5. Никогда не поймёт, никогда не простит

Она смотрела, как он уходил. В спальне было душно и темно, из-за плотных штор пробивались лишь тонкие нити утреннего света, скользили по его широкой спине и спадающим на плечи волосам. Сугуру был задумчив и обнажён: Лу с восхищением разглядывала крепкий, поджарый зад и стиснула зубы, боясь дышать. Ей до чёртиков хотелось поговорить, но нарочитая отстранённость Сугуру снова заткнула ей рот. Казалось, с рассветом вернётся хотя бы подобие его прежнего, но он до сих пор играл роль всего из себя загадочного незнакомца. Злил до невозможности! Вновь одевшись «по-человечески», Сугуру вышел из спальни, но вернулся уже через десять минут. — Здесь полотенца и халат, — сказал он, похлопав по пушистой стопке тёмно-синего цвета. — Моя личная ванная на втором этаже, в самой дальней комнате справа. Завтрак принесут через час. — Это всё не обязательно, — ответила Лу, поднявшись с постели и даже не подумав смущённо прикрыть наготу. И пока Сугуру не успел ретироваться, она заключила в ладонях его лицо. — Но я хочу... Знаешь, вчера было супер. Правда. Но у меня... — Я должен идти. Есть важный разговор к Сатору. Даже ради такта он не обхватил с нежностью её руки, чтобы отнять их от своего лица. Просто развернулся и ушёл, не удосужившись посмотреть Лу в глаза и выдавить из себя предсказуемое унылое извинение. Никаких слёз. Знала, на что шла. Сама позволила всему случиться. А в груди словно кипятком ошпарили. Обида вгрызлась в сжавшееся горло. — Это нечестно, — прошептала Лу, склонив голову и обхватив себя за плечи. Не притронувшись к любезным подачкам, она оделась, небрежно заплела волосы в косу и покинула комнату. Лу кралась по коридору, словно воришка, не желая сталкиваться с другими возможными обитателями храма. Даже туфли несла в руках вместе с сумочкой, чтобы не стучать каблуками. К несчастью, с противоложного конца коридора показался Могес, тотчас натянувший фирменную улыбку победителя. — Buongiorno¹, синьорина! — крикнул он, раскинув в стороны руки. Лу нервно сглотнула, но лицо её продолжало держать оборону безмятежности и бесстыдства. — Обидно, что ты вчера меня кинула, — с наигранной обидой продолжил он. — Надеюсь, он хотя бы того стоит. Колкости тут неуместны, она действительно «кинула» Могеса, сколь легкомысленно ни относилась бы к их неслучившейся связи. — Мне жаль, если ты и вправду расстроился. — Самую малость. Я не идиот и знаю, что ты просто испытывала себя и злилась на него. — Могес склонился к Лу и добавил ей на ушко: — Он хоть классно потрахал тебя? — Позволю тебе пофантазировать, — без эмоций ответила Лу и через рывок двинулась к выходу. Солнце ослепило, выжгло всю уверенность в происходящем, а мысль о долгой дороге беспощадно душила. Приехав домой, Лу поднялась и вышла на балкон, легла на пол, упёрлась пятками в верхний край балюстрады и целый час просто цедила сигарету за сигаретой, пялясь в голубой купол неба. — Классно потрахались... — монотонно повторила она. Классно ведь. Но отчего после лишь привкус горечи? Один. Два. Три. Четыре дня. Лу ходила от дома на работу, придавленная тяжестью сомнений. Родители поочереди пытались узнать, что с ней происходит, но в ответ получали только дежурные фразы и дежурные улыбки. — Может, всё-таки с нами полетишь на Окинаву, м? — спрашивал обеспокоенный отец. — На пляже поваляешься, природу красивую посмотришь. — На моей работе целая орава хвостатых-усатых, которые во мне нуждаются, некогда шкварчать на песочке! Отмахнулась, закрылась — с улыбкой на лице. — Мне кажется, мы давим на неё, — рассуждала перед сном Патриция, пока Эмиль читал рядом книгу. — Она всё-таки девочка взрослая, у неё давно есть сторона жизни, о которой мы не знаем. Вот вспомни себя в её возрасте? — В её возрасте? — задумчиво повторил супруг, оторвав взгляд от строчек и сняв очки. — В её возрасте я был задротом-отличником, и у меня вообще не было личной жизни. Какие уж там секретики от родителей! А уже семнадцатого июня, успокоив себя, родители, как и всегда, обвешались сумками с аппаратурой для фотосъёмки, примагнитили на холодильник график полива цветов и уехали в аэропорт. Лу слонялась по дому, дырявя взглядом потолок. На растравленные нервы хотелось налить алкоголя и забыться. Хотелось вести себя странно.

Непристойно.

Хотелось холерично требовать ответов.

