🥊💢

"Я думала, ты чудо, а ты — Иуда". Чудо — Дайте танк! — Аня? Аня, ты слышишь? Аня с неистовым упорством продолжала скрипеть ручкой в отчете. Не поднимать головы. Не поднимать взгляда. Не выдавать ни единым мускулом, что он здесь находится, стоит перед этим самым столом. — Аня. Обойдешься. Белоснежные листы заполнялись размашистыми буквами, продавливающими бумагу. Будто бы вся злость передавалась от пальцев к ручке, просачивалась через чернила и тяжело оседала на строчках. Аня дернулась от невесомого полукасания пальцем, резко взметнула головой. Казалось, сейчас из глаз полетят икры, а изо рта — пламя, стоит только открыть его. Поэтому, вместо того, чтобы оперировать словами, она лишь смерила Керли колючим взглядом. Голубые глаза встретились с покрасневшими от напряжения и злости. Цвет чистого неба и дьявольский красный. — Аня, что-то случилось? Капитан очевидность. Аня мотнула головой. Он смотрел ей прямо в глаза, ожидая чего-то, — она не размыкала зрительного контакта, не намереваясь отводить глаза первой. Кто кого, да? — Ты не пришла на ужин, — хоть в его голосе и читался налет беспокойства, Аня не собиралась верить и доверяться. Молчание стало наказанием и достойным ответом. — Если тебя снова что-то мучает, — Керли попытался положить руку на ее плечо, потянувшись той же рукой, от которой она только что отшатнулась, но стол послужил верным щитом: Аня подалась назад, подальше от Керли и его ненужной “помощи”, — ты можешь рассказать все мне. Никогда и ни за что. Керли, не сумев добраться до нее рукой, оперся ладонью о стол, но наклонился в ее сторону. — Нет ничего, что нельзя было бы разрешить. От такой переслащенной блевотно-розовой лжи хотелось закатить глаза. — Вместе. Вместе? Аня, как показал горький опыт, в это “вместе” не входила никаким боком — так, битый пиксель в углу, на который можно с легкостью закрыть глаза, чтобы не мешать общей картинке. — Уходите, — пронизанное иглами равнодушия и холода необъятного космоса. Голос не дрогнул. Керли выдохнул как-то обнадёженно, с толикой облегчения при звуке ее голоса. — Аня, послушай… — Я не могу сосредоточиться, когда стоят над душой. Прежде, чем развернуться, Керли послал ей многозначительный взгляд, приправленный утвердительным кивком. Он уходил из медотсека медленно, будто бы нехотя, собирая спиной ножи, которые Аня мысленно метала в него. У самого выхода, как Аня и предполагала, он остановился и бросил с надеждой на понимание: — Ты не можешь вечно избегать этого. Приходи следующим утром на завтрак, пожалуйста. Через несколько минут, как по заказу, Дайске принес ей тарелку с ужином и учтиво пожелал приятного аппетита. Кёрли признал свою ошибку и в этот раз не сам явился с едой. Прошлый вечер был достаточно развлекательным: смотреть на то, как всемогущий капитан подбирает осколки с пола, было… захватывающим зрелищем. Интересно, до Свонси бы дошла эта эстафетная палочка? *** Аня вырвала стакан из рук Керли, не встречаясь с ним глазами, хотя его уже дырку в ней прожгли. Здоровенную. Вода закружилась по часовой стрелке, немного вылилось на пол. Аня раздраженно цокнула кончиком языка. — Спокойнее, Аня. Какая неожиданная галантность проснулась в капитане. Донести свою порцию она может и сама; тарелка, ложка и стакан — вполне посильная для нее ноша, уж спасибо, но нет, Керли. Она отобрала у него свою тарелку и вытолкнула через зубы: — Я спокойна. К столу подлетел подоспевший к завтраку Дайске, всегда позитивный и заряженный энергией, да так, что аж зубы сводило. — Доброе утро! Свонси заспанно прокряхтел что-то в ответ, Керли размашисто улыбнулся. Аня промолчала. Парень предусмотрительно занял место рядом с капитаном, оставив одну сторону стола полностью Ане. Идиллия не могла продлиться долго, ведь единственный свободный стул означал только одно: эта тварь сядет рядом. — Джим не придет, — как бы между прочим вставил Керли, поедая хлопья с отточенным, механическим спокойствием, — хочет поваляться в кровати подольше. — Ура, — заключила Аня, одним словом намертво пригвоздив к столу хоть какой-то намек на умиротворенный завтрак. Даже притворяться не хотелось. Сил не было. Дайске медленно погрузил ложку в миску, нервно помешал дрейфующие кусочки. — Как отчеты? — либо Керли не понимал намеков, либо ему хотелось вывести ее из себя. Что-то одно и никак иначе: Аня не понимала, как нужно было удариться головой, чтобы завязывать диалог СЕЙЧАС. — Ничего такого, о чем стоило бы волноваться, — она заметила, что на ее костяшке лопнула кожа. Ранка тихо зудила, ложка слегка измазалась в крови, — к счастью, никто в команде больше не страдает нездоровым влечением к лошадям. Свонси подавился и стал громко откашливаться. — То, что мне надо обследовать на одного человека меньше, — великое облегчение. Джим не заходил к ней с тех самых пор, как она в порыве погрозилась воткнуть ему в ногу ножницы. А