнать по тому, как человек говорит о неполадках в своей машине; по тому, как наблюдает за работой (или отказывается наблюдать); по тому, как осматривает результаты починки. Когда ты впервые привёз свой Цундап на срочный ремонт, пообещав заплатить втридорога за работу вне очереди, моё сердце затрепетало от радости – наконец-то встреча, которая позволит мне начать активно работать над заданием! Тебе показалось, что я смущён появлением в мастерской одного из самых известных гонщиков среди рижской молодёжи, и я не собирался тебя в этом разубеждать. Ты был самолюбив, но не надменен, был готов поговорить с простым парнем-механиком и добродушно отзывался об отце. Много курил – ты всегда много курил, пока ремонтировался Цундап, больше, чем когда-либо ещё – и смотрел не на мою работу, но разглядывал другие машинки в мастерской, чему я был несказанно рад, потому что мог беспрепятственно наблюдать за тобой. А потом ты похлопал меня по плечу, заплатил денег больше, чем было в моём недельном жаловании, и лихо укатил прочь, вздымая за собой песок, притаившийся в расщелинах мощёной улочки. А на следующий раз пригласил меня быть твоим постоянным механиком. Всё шло по плану – и даже лучше. Я всё чаще возился с твоим Цундапом, а ты всё чаще курил и рассказывал истории с гонок, из университета, из общения с симпатичными девушками и особенно – с Бертой Гольдблат. Приглашал на гонки и на совместные морские прогулки, и я, конечно, не отказывался. Ты не видел, как я смотрел. Помнится, ты однажды даже пожаловался, что я слишком редко гляжу прямо, когда мы разговариваем — тебе это казалось стыдливым подобострастием деревенщины перед богатым городским юношей и очень возмущало, ведь тебе хотелось дружить, а, значит, быть на равных. Я изобразил на своём лице конфуз и пообещал исправиться. Конфуз мой не был наигранным – во всяком случае, не полностью. Я тогда действительно забеспокоился, что перестарался со своими предосторожностями и достиг обратного эффекта, сделавшись подозрительным. Впрочем, опасения мои оказались напрасными, и я даже благодарен тебе за то возмущение, потому что отчасти именно оно позволило мне действовать более уверенно. И я узнал тебя ещё лучше. По-хорошему, так близко общаться нужды и не было, ведь моей задачей было добраться до твоего отца, а ты был не так важен. Как странно сейчас думать, что Генрих Шварцкопф может быть не важен! В конце концов, мои наблюдательные излишества пригодились, и мне приятно это осознавать. Ведь в Риге, хоть я и знал о готовящейся войне, но никак не смог бы предугадать, что спустя годы ты станешь самым великим моим заданием – и что я посвящу тебя в свою главную тайну. В возможности последнего я совсем не был уверен и тогда, когда вступило в силу задание перевербовать тебя. После нашей встречи в Варшаве мне поначалу казалось, что всё, что я в своей памяти некогда так тщательно задокументировал о сущности Генриха Шварцкопфа, рижского студента-инженера, рискованного гонщика, любимца девушек и честного друга, было сброшено вместе с бомбами над Британией или растворилось под формой СС. Передо мной было стояло криво улыбающееся, ослабленное злобой привидение прошлого Генриха, чьи тёмные круги под глазами знаменовали нечто страшное и посмертное. Стыдно сказать, но сначала я поверил в худшее – что машине рейха удалось купить твою душу, соблазнить красивыми словами о твоей исключительной арийской френологии, делающей тебя как нельзя подходящим для того, чтобы властвовать над низшими народами. Что эта темнота была в тебе всегда, и фашизм лишь позволил ей выползти на поверхность, где за неё дают звания, железные кресты и отнятые у евреев квартиры. Ещё мучительнее мои подозрения становились оттого, что я не мог спросить тебя о них открыто, возмутиться и попытаться переубедить – ведь моё собственное положение требовало от меня поведения весьма схожего. Но здесь ты мне нечаянно помог – в том числе и своим пьянством, как бы чудаковато это ни звучало. Совсем немного времени потребовалось, чтобы я увидел, как положение при Вилли и статус любимчика фюрера тебя тяготят. Во мне загорелась искра надежды, и я принялся копать теми средствами, которые мне были на тот момент доступны – теми, что при ошибочности моих надежд не выдали бы меня врагу как недостаточно стойкого наци. Мне жаль, что пришлось так изуверски пытать твою душу. Но, смею надеяться, ты понимаешь, насколько безвыходным было моё положение. Зато я достиг цели – и оказался прав, мечтая увидеть в тебе лучшее. Действительно, под наносной спесью эсэсовского красавчика таились глубокие страдания души, чувствующей гибельность фашистского пути. Пощёчина, которой ты наградил меня у моста – именно тогда я окончательно понял, что ты будешь спасён. Поэтому я говорю “наградил” – в то мгновение она стала мне орденом за все старания. Признаться, сейчас мне иногда даже бывает немного стыдно, что я мог в тебе сомневаться… Но, вопреки твоим боготворящим речам, я лишь человек и могу ошибаться, как и все. Да, теперь я могу сказать, что знаю тебя досконально. Ты, вероятно, думаешь, что именно оттого я хороший любовник — если, конечно, твоя похвала искренна, а пока у меня нет поводов в ней сомневаться. С моей стороны будет лукавством отнекиваться от такого вывода — хотя официально такие методы порицались, в разведшколе шепотом нам преподносили понимание того, насколько полезно в нашей работе бывает употребить чужую плотскую слабость. Но на тебе я этого метода не применял — ты упал в мои руки без необходимости опускаться до “медовых интриг”, как у нас это называли в кулуарах. И хотя ты ещё не можешь этого знать, я точно могу сказать, что целовал тебя от чистого сердца. Ты – мой символ неминуемой победы. Если я смог спасти тебя, значит, нет больше такого дела спасения, которое было бы нам неподвластно. Поэтому я раз за разом нахожу в себе силы разбудить тебя из ангельской дрёмы. С каждым днём, что грохот наших орудий – и наши для меня не только советские, но все орудия, что освобождают мир от фашизма – приближается к Берлину, во мне крепнет уверенность, что когда-нибудь я познакомлю тебя с собой настоящим. И я смею надеяться, что ты сможешь его полюбить так, как он полюбил тебя.