И танцевать с сигаретой в руке — чтоб страдалось эстетичнее и меланхоличнее. Глупое позёрство, конечно. Но душа капризно требовала, как тут откажешь? К тому же снаружи поливал осточертевший дождь, но в эту минуту Лу приняла решение помиловать горемыку, ведь он прекрасно вписывался в говённое настроение и нежелание выходить из дома. Как только два стакана вина были прикончены, Лу прижала к себе Малинку и шутливо взяла её за одну лапку. Под недоумённые, но сдержанные мяуканья она кружилась в тёмной гостиной: не чтобы заглушить печаль — чтобы прожить её всю-всю. Чтобы дать себе немного времени. Чтобы наконец решиться. Но когда страдания перестали будоражить нервы и осели на кончике языка прогорклой неизвестностью, Лу схватила телефон и набрала тому, от кого слишком давно ждала объяснений. — Привет. Знаешь, я сейчас пьяная и жутко зла на тебя. Из-за того грёбаного секса... Я не лгала, было классно, но ты вёл себя как последний урод, и снова всё испоганил. Сегодня ты меня игнорируешь, а на следующий день устраиваешь сцену ревности, не давая жить дальше. Я имею право знать, почему ты так со мной поступаешь. Только, пожалуйста, хватит уже слащавых увиливаний и вранья! Играй в это дерьмо с теми, кто тебе деньги платит, а не со мной. Долгое молчание. Глубокое, звучное дыхание. — Ты права, Лу, — не стал отпираться Сугуру, его голос был спокойным и естественным. — Ты не заслужила моего пренебрежения. Обещаю, сегодня я буду честен. Я расскажу всё.

***

12 июня. Несколькими днями ранее.

Сатору назначил встречу в парке Уэно, на западном берегу пруда Синобадзу. Красивое место, особенно когда сакура в цвету. Сам не зная почему, Сугуру зашёл в один омерзительных ему «человеческих клоповников» и купил добротную порцию тайяки с различными начинками. Не то чтобы он сам был голоден, но Сатору ведь наверняка будет. Он увидел друга ещё издалека — сидящего на деревянной скамье с резными металлическими ножками. Прибавив шаг, он устремился к нему, словно к солнечному свету. — Привет. Лови! — Сугуру кинул в руки Сатору пакет с тайяки. Тот ловко поймал и непреднамеренно облизнулся. — Ого, а с чем? — спросил он с детской радостью, а затем окинул друга оценивающим взглядом и одобрительно добавил: — Ты чё, нанял нормального стилиста? — Мой стилист как раз и посоветовал самые гейские сладенькие вкусы со сливочным кремом, ягодами и орехами. — Не смей его увольнять! — гаркнул Сатору и залился хохотом. Слишком громким, слишком нарочитым для того, у кого «не бывает забот». Сугуру сел рядом с ним на скамью и сделал глоток кофе. Он был взвинчен и утомлён, хотя прилежно держал спокойный вид и сразу перешёл к делу: — До сих пор не разобрался, как расценивать полученные сведения, но рассказанный мне эпизод весьма красноречивый в биографии Провидицы. Он шутливо чокнулся своей порцией тайяки с другом и удовлетворённо надкусил. — На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков произошёл раскол среди местных магических кланов. Для справочки: в Эфиопии принято выбирать одного верховного старейшину сроком до десяти лет, который распределяет ресурсы и должности между кланами, решает конфликты и всё такое. Но в тысяча восемьсот девяносто восьмом году действующий старейшина узурпировал власть. Начались прелести всех возможных сортов: концентрация ресурсов, поиск несуществующих внешних врагов, принудительная селекция во имя выведения сильных магов — короче, насилие всех возможных сортов и на всех уровнях. Прикинь, у него были даже своего рода генные инженеры! В тот год, кстати, и правда родилось много потенциально одарённых детей, и старый хрен записал это на свой счёт. — Хах, походу, с тех пор ничего не изменилось: принудительная селекция у магической верхушки до сих пор в почёте. Хотя, если так подумать, те же Дзенины всю свою историю только селекционным отбором и занимаются. — Сатору скривил лицо, высунул язык. — Гадость. — Именно поэтому я не хотел оставаться частью этого сборища, — с отвращением ответил Сугуру, после чего продолжил: — Несогласных же, кто требовал от старейшины добровольного ухода с поста, он объявил изменниками и провокаторами. Так началось противостояние между присягнувшими старейшине кланами и повстанцами. И здесь-то начинается самое запутанное и интересное, с участием нашей всевидящей дивы. Потому что, несмотря на усилия победивших в борьбе повстанцев, в памяти свидетелей тех событий осели совершенно противоречащие друг другу факты и слухи! Мой информатор общался с детьми магов и окон тех лет: одни говорили, что Метасебия тайно