может, дело было в Кёрли. Кто знает. Дайске поедал свой завтрак уж слишком зажато: ребенок, выросший в тепличных условиях, никогда не встречавшийся с такими явлениями. Нетрудно было догадаться, что ссор за столом и вне его у Дайске в семье никогда не было. Родители выбрали для своего нежного чада самое грубое и холодное место, которое учит всем прелестям реальности без прикрас. Когда она мыла за собой посуду, со спины (благо, с приличной дистанции) послышалось немного укоряющее: — Не надо было так реагировать. — “Так” — это как? — кровь смылась легко — подкрашенная розоватая акварель заструилась по ее ладоням вниз, в раковину. — Я стараюсь поддерживать на корабле спокойствие, Аня, — следом он доброжелательно усмехнулся, и она обернулась, чтобы застать эту усмешку собственными глазами, — сохранять правильный настрой у членов экипажа тоже входит в обязанности капитана. Да неужели? Будь это так, она бы не чувствовала пылающее алым желание сгрызть каждого, кто неправильно подышал рядом с ней. — Я думал, это так же верно и для тебя. Ведь мы проходим обследования не просто так, да? Она была заботливо усажена на самое удобное место на диване, а в руках сжимала подушку. Пока Аня методично ковыряла ногтем неровный шов на подушечном боку, на голову сыпались стандартные вопросы, обычно задаваемые другим, а не ей. — Считаете ли вы, что способны выполнять свою работу в полной мере? — Да. — Стабилен ли ваш режим сна? — Да. — Кажется ли вам, что кто-то из команды настроен против вас? Ноготь зацепился за выступающую нитку. — Этого в анкете не было. — Если вы затрудняетесь ответить, я могу переформулировать вопрос. — Такие вопросы не задаются во время обследования. — Ваш ответ положительный? Или отрицательный? Аня потянула за нитку с какой-то неведомой ей раньше кровожадностью. Пауза прервалась тихим предсмертным треском кривого шва. — Да. Трагичный вздох Керли сопроводил шорох откидываемых обратно страниц анкеты. — Так в этом дело? — почти что проникновенным шепотом вкрадчиво поинтересовался он. — Что ты имеешь в виду? — Аня настойчиво столкнула свой вопрос с его. — Просто… Послушай, Аня, я знаю тебя очень долгое время. Ты стала слишком… вспыльчивой. Раздражительной. Я понимаю, как тебе трудно, но сейчас не самое лучшее для этого время. Пони-экспресс в своем репертуаре — даже на подушки нормальные поскупились — Аня отшвырнула на другой конец дивана вспоротую и кровоточащую по линии сбоку ватой подушку и рьяным коршуном перелетела через ступеньки. По пути в медотсек она столкнулась со Свонси: они обоюдно проворчали себе нецензурщину под нос (эдакая мини-авария на дороге, учитывая габариты мужчины и скорость, с которой та неслась по коридору). Аня, еле сдерживающая себя от того, чтобы разломать вьющиеся по стенам трубы ногой, ворвалась в медотсек и с грохотом затворила дверь. Глухой щелчок замка подействовал на нервы почти умиротворяюще. *** — Это из-за Ани? Аня резко остановилась, врезалась спиной в стену, — корабль обнял ее сзади холодом своей металлической кожи. Несколько шагов, поворот налево, а там — Керли и Джим. Беззаботно болтают, как школьники на длинной перемене. — Я не обвиняю тебя ни в чем. Но ее поведение изменилось не просто так- — Да какая разница! Эта слезливая сучка просто внимания ищет, — он оборонялся с такой яростью, словно Керли выпустил в него несколько жгучих личных оскорблений, — или, дай угадаю, у нее эти дни начались. Эвуляция, так они говорят? Ей просто нужен мужик, который ее приструнит, вот и все решение! — Джим! На собеседников тонкой фатой опустилось молчание. Аня не дышала, зато дышал корабль: спиной она ощущала жужжание из самых недр “Тулпара”, утробное, очень, даже слишком громкое. — Я работаю над этим, Кёрли. — Очень хочется в это верить. — Я исправляюсь и исправляю свои ошибки. — Это ведь не включает в себя Аню, да? — К этой… — он не закончил фразу, почему-то быстро поправился, — к нашей милой сестре я больше не сунусь. Не беспокойся. — Я и не беспокоился. Хлопок по плечу. — Эй, ты ведь все еще… — Верю. Я всегда прикрою тебе спину, ты же знаешь. — И я тоже. Послушай, я не хочу проблем так же, как и ты. Все будет в порядке. — Я на это очень надеюсь. Послышались шаги. У Ани все внутри скрутилось: кто-то шел в ее сторону. Она молилась о том, чтобы это оказался именно Кёрли, а не… Джимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимджимтварьтварьтварьтварьтварьтварьтварь Если он, то что? У̶б̶и̶т̶ь̶, ударить, бежать. Ох, боже, только не он, ножницы, где ножницы? В медотсеке, черт, язабыланожницы. Чтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдохчтобтысдох Аня вздрогнула, мимолетно сжалась всем телом, сжав кулаки для самозащиты, но зря: это был Кёрли. — Аня. Он улыбнулся, она кивнула в ответ и быстро ретировалась. В грудь волнами прибывала злость. Аня вновь убедилась, что Кёрли плевать хотел на нее, — все