Останешься?

Изжившая себя красная ручка ни в какую не хотела продолжать проверку диктантов пятого класса. Ангелина, в целом, разделяла ее позицию, но продолжала сидеть за заваленным тетрадями столом, расписывая ручку на краешке листа из записной книжки. Часы показывали половину двенадцатого, спать хотелось жутко. Андреева успокаивала себя тем, что работ осталось всего штуки четыре. Глаза слипались, и без того неразборчивый почерк расплывался в арабскую вязь. Еще чуть-чуть, и девушка уснула бы прямо за столом, но тогда поутру спина явно не скажет ей спасибо, а после поездки в битком забитом автобусе, с тяжелой сумкой в руке, она и вовсе не дойдет до места работы. О том, чтобы проводить все семь уроков в таком состоянии, и речи не шло. Она любила свою работу. Любила посреди рабочего дня баловаться чаем в учительской; слушать, как эмоционально рассказывает стихи пятый „В” и выслушивать их же жалобы на тяжелую учебу, новые непонятные предметы и незнакомых учителей, которых они немного побаивались. А Ангелина Юрьевна лишь улыбалась, про себя удивляясь тому, что к ней дети тянулись куда охотнее, чем к собственному классному руководителю. Оставшиеся диктанты были перевернуты вверх дном и уложены в общую стопку. Коллеги уже давно погнали бы ее спать — к новой молодой учительнице они относились на удивление хорошо, уважая ее строгость и подход к обучению детей. Личное, неформальное общение у них тоже складывалось весьма неплохо. Они даже практически не спрашивали о том, почему она уволилась с прошлого места. Небольшая школа в спальном районе на окраине Петербурга была скупа на кадры, поэтому к новому человеку здесь старались относиться как можно лучше. Не дай Бог вновь придётся сталкиваться с трудностями из-за ухода сотрудника. С трудом поборов желание завалиться на скрипучую кровать прямо в одежде, Ангелина хотела было начать раздеваться, но вдруг прозвучал неожиданный, чересчур резкий дверной звонок. Поправив края водолазки, Андреева с опаской пошла к двери, гадая, кого же нечистая принесла в столь поздний час. *** Левин уже минут двадцать сидел в машине, иногда поглядывая в сторону покоившихся на пассажирском сидении букета разномастных цветов и торта. Максим, наверное, никогда не забудет то, с каким снисходительным сочувствием на него смотрела флористка в местном цветочном, когда он изо всех сил старался объяснить ей ситуацию, характер и предпочтения любимой девушки. Дождь барабанил по крыше машины, пока герой-романтик думал, как извиниться перед Ангелиной. Ему всегда было до ужаса стыдно за то, что их встречи в последнее время свелись к минимуму. Он бы наплевал на усталость и плохое самочувствие, приехал бы хоть на пятнадцать минут, но их графики словно специально не пересекались, а в сутках было всего двадцать четыре часа. Он старался чаще звонить: не зря же купил ей новый телефон. Да только короткий звонок не шел ни в какое сравнение с личной встречей. И пока Максим ругал себя за то, что регулярно жертвовал встречей с любимой ради дел, Ангелина ругала его за то, что эти самые „дела” идут вразрез с законом. Из раза в раз короткий упрек перерастал в скандал, под конец которого женские крики сменялись тихими слезами. Он тогда обнимал ее крепко-крепко, целовал в макушку и виновато шептал обещания прекратить участие во всем этом как только, так сразу. Понимал же, что его деятельность и для нее опасна. От осознания того, что с любимой могут сотворить те, кому Левин перешел дорогу, кровь в жилах стыла. Поэтому он всегда держал ее на расстоянии, но обещал не пропадать. Она этими обещаниями была сыта по горло, но вновь и вновь прощала. Любила ведь. Максим уже сто раз пожалел о том, что приперся ночью. Ангелина теперь и думать забыла о нем. Оно и немудрено — в такой час любой адекватный (ну или по крайней мере работающий) человек уже досматривал седьмой сон, а не стоял под окнами любимой. Он заехать хотел еще днем, часов в пять, но планы резко поменялись. Теперь оставалось лишь надеяться на то, что цветы выглядят чуть менее уставшими, чем