поддерживала повстанцев, другие — что она вообще шарлатанка, поскольку её видения для старейшины-узурпатора не сбывались. — Если она поддерживала повстанцев, то неудивительно, что её предсказания не сбывались. Ну, в том случае, если это правда. — Сатору усмехнулся. — Есть доказательства, что она сотрудничала с теми, кто пошёл против верхушки? Или всё на уровне слухов? Потому что мне слабо верится в альтруистические порывы этой дамочки. Знаешь, я всё больше укореняюсь в том, что она преследует собственные цели. И плевать она хотела как на магов, так и на не-магов. — Поэтому я и направил туда именно моего эфиопского друга! — с елейной игривостью похвастался своими связями Сугуру. — Он первоклассный взломщик охраняющих печатей и подзапарился со взломом хранилища совета старейшин, чтобы сравнить официальные предсказания и то, что случилось в действительности. Так вот судя по добытым старинным документам, Метасебия наговорила старейшине-узурпатору прямо противоположные случившемуся вещи! И вишенка на торте, обжора... — Сугуру заботливо всучил Сатору салфетки, чтобы тот вытер перемазанную кремом моську. — Нашёлся последний живой свидетель той заварушки, повстанец — уже глубокий старик. И да, он путался в воспоминаниях и фактах, но его внуки и правнуки утверждали, будто Провидица действительно помогала повстанцам в свержении неугодного правителя и его прихлебателей. Она у них там до жопы почитаема. Напоследок дедуля показал записку, единственную сохранившуюся из переписки повстанцев и Метасебии. Вот она, здесь на фото. — Сугуру покопался в папке и показал фотографию записки в руке старика. — Хорошенькая история, — резюмировал Сатору с набитым ртом, не выговорив половину букв. — У нас с Кенди не настолько масштабные сведения, но тоже занятные. Он наконец воспользовался предложенной салфеткой, но лишь размазал крем по щекам. Стряхнул жирными руками крошки с брюк и удовлетворённо выдохнул: наелся. Сугуру недоумённо поморщился, но всё же тепло усмехнулся, глядя на друга-грязнулю. — В Рио-де-Жанейро мы встретились с одним магом, упоминания о котором нарыли в библиотеке колледжа. Нам показалось, что они с Метасебией на ножах: думали, откопаем компромат на неё. А тот чел жил больше ста лет назад и жив сейчас, причём не сказать, что постарел. Только умом тронулся. Сейчас пьянствует да бродяжничает в одной из фавел. Живёт в каком-то сарае. Не знаю, есть ли смысл во всём, что он нагородил, но если кратко, то он говорил о какой-то «мамочке», которой Провидица верно служит. Сказал, что Метасебия виновата в появлении странных проклятых духов. Вроде бы она во что-то вмешалась и теперь платит за своё вмешательство. Этот Уилл, который на самом деле Гули... Гилу... блин, да как это выговорить?! — капризно возмутился Сатору.— Гуилиельмус, во! Он ждал нас и знал, кто мы. Покойниками обозвал, хах... Утверждал, что мы уже встречались. И что всё бессмысленно, потому что нам не избежать какого-то «повтора». Типа, всё равно все сдохнем. Позитивный мужик, короче. — Вас занесло в фавелы? Ну вы прямо Чип и Дейл хреновы! — Тогда Кенди — Гаечка! — возразил Сатору, и его глаза влюблённо заблестели. — Она, кстати, реально на неё похожа. — Машинально покрутил обручальное кольцо, на миг вновь сделавшись печальным, но затем натянул ухмылку и продолжил: — Уилл подтвердил, что Метасебия реально опасна. И так же, как она, говорили о моей гибели и о том, что я сам во всём виноват. — Сатору задумчиво вытянул губы трубочкой и поправил сползшие очки. — А ещё он какой-то странный сам по себе... Типа, мои Шесть Глаз вообще не поняли, что он за фрукт такой: у него есть очаг проклятой энергии, но на владение техникой нет и намёка. С чего тогда он не стареет и так долго живёт на свете? И почему ощущается каким-то... не знаю, инородным, что ли. Не могу объяснить, но с ним что-то не так. Хотя, может, это техника такая, что её не разглядеть? Фиг знает, короче. После сказанного Годжо с лица Гето моментально сползла насмешливая ухмылка. Он крепко задумался, глядя на противоложный берег пруда, где возвышался величественный храм Бэнтэндо. — Знаешь, вот теперь я окончательно в замешательстве... — Почему? — Этот Гуилиельмус... его существование принципиально меняет суть всего, что мы раскопали. Сам посуди, Провидица живёт на свете тысячу лет, но порочащих её свидетельств можно по пальцам одной руки пересчитать, ей доверяют, без преувеличения, маги со всех уголков мира. И что-то мне подсказывает, что мы вообще не в силах оценить весь масштаб Метасебии в рамках мироздания... Ну, то