это только ради того, чтобы эта тварь не напрягалась. В голове пузырились сочные, реалистичные картинки расправы: Джим, привязанный к стулу, сидящий с широко раскрытыми ногами, а в ее руках ножницы, которые она без конца втыкает ему в… Аня проверила выдвижной ящик. Ножницы, наточенные и блестящие, надежно покоились поверх отчета. *** Почти как в детстве: во время игры в прятки она забиралась в самый потаенный уголок дома и максимально сжималась, чтобы протиснуться в маленькую полку или крохотный ящик. Самым беспроигрышным вариантом было подобрать коленки к подбородку, наклонить голову и согнуть спину. Аня сделала так же и сейчас. Голова безнадежно поникла вниз, отросшие волосы ниспадали по бокам и лохматыми ручейками струились по спине. Руки обхватили ноги — отчаянная попытка поддержать себя, заставить почувствовать то остывшее, давно забытое чувство спокойствия и безопасности. В грузовом отсеке было темно, по помещению плыл легкий мятный душок: вероятно, в коробках хранились леденцы или духи. Коробки почти ничем не отличались от тех мест, в которых Аня пряталась в детстве. Надо было только чуть отодвинуть одну, придвинуть другую, и вот безопасное место было готово. Необходимость спрятаться не была рациональным решением взрослого человека, но откликом на те события, которые она просто не могла выдержать. Ее каюта уже не была местом доверия, а в медотсеке ее не могли увидеть в таком состоянии. Вариантов оставалось всего ничего. Кёрли твердо запретил пробираться к грузу, и все чтили его слово — ни один член экипажа не смел даже заикнуться о том, чтобы вскрыть грузовой отсек. Никто не смел сюда зайти. Даже второй пилот. В этой бархатной тишине становилось чуточку комфортнее. Аня дышала размеренно и медленно — хотя бы сейчас ей это удавалось. В последнее время сердце ускоряло свой бег чаще, чем тому соответствовала реальная ситуация. Никакой опасности не было и в помине, и все же ощущение чего-то угрожающего и смертельно-близкого нахлынивало на нее даже в самые простые, обыденные моменты. Заполнение отчетов. Одинокий ужин. Созерцание огромного ночного неба. В один миг голову заполоняли темные, беспросветные мысли, а дыхание становилось поверхностным и отрывочным, как старая неисправная кинопленка. Страшные картинки и воспоминания плясали по кругу и были липкими, как жвачка, — так просто не отодрать и не выбросить. Пытка, которую ей устроило ее же сознание. Она не могла передохнуть в своей же голове и пришла за этим в грузовой отсек, спрятавшись в глубине коробок, как мышь. В голове квело и бессильно ворочались остатки мыслей. Раньше они кусались, жгли своим ядом, высасывали из нее энергию и жизнь, и сейчас ее батарейка уже была на нуле. Почему это происходит именно с ней? Почему это произошло именно с ней? Беспросветное отчаяние и безнадежность окутали ее, подобно удушающему дыму. Хотелось обратиться пылинкой и безвольно летать по воздуху, колебаться в лентах нечеткого света корабля. Не думать и не чувствовать — в последнее время этого было слишком много в ее жизни. Аня даже не плакала — слез не осталось, а внутри было такое большое пустое ничего, что, если бы Джим решил разрезать ей грудь, то не нашел бы за слоем кожи ни сердца, ни ребер, ни мяса или крови. Она просидела в грузовом отсеке несколько часов. Момент, когда ее спохватятся, был лишь вопросом времени. Момент, когда ее найдут, — ужасным отсроченным наказанием. Только лишь представляя, как кто-то ворвется в ее последний укромный оплот, к горлу подступала тошнота, а спину и заднюю часть шеи цепко хватала холодная костлявая рука тревоги. Издалека, как за толстым слоем ваты, послышался глухой короткий гудок. Двери с механическим гулом разверзнулись, металлические пластины тяжело сдвинулись в разные стороны. Ане будто перекрыли кислород — испуганный вдох застрял где-то в глубине легких, даже не успев толком сформироваться. Мышцы оцепенели. По стенам гулким эхом отзвенел ищущий топот чьих-то ног. Не дышать. Ни звука. Иначе— смерть. — Аня? Господи, это был Кёрли. Всего лишь Кёрли. Что хуже: занести факт вскрытия грузового отсека без разрешения капитана в личное дело или дать себя обнаружить? — Аня, пожалуйста, хватит прятаться. Казалось, даже волосы — все до единого волоска — замерли. Она почувствовала, как на лице выступают нервные бисеринки пота. Топ. Топ. Кёрли остановился вблизи, совсем рядом, только руку протяни, и— Аня сжалась сильнее, напряглась вся, избегая неминуемого. В груди заныло от нехватки воздуха. Чуть-чуть кислорода. Хоть капельку. Сердце стучало и звенело колоколом. Кёрли направился к другому блоку коробок. Удаляющиеся шаги стали облегчением. Аня непроизвольно рвано вдохнула, тут же спохватившись и застыв от ужаса: звук был слишком громким. Он остановился. Нет. Шаги приближались к ней — безжалостное дробное тиканье стрелок, отсчитывающее время до казни. Коробка с