сам Левин. Уже не было смысла дальше сидеть в автомобиле, поэтому, подхватив скромные презенты, Максим сломя голову понесся к подъезду. Всё-таки дождь (который оказался явно сильнее, чем он себе представлял) нехило взбодрил перед предстоящей встречей. Не факт, что она откроет, но мужчина утешал себя мыслью о том, что Ангел как минимум не пошлет, ударив по морде и без того видавшим виды букетом. Если и откроет, то поворчит, но пустит переночевать, накормит и скромно устроится у мужчины под боком, бормоча что-то о рабочих буднях. Она, дура, не умела долго на него злиться. Даже когда пропадал неделями и ввязывался в авантюры, за которые придется расплачиваться собственной свободой. Подъезд старенькой хрущевки встретил Левина непривычной тишиной, окончательно заверив его, что в своих любовных похождениях он одинок. Даже вечно беспокойный грудничок из молодой семьи со второго этажа сегодня спал крепко. С замиранием сердца мужчина нажал на дверной звонок. Шаги по ту сторону раздались как-то слишком быстро, словно Ангелина только и ждала полуночного визита. Дверь распахнулась. Ее уставшее лицо, обрамленное растрёпанными волосами, тут же озарилось улыбкой, а глаза распахнулись от изумления. Она ожидала увидеть кого угодно: пьяную в щи соседку, разругавшуюся с мужем, бабулечку с первого этажа, потерявшую кошку или звонко смеющихся детей, убегающих с места преступления. Но встретилась с виновато-жалобными глазами и неловкой полуухмылкой. — Вернулся, блудный сын? — Она отошла чуть в сторону, позволяя ему пройти. — Совсем уже, в такую погоду приезжать? Сырой весь, как псина дворовая. — Несмотря на уперки, голос оставался все таким же нежным. От присутствия Максима на душе становилось особенно тепло. Да только Левин раздеваться не торопился. Уложив презенты на тумбочку, притянул Ангелину к себе, осыпая женское лицо короткими поцелуями. — Блять, отпусти, я щас тоже мокрая буду! — После многозначительного мужского взгляда она крепко ударила его в плечо, но отказать себе в быстром касании его губ своими всё-таки не смогла. После этого он, благо, отпустил женщину. Пусть хоть цветы в воду поставит — они и так многое пережили. Но Андреева на потрепанный вид никакого внимания не обратила и, зевая, поблагодарила. — Есть будешь? Максим на ее вопрос лишь улыбнулся и отрицательно мотнул головой. В этом была вся Ангелина — могла с ног валиться и едва держать глаза открытыми, но все равно старалась помочь, окружить заботой. Она, возможно, из-за этого работу с детьми и выбрала. Безусловно, они сил жрали не дай Бог, иногда вытворяли такое, что Ангелина Юрьевна всерьёз задумывалась об увольнении, но любила она их, как родных. — Гель, ну какой „есть”? Спать пошли, ты ж щас прям тут рухнешь! Гель. Она эту форму имени с детства не любила. Не шла она такой серьёзной, временами даже холодной Ангелине. Левин был единственным, кто мог обращаться к ней подобным образом. Нет, даже не так. Он был единственным, кто в целом решился назвать ее так. Единственным, кто разглядел за каменным фасадом что-то нежное, трепетное и такое хрупкое. Она-то знала прекрасно, что силы на исходе, что завтра вставать рано и шагать на работу. Да только спать ложиться сейчас почему-то казалось неуместным, неправильным, словно она гостей долгожданных бросает ради просмотра телевизора. Ваза уже стояла на своем законном месте, посередине небольшого столика — крохотная кухня могла себе только такой позволить — а Ангелина, опершись на стол рукой, второй потирала глаза. Левин тихо-тихо со спины подошел и заключил в заботливый кокон рук, зарываясь носом в смольные волосы. — Пойдем, пойдем. — Он чувствовал, как она на мгновение расслабилась в его руках, едва прикрывая глаза. — Давай хоть чаю выпьем, а то приходишь раз в полгода. — Слова Андреевой отзывались в душе мужчины жалобным плачем. Он вновь нарушил обещание. — Я соскучилась, Макс... Левин бережно усадил ее за стол, словно та от одного неверного движения разбилась бы антикварной фарфоровой куколкой. Сам поставил чайник и заранее раскидал