есть, она, разумеется, манипуляторша и лгунья, но это не противоречит тому, что её сила действительно велика, что она не выдумка. Твои Шесть Глаз видят то, что недоступно никому другому: не существует такой техники, которую можно от них спрятать. Выходит, этот Уилл — живое доказательство чего-то... очень страшного и непостижимого. — Не сгущай ты краски раньше времени! Ты как моя жен... — Он прикусил язык. — В смысле, ты как Кендис. У всего должно быть логичное объяснение, просто мы его пока не нашли. — Глядите-ка, он уже чуть ли не дрочит на своё «гнетущее» женатое положение! Сатору явно приготовился к обороне, уже открыл было рот, но внезапно притих и понурил плечи. — Да уж, только дрочить и остаётся... — Придурковато усмехнувшись, Годжо почесал затылок. — Ты чего-то раскис совсем. Что там, опять волосатый здоровяк треплет нервы посягательством на твою жен... В смысле, на Кендис, — передразнил он друга, вновь наслаждаясь лёгкостью и нормальностью происходящего. Сатору долго молчал. Печаль просачивалась сквозь каждый шумный вздох, трепетала меж полуопущенных снежных ресниц. — Надеялся, что после Рио Конфетка оттает. Было так классно: пускай и без секса, но спали в одной кровати, вместе этого Уилла искали, веселились до упаду. Везде и всюду — вместе. Мне понравилось, — искренно произнёс Сатору без ужимок и рисовки. — Когда вернулись, позвал её вместе жить, типа, чтоб к нам лишний раз не лезли. А то там какой-то старый пердун уже предлагал «взять наши соития на особый контроль», прикинь? — он возмущённо повысил интонацию. — Думал, вдали от чужих глаз станем ещё ближе. Ну, вроде как... общее семейное гнёздышко, хах! — Сатору залился краской. Ему было непривычно говорить подобное. Слишком по-взрослому, слишком серьёзно. — А она закрылась в отдельной комнате и почти не разговаривает со мной: одни «привет» да «пока». Постоянно к своему дружку бегает. Пиздец, я себя каким-то оленем рядом с ней стал чувствовать, вечно фигню несу, какой-то неловкий и нелепый стал. Как же бесит! — Насупился и ребячливо надул губы. Искренность, ответственность. И неужели... Не свойственная самоуверенному Сатору беспомощность перед, казалось бы, мелочным обстоятельством. Сугуру машинально разломил напополам свою ароматную «рыбёху» с начинкой из лосося и вложил одну половинку в руку грустному другу, после чего слегка отвернулся, якобы ничего сентиментального не сделал. — Такое ощущение, будто она вину перед дружком заглаживает. Вам же хорошо было вдвоём? Может, боится, что далеко зашла. — Сугуру пожал плечами. — Хотя для тебя это неплохие новости. Мне почему-то кажется... поправь, если я заблуждаюсь... что ты мог бы одним махом решить все проблемы, начиная от старейшин и заканчивая назойливым качком. — Он набрал в лёгкие побольше воздуха. — Скажи Конфетке, что любишь её. Что сожалеешь о том, как обошёлся с ней... Может, это и не исправит тотчас ваше положение, но, если она действительно ещё чувствует к тебе то же, что и ты к ней, это неизбежно повлияет на её дальнейшие решения. — Сказать сейчас? Когда она меня в упор не замечает? — тихо спросил Сатору. — Как-то... страшновато. «Страшновато»? Это Сатору-то? Бесстрашному, непобедимому Сатору. Страшновато — из-за того, что его отвергнет любимая девчонка. Сугуру сглотнул и вспомнил нежную улыбку драгоценной Лу — которую он изо всех сил старался не признавать драгоценной. Знакомый жалящий страх. Он знал его наизусть. — Понимаю, — неосторожно пробросил Сугуру. — Ну а что, бездействовать разве лучше? Кендис считает тебя несерьёзным, так докажи ей обратное. — Понимаешь? — Сатору вопросительно изогнул бровь. — Да я не... — Он растерялся, наигранно глянул на часы в телефоне. — Извини, поболтал бы ещё, но пора идти, я нужен дома: девочки пишут. — Уверен, что нужно идти? Хорошо ведь сидим, — добавил Сатору с теплотой и надеждой. — Прости, что не обсужу с тобой любимые поп-группы, но у меня есть обязательства. Снова прикрылся тонким подшучиванием, снова возвёл стену. Сугуру поднялся и прощально взглянул на друга. — Надеюсь, информация о Провидице вам поможет... Или мой совет. Есть из чего выбирать. Пока. — Капец, нафига ты опять этого придурка вместо моего друга включил?! — злостно бросил ему вдогонку Сатору. — Не делай вид, будто прошлая жизнь для тебя ничего не значит! Иначе зачем все эти советы? И вкусности тоже. — Разочарованно уставился на половинку всученной «рыбёшки». — Буду надеяться, что ответ «по старой памяти» тебя удовлетворит. До встречи, — сказал Сугуру на прощание и стремительно направился прочь.