шорохом отодвинулась, ясные голубые глаза наткнулись на нее. “Голубые, как небо”, — сказала ему Аня на третью неделю их полета, когда они болтали после рабочего дня в медотсеке. “Мне будет очень его не хватать весь этот год, но с вами я буду постоянно видеть его частичку”. Кёрли тогда смущенно улыбнулся, встретился улыбающимися глазами с ней, и чистое небо плескалось в них, давало ей веру в этого человека, в его надежность. Он, все еще смущенный, тоже поделился с ней, — “твои глаза напоминают мне космос”. Аня неверяще отшутилась, сказала, что сейчас космос — повсюду и в каждом иллюминаторе. Кёрли ответил, что на Земле она будет напоминать ему о нем. Его слова подразумевали, что они, возможно, еще останутся хорошими товарищами и потом, после полета. Слова Ани подразумевали, что она будет прямо смотреть ему в глаза без страха, не пытаясь скрыть или утаить чего-либо. Сейчас она смотрела куда угодно, лишь бы избежать их. Когда Кёрли только обнаружил её, Аня на миг ошпарилась о холод этих голубых, как льдинки, глаз. Её глаза — не космос, а черная дыра. Место, где нет ничего и есть все одновременно. Они точно не останутся хорошими товарищами. — Вот ты где, — выдохнул Кёрли и осторожно потянул ее за предплечье к себе, вынимая из защитного коробочного убежища. Аня не сопротивлялась. Тело ощущалось безвольным. Неживым. Ноги, битком набитые то ли ватой, то ли желе, были плохой опорой, но и держаться за Кёрли она не хотела — Кёрли сам придерживал её, обеспокоенным взглядом проверяя на самоповреждения. Хотелось вытащить ножницы из кармана и помахать ими перед его носом: не беспокойся, дорогой, тебя не отчитают за селфхарм на корабле. Аня сдерживалась — хорошо научилась этому за все недели молчания. — Все уже перепугались из-за твоего исчезновения, — она, видимо, чуть шаталась: Кёрли взял ее под другой локоть своей второй рукой, затем добавил со слабым смешком, — Дайске даже подумал, что ты залезла в вентиляцию, уже готовился лестницу тащить и вызволять тебя. Аня мазнула взглядом по его подбородку — тоненькая нервная улыбка тут же исчезла. Глаза были теплыми и влажными. Она плакала. Сама даже не поняла, как слезы просто стали скатываться по щекам. — Аня… — усталое, изможденное, выдохнутое в пространство между ними, которое, однако, было быстро смято Кёрли: он двинулся вперед и обернул свои руки вокруг неё. — Всё под контролем. Тебе не надо бояться. Ситуация в моих руках. Было страшно двигаться. Тело снова затвердело. Его грудь прижалась к ее, тело к телу — неприятно, будто к непробиваемой неживой стене приникла. Кёрли все продолжал успокаивать коробки за ее спиной: — Всё в моих руках. Я всё исправлю. — Я всегда готов протянуть руку помощи каждому из вас. Вы — моя ответственность. Ах, вот оно что. Его слова о том, что все и всё в его руках, приобрели иной смысл. Находиться полностью в руках капитана внезапно оказалось неуютно и неприятно. В крепкие, мозолистые от долгих лет работы и управления штурвалом корабля ладони Керли легло ее изорванное сердце — и в его власти было либо сжать его, раздавив и оставив от него лишь мокрое место, либо... — Отпустите меня, — слегка дрожащее либо из-за нарастающей злости, либо из-за слез. Аня держала голос настолько, насколько могла. Получилось из рук вон плохо, но тон хотя бы имел твердость, которой не имели ее кулаки, сжавшиеся со слабой, прозрачной болью. Ладони, не привыкшие к тому, чтобы сжиматься в драке или бою. Не привыкшие к гневу и сопротивлению. — Что? — Кёрли чуть отстранился. Она резко набрала воздуха в грудь, как перед храбрым и безрассудным нырком в стылую воду. Выпуталась из его рук неловко и скованно, стараясь слишком не двигаться и не делать лишних резких рывков. Чтобы не казалось, что она вырывается. Она не вырывалась, нет, просто... Просто не хотела этого. Всего. Аня отстранилась, как она думала, достаточно негрубо, но даже это вызвало недоуменный взгляд у Керли. — Аня, нам надо сесть и спокойно все обсудить- — Не надо. Она отступила, отвоевывая себе свое нечестно отобранное пространство. Потупила взгляд, а затем перекочевала глазами на выход за плечом Кёрли. — Просто… не надо. Пожалуйста. Кёрли было потянулся к ее запястью, рот открылся для очередного пустого утешения, но Аня мгновенно отдернула руку и пронзила его упрекающим взглядом. — Если ты из-за этого беспокоилась, то поспешу тебя успокоить: я не буду документировать этот случай. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Что? — То, что ты пришла сюда, останется между нами. Это не будет занесено в протокол, я- — Вам было обязательно говорить это сейчас? — Аня даже не успела сдержать себя: это прозвучало очень, очень грубо. И она не чувствовала ни малейшего сожаления насчет этого. Это то, что беспокоило Кёрли прямо сейчас? Запишут ли это в протокол? Ни ее состояние, ни причина, по которой она пришла именно сюда? — С ним было так же? — Аня, успокойся. — Вы тоже вот так подошли к нему и заверили, что никому не скажете о том, что произошло? — с каждым словом ее голос становился все громче, а тон — ядовитее и злее. — Все было совсем не так, Аня, просто послушай мен- — Я слушала! И в первый раз, и во второй раз, но что изменилось? Эта тварь все еще свободно ходит по кораблю! Я даже не уверена, что вы вообще говорили с ним об этом! — Я говорил! Аня, я уже обсуждал с ним всё это! — Тогда почему я вынуждена прятаться в ГРЕБАНОМ складе для коробок?! Крик обжег ее горло. Ошпарил своей неожиданностью выпучившего глаза Кёрли. Никто, ни одна живая душа еще не слышала, чтобы ее голос настолько повышался. Тяжело дыша, вдыхая воздух большими глотками, Аня направилась к выходу. Уже у него она насилу стряхнула с себя душащее ощущение обиды и предательства. Кожу щек чуть щипало от подсохших слез. Ноги несли ее в свое гнездо — медотсек — ступая тяжело и бухающе. Сердце в груди отстукивало так, словно она пробежала несколько кругов на стадионе. На горизонте, у двери медотсека, замаячил Джим. Это всё — и стучащее сердце, и железная походка, и сжатые кулаки — придавало ей странную, неизведанную прежде силу. Вместо того, чтобы свернуть в другой коридор, сжаться или отвести взгляд, она пошла напролом. Смотря прямо в эти отвратительные глаза. — Ох, наша медсестричка наконец-то соизволила… — начал он с издевательской насмешкой, но был тут же перебит: — Быстро. Отошел. От. Двери, — отчеканила Аня, пробивая железом каждое слово. — Сначала ответь мне на вопрос, наша- — ЧТО, НАХУЙ, НЕПОНЯТНО В МОИХ СЛОВАХ?! — она отшвырнула прислонившегося к двери Джима на пол, вложив в движение все свои ярость и раздражение. Она не будет больше терпеть. Особенно эту тварь. Джим опомнился не сразу: посмотрел на Аню другим, совсем изменившимся взглядом. Не ожидал ответа. Последствий за свой поступок. — Ах ты, мелкая сучка! — Джим вскочил на ноги и набросился на нее, вновь выстраивая свою защитную баррикаду. В следующее мгновение она оказалась пригвоздена к стене, — что, теперь достаточно смелая, а?! Аня не позволила себе замереть, дать болезненным воспоминаниям взять вверх над разумом. — Думаешь, что- Кха! — он согнулся пополам от боли: Аня со всей силы заехала ему коленом промеж ног. Ее руки быстро нащупали в кармане ножницы. — Если ты приблизишься к медотсеку хоть ещё один раз, — прорычала она, назидательно выставив перед собой два раскрытых лезвия, — то я воткну эти ножницы прямо тебе в бедро. — Тупая… кха… сука… — у Ани были сильные ноги. Достаточно сильные для того, чтобы боль у Джима в паху не проходила еще день. — Поплачь об этом Кёрли, — бросила она небрежно, заходя в медотсек, — он тебя отлично поддержит. Аня хлопнула дверью и закрыла ее. Уже не для того, чтобы защититься: для того, чтобы защитить остальных от этого кипяченого гнева. Ножницы-защитницы полетели на стол. Сегодня они ее не тронули. Энергии, выплескивавшейся за края, нужен был выход: Аня упала на пол и делала отжимания до тех пор, пока руки больше не могли держать ее. Она не собиралась разжимать кулаки, сжавшиеся сегодня. *** Эта доставка была чудом. Самым настоящим. Где бы еще ей позволили работать медсестрой? Курсы в компании “Пони-экспресс” были полностью бесплатными, и прошедшим сразу же давали работу. Оказаться настолько близко к медицине, к делу, которое она страстно любила всем сердцем, было таким же чудом, как и падающие звезды в ночном небе, удачные совпадения в жизни и реальные истории случайно спасшихся от неминуемой смерти людей. Аня уже планировала, как вложит заработанные деньги в еще одну попытку поступить на медицинский, как будет гордо упоминать в резюме, что работала в космосе, как весело и интересно проведет целый год на “Тулпаре”, окруженная любимыми книгами, тщательно составленным плейлистом и замечательным экипажем. Ей так и сказали: команда будет замечательная и дружная. Еще в первые дни Аня поняла, что компания утаила от нее одну свою крайне неприятную, гадкую черту: врать без стыда. Это проявлялось в качестве постели (одним утром, потянув на себя прижатое снизу ногами одеяло в сладкой утренней полудреме, Аня с треском порвала его, как тонкую тряпицу: вся команда в тот день проснулась под ее тревожный топот в поисках ниток), еды и, собственно, в самой команде. Как это всегда бывает: на листовке написано, что нужны работники в дружный, сплоченный коллектив, а в итоге ты попадаешь в ад. Сама команда адом не была, адом оказался лишь один человек из четырех, Джим. Уже с первого дня он успел надоесть не только ей, но и другому члену экипажа: мужчине средних лет Свонси. Он выглядел не очень доброжелательно, но чем дольше они работали вместе, тем открытее он ей казался. Свонси жутко напоминал Ане тех самых дальних родственников, замученно пьющих сок с детьми на семейных праздниках (потому что не пьют) и даже