по кружкам чайные пакетики. Помнил, что любимая за неимением времени чаем баловалась редко, но если и пила, то непременно с лимоном и двумя ложечками сахара. — Ну что, как там продвигается обучение новых Пушкиных и Есененых, Ангелина Юрьна? — Ой, то-то ты знаешь, кто такие „Пушкины и Есенины”! — Сонливость не отступала, но мысли о предстоящем рабочем дне ненадолго отошли на второй план, уступая место мимолетной радости, вызванной присутствием дорогого сердцу человека. — Пф, конечно знаю! Ты за кого меня принимаешь? — Она-то знала, что имена прочитал на обложках двух книг, валявшихся на узком подоконнике. — Да никак, Максим Николаич, не продвигается. Молчат, как партизаны, ни черта не знают и знать не хотят. Уж не знаю, как с ними бороться. — Бороться-то не надо, Гель, это срок. — Левин лишь плечами пожал и облокотился о столешницу. — Не знаю я, как с ними. Их в таком возрасте не заинтересовать. Ты себя вспомни, какой тогда была! Ответом стал весьма красноречивый взгляд. Максим резко вспомнил, что Ангелина всю жизнь была круглой отличницей, умницей-красавицей и гордостью всей школы. Хотел было себя в пример привести, но все тот же взгляд дал понять, что лучше не стоит. — Ладно, забыли. Да начнут они учиться, начнут. Пройдет щас весеннее обострение, отдохнут чуть-чуть летом, а потом за ум возьмутся. Устали просто, не сердись на них. — Да что-то они все восемь лет отдыхают. — Ангелина с бездельем учеников смирилась уже давно, поэтому рукой коротко махнула, закрывая тему. Послышался тихий свист чайника, готовый вот-вот перерасти в более громкий, бьющий по едва взбодрившемуся сознанию женщины, подобно резкой вспышке света в кромешной темноте. Максим тут же выключил газ, заливая кипяток в кружки. Про себя отметил, что нужно будет как-нибудь заехать к родителям в деревню, набрать каких-нибудь мяты и шиповника — они уж точно будут вкуснее этой дряни в пакетиках. Горячий чай оказался на столе, а мужчина на соседнем стуле. Мозолистая рука переместилась на женские плечи, а макушки коснулся осторожный поцелуй. Максим не любил долгих речей. Он поддерживать привык действиями: в кричитеский момент мог сорваться с места и хоть полстраны за пятнадцать минут пересечь, хоть бы все обошлось; мог связи свои поднять в одночасье, даже если он им до гробовой доски должен будет. — Ты прости меня, Гель. Оставил тебя вот так одну, как мудак последний... Она знала, что сейчас последует очередное обещание. Скажет сейчас, что будет чаще приезжать, начнет оправдываться, что все это для ее безопасности и его спокойствия. Слушать не хотела. Наизусть знала, слово в слово, каждую паузу выучила. Поэтому припала к обветренным губам раньше, чем он успел что-либо сказать. Нежно обвила руками шею, чувствуя, как его ледяные ладони касаются талии и с каждой секундой становятся все смелее, блуждая по женскому телу абсолютно бесстыдно, залезая под кофту, заставляя Ангелину вздрагивать от такого яркого контраста между горячей кожей и холодом пальцев рук. Ее томный вздох стал последней каплей. Максим медленно усадил женщину к себе на колени, переключаясь с губ на колонну шеи. Она голову отклонила куда-то в сторону, отдаваясь долгожданной ласке. Происходящее казалось чем-то нереальным, едва ли не сном. Ее, наверное, продуло под открытым окном в школе, вот и бредит от поднявшейся температуры. Да только крепкие мужские объятия и влажная дорожка, проложенная его губами от мочки уха до ключицы, не оставляли сомнений в реальности происходящего. Целовал жадно, но изо всех сил старался не перегибать палку, не нарушать эту тонкую грань между ее удовольствием и болью. Шеи было мало. Хотелось обнажить, коснуться губами каждого миллиметра, слышать распаленное дыхание прямо над ухом и вновь почувствовать, что она его. Сердце женское билось бешено, подобно невольной птице. Она устала ждать — одним движением сняла водолазку. Тонкая рука запуталась во все еще мокрых волосах, притягивая его к груди. Ноги обвили тело Левина, притягивая его ближе. Его не нужно было просить о большем, он