***

Сугуру с трудом передвигал ноги, плетясь по умытой дождём дороге. Сейчас она казалась ещё отвратительнее, чем в тот далёкий ноябрьский день, когда он решил, что убьёт Лу, но так и не смог. Глупый, самонадеянный идиот! Всегда проигравший. Всегда на вторых ролях. Почему? Он же всегда старался, всегда из кожи вон лез, всегда жертвовал своими интересами, всегда заботился о других. Всегда завидовал другим. «Пора перестать жевать сопли и сделать что должно. Убожеские сантименты едва не растащили меня на части, — сказал себе Сугуру, но тут же обессиленно рассмеялся над своими вульгарно пафосными мыслями. — Хах, надо же, до последнего держу оборону... Что действительно «пора» — так это быть честным перед собой: я бесился и сходил с ума лишь потому, что лгал себе о том, будто Лу мне не нужна, будто считаю её такой же, как все человеческие обезьяны. А правда до нелепого смешная: я знаю, что Лу никогда меня не поймёт, никогда не примет, никогда не простит. В её глазах — и это логично — я стану монстром. Она не-маг, глупо было бы требовать от неё понимать убийцу не-магов... Но именно от этого мне страшно! Страшно. И я ненавижу то, что причина моего сраного раздрая настолько несоизмеримо крошечная». Откровение стряхнуло тяжесть с плеч, но привязалось камнем к ногам. Камнем утопленника. Он больше не шёл к Лу, чтобы оттолкнуть её. Он шёл, чтобы навсегда её потерять. Понемногу смеркалось. Небо было пепельным, гробовым и угрюмым, от этого уныния тянуло то ли покурить, то ли броситься под поезд. Влажный воздух слегка сбил июньский зной, дышалось легче, хотя вряд ли кислород поможет ему не сдохнуть от печали. Сугуру сделал длинный трепетный выдох и постучался. Когда из-за двери показалась Лу, ему захотелось трусливо сбежать или зарыться головой в землю её палисадника, задохнуться подле садового гнома — нелепо и смешно, как в каком-нибудь инди-кино. — Не жарко тебе в этом монашеском тряпье? — едко поинтересовалась Лу. Меж тем руки её нежно стряхнули с волос Сугуру дождевые капли. — Решил, что сегодня лучше одеться «не по-людски». Тебе не понравится этот разговор и, наверное, лучше, чтобы ты не видела во мне того, кем я был в нашу первую ночь. Первый импульс кинуть очередную колкость мгновенно угас внутри Лу, переродился в страх. Сугуру больше не говорил с ней напыщенно, витиевато и лживо, оттого его слова вновь обрели вес и плоть. Они поднялись в гостиную, Лу сразу же вложила в руки Сугуру стакан вина, который тот прикончил махом, как послушный мальчик, и жестом попросил ещё. От этой знакомой меланхолической естественности у Лу защемило в груди. Плеснув гостю добавки, она поправила бретель короткого розового платья, подошла к полке с дисками, покопалась немного и включила тот, чьей обложкой была обычная офисная бумага, где красовался внушительный список композиций, написанный от руки. Из динамиков хлынул каскад тяжёлых, длинных и шумных гитарных риффов, приправленных заупокойной тоской вперемешку с подпотолочным вокалом. «Да уж, уместнее, чем шугейз², для меня сейчас не придумать: мешанина, искажение и распад — у нас с ним много общего, — подумал Сугуру, прикрыв тяжелеющие от выпивки веки. — Сейчас это хрупкое мгновение нашей прощальной нежности уйдёт навсегда. А я всё не могу надышаться им, словно перед последним прыжком в холодную толщу воды». Лу села на пол, положила рядом пачку вишнёвых сигарет и непочатую бутылку вина, затем перекинула на плечо косу и взглянула снизу вверх на Сугуру, безмолвно приглашая его начать разговор. Он опустился рядом, склонил голову и уставился на свои подмоченные грязной водой таби. Дождь снаружи умолк, застрекотали насекомые. — Хочу, чтобы ты держала в голове одну непреложную истину: мир магов — беспощаден и никогда не укладывался в рамки общепринятой морали. Это не ремарка для того, чтобы оправдывать меня или ещё кого-то в этой истории, как раз наоборот. — Ты кого-то убил? — с тревогой опередила его Лу. Он промолчал и ответил ей многозначительным взглядом. — Помнишь, я рассказывал о смерти подруги, которая стала в некотором роде поворотным моментом для меня и Сатору? Её звали Рико, ей тогда было всего четырнадцать. Эта девочка должна была стать вместилищем для одного могущественного мага, защитные техники которого очень важны для шаманского мира. — Прости... вместилищем? — Жестокий ритуал, к которому особенных детей готовят с раннего детства. — Пиздец... — Лу допила остатки вина и вскрыла новую бутылку. — За год до нашего с тобой знакомства меня и Сатору отправили на миссию, в ходе которой мы должны были безопасно сопроводить Рико к мастеру Тенген для слияния. Хотя мы, разумеется, тайно решили защищать девчонку, если она передумает. Дерзкие были... Нам пытались помешать две организации. Одну мы нейтрализовали на месте — как-никак дуэт сильнейших! Так я поначалу думал... А вот со второй оказалось сложнее. Это было нечто вроде религиозной секты, состоящей из