не пытающихся как-то приструнить своих чад (потому что очень устали в дороге и просто хотели спокойно поесть барбекю с тетями, дядями, племянницами и кузинами). Однажды она отказалась от лимонных пирожных с ярко выраженным вкусом мыла, уже хотела стыдливо дойти до мусорки и выбросить их, как Свонси предложил ей и Дайске отдать свои порции ему, раз они такие нежные привереды, а он доест, чтобы не тратить впустую драгоценную еду. Дайске выпятил грудь и решительно заявил, что съест свои пирожные во что бы то ни стало, и тут же запихнул одну целиком в рот (скорость, с которой его лицо скукожилось, была гораздо выше скорости “Тулпара”, с которой она рассекала световые лета). Аня с облегчением отдала свою порцию Свонси, и то, с каким наслаждением он ел пирожные, от которых отказался даже лояльный Пони-экспрессу Кёрли, рассмешило её. Это было неправильно, журила себя Аня, но они нашли общий язык на почве своей общей… озадаченности поведением Джима. У Свонси была яркая и пылающая огнем нелюбовь, но тогда Аня сошлась на озадаченности. На одном обследовании он поделился с ней своим негодованием по поводу Джима, она согласилась, и уже спустя двадцать минут Аня могла свободно шутить с ним про фастум гель и болячки после тридцати. Под крылом у Свонси (красивое имя, символичное; однако тот ей признался, что ему не нравится, слишком утонченно для него, с его-то пузом!) вертелся еще недавно вскочивший со школьной скамьи Дайске. С ним проблем не было. И у него, судя по обследованиям, тоже. Зашибись, класс, хайпово — и про космос, и про стажировку, и про еду (хотя нет, погодите, тот суп был каким-то не оч, но вы, Аня, не записывайте это), и про экипаж. Когда наступали вечера настольных игр, они вместе иногда бушевали так, что вечно недовольный Джим, который в это время обычно нес вахту, становился еще недовольнее и требовал, не выходя из кабины пилота, чтобы те выкинули дженгу или домино в иллюминатор (Аня и Дайске были уверены, что он говорил совсем другое, но виновато улыбающийся Кёрли передавал все именно так). Кёрли создал у нее впечатление… Ну, сказать, наждачки — мог быть шершавым и строгим, но по большей части смягчал острые углы во взаимодействии экипажа с Джимом. Не давал тому сильно пререкаться со Свонси и поучать Дайске: “нет, пацан, настоящие мужчины с такими длинными патлами не ходят!” Аня закатывала глаза, едва прикрываясь книгой про рыб (а еще настоящие мужчины не ходят с таким лицом, будто объелись, кхм, дерьма, Джим), а Дайске выглядывал из-за его плеча и озорно ей подмигивал, соглашаясь с ее мыслями. С Кёрли ей, в целом, нравилось общаться. Почти ее ровесник: не юный и не в возрасте, и легкий в общении. Они со Свонси, как оказалось, летали вместе не в первый раз. За корабль он действительно ручался и за много лет работы показал себя надёжным и упорным. Шутить и смеяться рядом с ним можно было без опаски, хотя поначалу она сдерживалась: капитан же, они тут все серьезным делом заняты, а он и подавно — управлять космическим кораблем это не хиханьки-хаханьки, надо вести себя соответствующе; однако, он первым разбил эту ледяную стену между ними. На первой же неделе Кёрли заснул на психологическом обследовании, а Аня решила не тревожить сморившегося от тяжелой работы капитана и тихонько сходить к Свонси во время его сна (очень тихонько, чтобы не разбудить), но по возвращении не обнаружила никого в медотсеке. Подождала час, заполнила отчёты, задумчиво полистала книгу и все же, перебарывая себя, постучалась в кабину пилота. Когда та открылась, спросила про незаконченное обследование, а Керли спохватился: объяснил, что ему приснилось, как она задавала ему вопросы, а потом, когда проснулся, подумал, что и вправду все, и ушел. Капитан извинился, они вместе посмеялись над тем, как смешно вышло, а затем Кёрли пошутил, что теперь ему надо будет просить компанию удвоить ей зарплату — за дополнительные часы работы в его сне. Керли нравились пранки Дайске (иногда совместные с Аней) над Свонси и изредка над Джимом, и во время споров из-за настольных игр он всегда занимал ее сторону (так не честно, капитан, вы оба взрослее и опытнее меня!). “Такой капитан — просто настоящее чудо в наши дни!” — смеялась раньше Аня полушутливо, толкая его в бок. Кёрли, ты — не чудо. Что угодно, но только не это. *** На большом экране догорал малиновый закат — они сели ужинать довольно поздно. Аня пропустила мимо ушей слова Свонси о том, что надо было прийти раньше, не забывать про прием пищи. Тварь пожирала свое хрючево, стараясь не смотреть на нее. Аня специально решила занять место прямо напротив него. После очередной тренировки она чувствовала прилив энергии и гнев. Джим стойко держал с ней дистанцию — жаль только, что она хотела ее сломать. Аня резко отодвинула стул дальше, чем надо, и с грохотом закинула ноги на стол, прямо перед его тарелкой. У Джима заиграли