сам взял ее под бедра, унося из кухни. Тесное помещение давило почти физически. Расстояние до спальни он преодолел в два шага. Сейчас было все равно на поздний час и предстоящий ранний подъем, на тесную односпальную кровать и картонные стены. Сейчас все внимание было сконцентрировано на одежде, такой жутко мешающей и липшей к телам. Тяжелое дыхание смешивалось с шелестом ткани, падающей на пол. Ангелина чувствовала, как предательски дрожали руки, не в силах расстегнуть джинсы. Левин ждать не стал: стянул их вместе с бельём, опустился ниже, найдя губами внутреннюю сторону бедра. Ему нравилось слышать ее едва различимые вздохи, видеть, как руки тянутся к застежке лифчика и нетерпеливо сжимают грудь, как Ангел чуть заметно шевелит бедрами, побуждая мужчину быстрее прекратить легкие поддразнивая. Он находит самую чувствительную точку, наверное, слишком быстро. Андреева себя уже не контролирует, остатки разума остались еще там, на кухне, между двумя чашками остывающего чая. Соседи явно припомнят ей эту ночь, если она не вспомнит о том, что шумоизоляция здесь ограничивается цветастым ковром на стене. Губу тут же закусила до крови, не представляя, как можно оставаться тихой, когда мужской язык заставляет завязаться внизу живота тугой-тугой узел и почти доводит до исступления. Она ногу закидывает на его плечо, вынуждает прижаться сильнее. А Левину знаков подавать не надо, он в указаниях не нуждался — сам знал, как ей нравится, на какие точки следует нажать, чтобы она в собственном блаженстве утонула прямо сейчас. Подключил руки, и пока одна мучительно медленно растягивала тугие стенки, вторая продолжала бесцельно бродить по фарфоровой коже. Ангелина до боли прикусила тыльную сторону своей ладони, вновь ощущая на языке металлический вкус крови. С ним сдерживать себя было практически невозможно, но репутация учительницы русского и литературы его абсолютно не заботила. Куда больше его волновали судорожно сведенные бедра и тщетные попытки любимой восстановить дыхание. Он поднялся, так и не доведя ее до желанной разрядки. Оба понимали, что возместит все в двукратном размере. Торопиться Максим никогда не любил, поэтому не отказал себе в удовольствии оставить пару поцелуев на следе от зубов на ее руке. Но Андреева тут же к себе притянула, целуя нежно, словно благодарно, вызывая у мужчины короткий смешок. Он неожиданно для Ангелины поцелуй прервал, переворачивая ее на живот. С нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как нетерпеливо она вздыхает, чувствуя прикосновения рук ко взмокшей спине. Еще пара секунд, и она бы сделала все сама, плевать на стыд и чуткий сон соседей. Ему два раза повторять не нужно. Тягуче медленно вошёл, пока женщина старалась заглушить протяжный стон подушкой. Она за такой темп его задушить была готова и он это понимал, но все равно тянул, растягивал удовольствие, ловя каждый подавленный стон, каждое сокращение мышц. Оба знали, что желание сделать все неспешно и более-менее красиво никогда не продерживалось с ним дольше минуты. То, что раньше было нежным и неторопливым постепенно переросло в размашистые, хаотичные толчки. Тихие вздохи сменились бесстыдными вскриками. Они достигли пика практически синхронно. Сжатые до побеления костяшек женские руки наконец смогли отпустить смятую наволочку. Обессиленно опустившись на подушку, Ангелина наблюдала за тем, как мужчина опускается рядом, а потом притягивает к себе, оставляя последний поцелуй на спутанных волосах. Тяжелое дыхание все никак не хотело восстанавливаться, а сонливость вновь дала о себе знать. — Останешься? — Шепот Ангелины был едва ли громче какофонии бешено бьющихся сердец. — Конечно. — Максим смотрел куда-то в окно, вычерчивая на спине Андреевой понятные лишь ему узоры. — Спи, отвезу тебя завтра. Благодарностью послужил смазанный поцелуй, оставленный где-то в районе плеча. Ангелина понимала, что пусть сегодня не прозвучало заветных слов, своей традиции Левин не нарушил и вновь пообещал не пропадать. Только на этот раз в немного искажённой форме.