не-магов, которая почитала Тенген как бога и противилась смене её физической оболочки. За убийство Рико была назначена солидная награда, поэтому всякая предприимчивая шваль ринулась охотиться на невинного ребёнка. — Прямо какой-то сюжет фантастической антиутопии, — с горечью заметила Лу. — Ты называл её подругой. Вы привязались к этой девочке? — Почти как к младшей сестре. Хотя мы пробыли вместе лишь несколько дней. — Сугуру грустно улыбнулся. — В итоге её убил тот, кого прозвали убийцей магов. Несмотря на свою принадлежность к влиятельному шаманскому клану, этот человек не обладал проклятой энергией — источником наших способностей — а значит, и не источал её, как обычные люди, порождающие таким образом проклятия. Но вместо магии у него была невероятная физическая сила и умение использовать различное проклятое оружие. Насколько мне известно, он ненавидел магов за то, что семья отвергла его. Сугуру вдруг осмелился и взял из пачки сигарету, с блаженством затянулся и наблюдал за космами выдыхаемого горького дыма, плывя по волнам последних минут покоя. — Мы с Сатору были наивными и самоуверенными дураками. Этот человек одолел нас обоих. «Обезьяна, не владеющая магией», — так он сказал. Нас — сильнейших! Хах, просто нелепо. Правда, радовался этот подонок недолго, Сатору почти сразу взял над ним реванш. Только всё это больше не имело смысла: Рико стала хладным трупом, а её смерти аплодировала толпа фанатиков. Сугуру заметил, как Лу утёрла слезу тыльной стороной ладони. На сердце разлилось мягкое тепло осознания, что он наконец смог рассказать кому-то о той давней боли, и этот кто-то жалел его, жалел Рико, слушал внимательно и чутко — как лишь она одна умеет. — Маги жестоки, но люди оказались куда кровожаднее. Их лица были омерзительно невинны и блаженны — они были счастливы видеть четырнадцатилетнюю девочку мёртвой. Потому что жалки, ведомы и внушаемы. — Сугуру стиснул руку в кулак. — Сатору тогда сорвало башню из-за достижения новых граней собственной силы и сожаления о смерти Рико: он предложил мне убить всех культистов в зале, но я остановил его... Зря. Внутри Лу похолодело, мурашки спустились от затылка к стопам. Она не пила, не притрагивалась к сигаретам, только смотрела с ужасом на отстранённое выражение лица Сугуру. — Следующий год прошёл как в тумане. Сатору ушёл в собственные успехи, ему так проще — дистанцироваться от боли. А всё, что осталось мне, — бесконечные миссии в одиночестве. Бесконечное поглощение проклятий. Процесс отвратительный, духи на вкус тошнотворны. Настолько, что я самого себя уже не мог выносить. — Сугуру потушил окурок о дно пепельницы и тяжело выдохнул. — И потому день за днём задавался одним и тем же вопросом: а стоят ли люди моих страданий? Ведь они и есть источник проклятого дерьма, что я вынужден подчищать. — Но ты же и сам из обычной семьи! Твои родители любят друг друга, любят тебя. Помнишь, о чём я говорила год назад? Ты уникален и прекрасен тем, что можешь быть мостиком между двумя мирами, потому что одинаково способен понимать и сострадать и тем и другим. — Иногда прошлое тянет нас на дно. Я не хочу отождествлять себя с не-магами — с безобразной слабостью, которая порождает такую же безобразную жестокость. — Но и магическое общество тебе совсем не симпатично. Настолько, что ты откололся от него. — Лу стоило огромных усилий не пуститься в чтение нотаций. Ей было горько, страшно, непонятно, но это были те самые честные ответы на вопросы, которых она ждала, и Лу хотелось помочь Сугуру, разобраться во всём вместе. — Я не вписываюсь ни к тем, ни к другим. — Ненависть тоже не выход. — На крохотный миг я решил так же. Когда встретил тебя. Сугуру умолк и коснулся указательным пальцем разбитого колена Лу, обвёл подпёкшуюся ранку, поднялся к таким же покрытым синячками и ссадинами рукам. — Но я сам же всё и разрушил. У меня выдался паршивый вечер, я мчался к тебе, а застал там Джуна. Вы обнимались, а потом он зашёл в дом и не выходил оттуда все два часа, что я проторчал на дороге... — Господи, серьёзно? Я себе напридумывала невесть что, а ты, оказывается, решил, что у тебя слишком большая жопа, чтобы донести её до моей двери и объясниться... — И как бы это выглядело? Мы с тобой толком не решили, что между нами, вдобавок ты говорила, что вроде всё ещё любишь его. Я не хотел... Не хотел чувствовать себя отвергнутым. Снова. Лу развернулась и взяла руки Сугуру в свои, прижала их к щеке и стала покрывать поцелуями. — Ну какой же ты дурак! — приговаривала она, шмыгая носом. — Да как я могла променять тебя на него? Всё равно что вместо Маргариты есть пиццу с ананасами! Разум выворачивало наизнанку, пальцы ног немели, в груди кошмарно жгло. Неужели кто-то в этом мире думает о нём так? Неужели кто-то выбирает его? — Лу, — тихо отозвался Сугуру, — ты не знаешь, какой я на самом деле. Оставив тебя, я перестал видеть в людях хоть сколько-нибудь хорошего, хоть что-то, ради чего их