желваки. О, она знала, насколько мучительно ему сдерживать себя. Пойдет ли он сейчас на поводу у Кёрли? — Ты переходишь все границы, — вытолкнул сквозь зубы Джим с еле скрываемой яростью. Аня не повела и бровью. Процедила в ответ едкое и полное ненависти: — Пошел на хуй. Резкий ответ застал его врасплох. Она вскочила на ноги и, задыхаясь от накативших чувств, схватила тарелку Джима и швырнула ему прямо в лицо. Что-то коротко хрустнуло. Бутерброд Дайске шлепнулся о стол с влажным звуком. Джим низко, по-звериному зарычал. На перемазанном содержимым консервов лице струились нити крови: Аня сломала ему нос. — УБЬЮ!!! Джим сорвался с места и полетел на нее с безумным взглядом, скаля зубы по-волчьи. От его рывка стол съехал с места: звякнули ложки и вилки, чей-то стакан перевернулся и покатился по столу. Аня ударила первой: ее кулак заехал точно по его носу. Из ноздрей хлынула новая порция крови, Джим зажал нижнюю часть лица ладонью, едва согнулся, — Аня воспользовалась моментом, ударила кулаком по челюсти с другой стороны. Отдавать ей инициативу Джим был не намерен: в следующее мгновение левая скула вскипела шипучей болью от удара. Аня зажмурилась от боли, отшатнулась, но не успела увернуться от захода в бок. Она впустила в легкие воздух сквозь сжатые зубы, шагнула к ощетинившемуся Джиму и впечатала тому в лицо кулак, подавшись за ударом всем корпусом. Ударила еще и еще, двигая рукой быстро и механически. Аня напористо наступала на него, выплескивая через удары всю накопившуюся ярость, все те страдания, что ей приходилось нести молча. От ощущения чужой крови на сбитых костяшках душу изнутри переполняло неправильное, злое удовлетворение. Ей было очень, очень хорошо — видеть, как руки, которые когда-то были заломлены против ее воли, теперь выбивали из обидчика кровь. Внезапно лицо Джима ушло из-под ее кулаков. Перед взором материализовался Кёрли, который предплечьями вклинился в и без того узкое пространство между ними, расталкивая в разные стороны, разнимая. На помощь пришел Дайске, схватив Джима за плечи. — Ну всё, хватит! — строго рявкнул он, повернув голову к Джиму, — Джимми, ты- Продолжить свое нравоучение Кёрли не успел: Аня нанесла капитану удар по щеке, наскочила молниеносно и беспощадно. Неожидавшего удара Кёрли на миг помутило, она ударила еще раз, уже по челюсти. Наступить, ударить, подмять оппонента под себя. Тело двигалось в бешеном темпе, быстрее сознания и голоса разума. Кёрли не бил в ответ — тщетно пытался поймать ее руки. Каскад ударов Кёрли остановил лишь тогда, когда смог сжать ее запястья. Его нос был разбит. Озадаченная синь неба неверяще взирала на нее в упор. Немного отвоевать свое все же удалось: Аня сумела с боем выпростать из его пальцев одну руку и ударить капитана прямо в солнечное сплетение. Большие мясистые ладони внезапно подхватили ее сзади под мышками и оттянули назад. Спина встретилась с мягким, упругим животом. Вкус драки еще не сошел с языка: Аня забрыкалась и стала вырываться, пылая желанием закончить начатое. На удивление, у Свонси была стальная хватка: для заплывшего, толстого мужчины средних лет, не занимавшегося никаким видом физической активности, у него было достаточно силы, чтобы удерживать ее. В нескольких шагах от Ани Кёрли сложился пополам. Где-то на периферии зрения Дайске сдерживал Джима. От безысходности своего положения захотелось выть. Злость таяла в отчаяние и непрошеные слезы. Пытаясь заглушить их и гордо держаться до конца, Аня затребовала, чтобы ее отпустили. Голос перешел на истерический крик. Кёрли, немного отойдя от удара, решительно подошел к ней, чуть склонясь, и положил руки на плечи, успокаивающе завел: — Успокойся, Аня, успокойся… Она уже не говорила ничего — только бессильно рыдала, кривя и заламывая обкусанные от тревожных, бессонных ночей губы. *** Следы от ударов тупо и нудно болели. Аня старалась сосредоточиться только на этой боли, но не очень позитивные мысли о скором будущем отказывались покидать голову. Указательный палец бесцельно скребал тоненькую дырочку на тонком одеяле. Ленивая мысль о до смешного абсурдной экономии компании даже на постельном белье вспыхнула и тут же потухла. Если бы койка, на которой Аня сидела, тотчас развалилась, она бы даже не удивилась. В дверь медотсека вкрадчиво постучались. Она решила притвориться, что не услышала. Дверь со скрипом приоткрылась, и по спине успели табуном пробежаться холодные мурашки, — пока до нее не донесся осторожный голос Дайске: — Можно войти? Аня мелко, нехотя кивнула. Даже не повернулась к парню, продолжив изучать гладь стерильно вычищенного покрывала. Дайске медленно вошел и тихо прикрыл за собой дверь. Подошел к ней опасливо, словно к дикому хищнику, сел на самый краешек стула у койки. — Ты как? Очень болит? — спросил он обеспокоенно. Аня наконец-то повернула к Дайске лицо и смогла оценить его вид. Правая