стоило защищать, преодолевая отвращение к собственному дару. Мои девочки, Мимико и Нанако, то, как с ними обошлись жители их родной деревни... Я приехал туда разобраться с несчастным случаем, вызванным проклятием, и случайно обнаружил в одной из хижин двух детей, запертых в клетке на вонючем дощатом полу. Они были избиты, раздеты и замучены голодом. И всё потому, что люди слишком ограниченны, жалки, тупы и жестоки. И вправду же — обезьяны! В тот момент ко мне пришла холодная ясность: пусть я стану монстром во имя того, чтобы очистить мир от подобной гнили, но выносить этого больше не смогу. Сугуру поднял голову и посмотрел прямо в глаза обомлевшей Лу. — Я убил их. Убил их всех. Все сто двенадцать человек. Я отрёкся от прежнего себя, ото всех, кого любил. Я приехал в отчий дом и убил своих родителей. Без наслаждения, без обиды. Так было нужно. Чтобы навсегда перерезать ниточки, связывавшие меня с не-магами. Я ушёл, потому что выбрал своей целью истребить всех обычных людей ради эволюции, ради мира, где будут жить только маги и больше не придётся поглощать мусор за убогими мартышками. Мир померк и сузился до одной единственной Лу. Слёзы беспрерывно скатывались из её сверкающих глаз и капали на паркет, чуть открытые воспалённые губы дрожали. Она выпустила из ладоней руки Сугуру, склонилась и с минуту сидела неподвижно. Рваный всхлип. Лу стала нервически покачиваться взад-вперёд, бормоча что-то по-итальянски. Под её прикрытыми веками, словно созвездия, загорались островочки воспоминаний: грустно опущенные плечи дорогого незнакомца на качелях, вкус кофе с джином, пьяные танцы, нежность первых ласк. Пальцы искали мягкость чёрных влажных волос. Почему? Как мог её Сугуру сотворить такое? Убил. Столько людей. Убил любимых отца и мать. Убил себя. — Ну зачем? Зачем? — сдавленно процедила она шёпотом. Смотреть на неё такую — уничтоженную им — было невыносимо. Сугуру понимал, что навсегда что-то сломал в Лу, что сказанного не вернёшь. В этот миг он ненавидел себя сильнее, чем весь человеческий род. — Боже, зачем ты сделал это с собой? — продолжала Лу. — Просто погляди, ты же сам себе ненавистен... Он не возражал. Не пытался переубедить. Она всё равно не сможет понять. — Это не ты! Это не ты! — закричала Лу, давясь слезами и едва не задыхаясь.— Это не можешь быть ты! Просто не можешь... — Но это я. Всегда был я. Шмыгнув заложенным носом, Лу схватилась за ворот его поганых буддийских одежд и завыла, как ребёнок. Она не знала, куда себя девать, где переждать шторм этого чудовищного ужаса, и в бессильном отчаянии принялась рвать на Сугуру одежду. Тяжело. Запястья ныли, ногти ломались под неистовым напором. Треск ткани смешивался с её рыданиями. Но Сугуру не противился. Он не имеет никакого права. Он сам с ней это сотворил. Спокойно позволяя Лу выпустить наружу гнев и боль, он накрыл её кисти тёплыми ладонями и с сочувствующей полуулыбкой помог расправиться с надорванным тряпьём. Всё к чертям! В лоскуты. Измождённая, Лу припала лбом к расцарапанной груди Сугуру, упёрлась руками в его напряжённые бёдра и затихла. Она дышала им, глубоко-глубоко — терпкостью горячей кожи, перемешанной с металлическим запахом крови, дышала горько-сладкой свежестью мокрой земли и травы. Лу мерещилось, будто она сидит на краю свежевырытой могилы, и весь жар между ними, всё электричество их тел гаснет под слоями рыхлой земли. Там, где вожделение просто не способно родиться. Щёки мерзко покусывало от засыхающих слёз, голова сделалась ватной. Лу отстранилась, достала трясущимися пальцами сигарету и уставилась в сторону открытого балкона. Умиротворяюще зашипел табак, перед глазами поплыли удушливые сизые завитки. Хотелось думать, что сказанное Сугуру — пустой звук. Потому что всё осталось прежним: не обвалилось небо, не смолкли цикады и не рухнул мир. Но всё-таки он тихо, незаметно умирал. Тик-так, тик-так. Сверчки снаружи подпевали стрелке часов. Пока не утонули в лавине смешанных гитар и стонах дилея³. Сугуру сглотнул раскалённый комок в сжавшемся горле, вспоминая, как любил музыку. Да такую, что его кривляка-друг смог бы без труда разложить её на гармонии и прочую туфту, но никогда не сумел бы по достоинству оценить! Чёрт его знает, можно ли считать нишевым шедевром выплюнутого из колонок отпрыска хоруса⁴, зачатого в муках расставания и затворничества, но его эхо так остро, так мучительно отозвалось внутри Сугуру. «Депрессивные искания двух влюблённых наркош, которые не могут разойтись и слезть с пагубной привычки, — напомнил он себе о душевных метаниях лирического героя. — Странно, почему именно эта песня?» Сугуру глотал вино прямо из бутылки и поглядывал на Лу: между её средним и указательным пальцами обнажалась полоска пепла, матовый пасмурный свет огибал побережье плеча, с которого съехала широкая бретель платья. А печальный мужской голос, пробившийся через вуаль реверберации, заставил сердце Сугуру болезненно сжаться.

«...Твоя сигарета всё ещё тлеет, Твой запутанный мир по-прежнему волнует меня, Элисон, я сбился с пути».⁵

Но Сугуру не сбился с пути, он его обрёл. Разве не об этом он пришёл рассказать? Тогда почему нужно себя в этом убеждать? Почему в нём бьётся отвратное чувство, будто они с ней тонут?

«Элисон, я выпью твоего вина, И надену твою одежду, когда мы будем под кайфом. Элисон, я сказал, что мы тонем, Но она смеется и уверяет, что всё в порядке, Мне кажется, она уже где-то не здесь».

Пепельные хлопья устлали розовый подол, кое-где даже прожгли его. Лу не обращала никакого внимания на запах палёной ткани, уничтожая сигарету за сигаретой — четыре штуки за несколько минут. Ещё немного и выблевала бы лёгкие. Провоняла небось, как пепельница в дешёвом баре. Да и чёрт с этим! — И что же? После всего... ты счастлив? Ты обрёл покой? — тихонько прогнусавила Лу сорванным голосом. — Нечестный вопрос, — спешно парировал он. — И я не жду, что ты меня поймёшь. — Сомневаюсь, что ты сам себя понимаешь. — Напрасно играешь роль голоса разума. И стучишься в дверь, которой давно нет. Лу сделала над собой усилие, вновь развернулась и взяла Сугуру за руки. Она молчаливо изучала сплетение вен, рисунки на коже, словно искала следы всей пролитой этими руками крови. — Скажи, тебе дорого то, что между нами было? Тебе важно оберегать мою жизнь? — Ты и так знаешь, что да. — Он смутился, едва заметно вздрогнул. — Вот как, — буркнула Лу и слабо усмехнулась. — Но раз все люди вонючие, никчёмные обезьяны, то и я тоже, — надломленно прошептала она. — Н-нет, ты... ты не... — Нет, Сугуру, ты не можешь делать исключений! Родителям ведь не сделал. Так я тем более ничем не лучше. — Ты не... — Он вдруг не смог найти слов, в глотке саднила собственная ложь. — Если я не обезьяна, значит ты лжёшь себе. Каждую секунду своей жизни. Выходит, твои убеждения — пыль и мусор, и ты просто-напросто предал себя. Я не верю, что ты не тоскуешь, не сожалеешь. Иначе не лез бы вон из кожи, терпя выходки Могеса, чтобы помочь Сатору. И от меня тебя тошнило бы уже потому, что я какой-то несовершенный, недостойный такого «великого божества» вид. Я уж не говорю о том, что идея эта попросту бредовая. Потому что, блядь, даже какой-нибудь величайший маг в истории имел древним предком обезьяну, размахивающую заточенной палкой! Будь это не так, вы бы и выглядели иначе. Но все вы дышите тем же воздухом, точно так же страдаете, любите, ненавидите и умираете... И ты... ты плоть от плоти такая же «обезьяна»! Но посмотри, чего ты достиг, даже будучи «деффектным» и «безродным». Особый маг! Не только потому что генетическую лотерею выиграл, а потому что умный, упорный, сострадательный... Потому что ты особенный человек. Отвергнет. Возненавидит. Никогда не поймёт. Проклянёт. Так Сугуру думал, бредя под дождём. Но почему? Почему она всё ещё пытается пробиться куда-то под разорванную ткань, под исцарапанную ею в истерике грудь? Неужто она сама верит в то, о чём говорит? Неужто верит в него? Он был готов к спору. С той самой секунды, как решился сюда прийти. Он заготовил аргументы. Заготовил непрошибаемое лицо. Но уже решительно ничего не мог ответить. Потому что ждал вовсе не такого разговора. Убиваемый внутренней дрожью и несмолкаемыми мыслями, Сугуру привлёк к себе Лу и лёг на холодный пол. Чтобы вспомнить, каково это — когда в объятиях с ней затихает растравленный ум, затихает весь этот сгнивший мир, и он чувствует себя свободным. По его коже расползались её слёзы и горячее прерывистое дыхание. И потолок снова падал, и кружилась голова. Но Сугуру был пуст, Сугуру превратился в руины. Без шанса снова стать тем особенным человеком, которого в нём видела Лу.