щека вспухла от удара, под глазом наливался лиловый фингал. В ответ на озадаченный взгляд он пояснил с легким, натянутым смешком: — От Джимми досталось. Ему жуть как не понравилось то, как я держал его за плечи. Аня вернулась к изучению одеяла. По ее вине маленькая дырочка разорвалась и стала больше. В ином случае она бы сразу побежала за нитками и иголкой, чтобы исправить это. Сейчас ей было… без разницы. Есть ли смысл беспокоиться из-за какого-то порванного куска ткани, когда другому члену экипажа сошло с рук изнасилование? — Хочешь подсластитель? — заговорщицки чуть подался вперед Дайске, понизив голос до шепота, — это из моих личных запасов. Розоватый пакетик с хлопком открылся, в нос закрался приторный химический запах. Аня промолчала. На громадной проекции перед ними мерцало ночное небо. Космос. Её глаза — потухшие и будто присыпанные пеплом, затянутые дымкой высохших переживаний. Космос сегодня был холодным и неживым, без звезд. На простынь высыпалось немного сладкого порошка — Дайске тут же нервно смахнул его, очистил место несколькими быстрыми движениями рук. Повисла неуютная тишина. Дайске все мялся, не осмеливаясь сказать что-то, заламывая пальцы, испачканные в сахарной пыли. — Аня… Она слегка повернула к нему лицо. — Почему ты ударила Джимми и Кёрли? — спросил Дайске так, словно наконец набрался смелости спросить об очень сокровенной и личной тайне. И снова отвернулась. Положила голову на подобранные к груди колени. Взгляд блуждал по синему экрану. В медотсеке уют создавался не только за счет пробковой доски со смешными стикерами, радио и дверного замка: на экране не было ни единого битого пикселя. Никакой проблемы. Все спокойно и ясно. Дверь снова открылась. Аня тревожно развернулась к ней, ощутив, как внутри все замерло. На пороге стоял Кёрли. Пальцы Дайске на пакетике подсластителя судорожно сжались. Лицо капитана было не в самом лучшем состоянии. Её работа. Аня напряглась всем телом: момент наказания настал. Сейчас произойдет самое худшее. Кёрли приказал ровным тоном, обращаясь к юноше: — Дайске, выйди. Он слегка помешкался, прежде чем послушался приказа. Аня смотрела вслед стремительно удаляющейся спине Дайске почти что с сожалением — не хотелось оставаться наедине с Кёрли. Встречать последствия одной. По выражению его лица нельзя было ничего понять. Кёрли немного постоял у порога, словно не решаясь зайти внутрь, сделать решающий шаг. Затем он прошел в глубь медотсека и сел на стул, с которого только что вспорхнул Дайске: поза капитана была какой-то скованной, большие руки легли на колени, будто бы он заранее побеспокоился о том, куда их деть, чтобы не вышло казуса. Аня остановилась на них взглядом: костяшки на правой руке покраснели. Как от сильного удара кулаком. — Кхм, — она вынырнула из мыслей, перешла глазами повыше, на приподнятые плечи, — с Джимми я уже поговорил, — на этих словах пальцы на его правой руке чуть сжались, — теперь надо поговорить нам с тобой. Её уволят? Ну конечно же уволят! Вот дура, спохватилась только сейчас! И сбережений никаких нет… Что она будет делать, когда вернется на Землю? Ей же ничего не выплатят! — … Извини за то, что сжал тебе руки так сильно. От шока Аня даже встретилась с ним глазами. Во взгляде Кёрли не было ни капли осуждения или злости. Его голос звучал спокойно и искренне, хотя Аня предполагала, что в медотсеке все будет трястись от крика. — Ты молодец. Уголки его губ слабо, но ободряюще приподнялись. — Я рад, что ты не стала замыкаться в себе и дала волю своим чувствам. Ложь слаще и мягче правды, как все говорят, но сейчас эта самая ложь колкой иглой впилась прямо в грудь. — Вы уже можете уходить, — Аня была не в настроении слушать очередную розовую чепуху и, тем более, быть вежливой. Он пропустил слова мимо ушей, осторожно положил пальцы на край койки, рядом с ее рукой. — Аня, мы прорвемся через это вместе. Как команда. Аня перевела взгляд на свои руки. Убрала правую с края, положила обе себе на колени тыльной стороной вверх. Те еще немного болели после стычки. Когда ее уложили в медотсеке, она выдохнула от облегчения. Хорошо, что не на диване, куда усадили Джима, а здесь, где можно закрыться от постоянных попутчиков и обработать случившееся одной. Сейчас она думала: зря ее оставили именно здесь. От голоса Керли даже негде укрыться, а так бы она отвела взгляд на автоматы с едой, плакаты или Полли. А не смотрела бы на дырку в одеяле, которую вновь начала нервно ковырять. — Аня? Дырку уже невозможно было не заметить. В ответ Аня слабо кивнула на нее. — Заметила, что порвалось. Кёрли чуть наклонился над ее коленями, объятыми одеялом. Тут же заверил: — Ничего, она даже не заметна, — потом добавил, заглянув ей в лицо, — или мне достать новую? Если тебе что-то нужно, ты только скажи… Аня отсекла себя от дальнейшей речи Кёрли. Ногтем обвела порванное место и накрыла его ладонью.