1.

      В антрацитовом небе нет ответов и нет подсказок. Нет звёзд и нет луны. Ничего нет — пустота.       У пустоты волчья пасть, острые клыки и костисто-чёрствые руки. Не руки — лапы. Если засмотреться, то можно оказаться в опасности — ей ничего не стоит откусить голову и вырвать сердце. Прожевать и выплюнуть тоже.       Поглощает. Сжирает.              У-б-и-в-а-е-т.       Изнутри. Но не велика потеря — её, эту пустоту, можно чем-нибудь забить. Клин вышибают клином.       Но сейчас почему-то не выходит.       Вите уже не восемнадцать, чтобы думать о чём-то, кроме очередного прибыльного дела и стабильного заработка. Карманы тоже принято забивать — деньгами. Зелёными купюрами, шуршащими, американскими, но никак не копейками или рублями — это уже не в моде. Этим уже никого не удивить.       За спиной догорает юность, перед лицом — взрослая жизнь. Не сказать, что особо приветливая, скорее, клыкастая и чёрствая.       Юношеский минимализм переквалифицировался во взрослый максимализм, надежда и любовь скрепили руки и сорвались с петель, разлетевшись по всей стране осколками из неправильных решений и неправильно загаданных желаний. Желания заново загаданы и сожжены под бой курантов в новогоднюю ночь, неправильные решения — не исправлены.       Они сами по себе непоправимы — на то они и неправильные.       Одно своё неправильное решение Витя хорошо помнит. Впрочем, он о нём никогда не забывал.       Решение вытатуировано у него на сердце, раскалённой печатью поставлено у него на душе криворуким палачом.       Клеймо — выжженное, уродливое во всём своём значении, более схожее на шрам, не затянувшийся временем.       Рубец — гипертрофированный, вдавленный ожогом, со временем приобретающий синевато-бурый оттенок.       Именное клеймо. Его клеймо. Именная печать. Его печать. На всю оставшуюся жизнь. Наверное, долгую, но Пчёлкин в своём бессмертии до конца не уверен. — Знаешь, Вить, — босые ноги аккуратно ступают по мокрому асфальту, руки удерживает промокшие до подкладки кеды. — А я уеду. Вот возьму и уеду!       Забавная. Растрёпанная, раскрасневшаяся, в его бесформенно-растянутой футболке с идущими по Эбби-Роуду битлами — её любимой группой. Шоколадно-медовые волосы вьются от влаги, дыбятся, что у мокрой уличной кошки, и тонкими нитями липнут к щекам. С выгоревших кончиков стекают капли воды. Ливень был коротким, но довольно сильным. — Ну-ну. К бабушке, в Подмосковье? — смеётся Пчёлкин, стряхнув капли со своей шевелюры, знатно подпорченной ненастной погодой. Витя кривляется: — Не ты кричала: «нет, я больше к ней не поеду, хоть стреляй!»?       Лерка закатывает глаза: — Когда это было… — Да вот, — он серьёзным взглядом окидывает наручные часы, хмурит брови и поджимает губы. — Тридцать две минуты назад. — Ой, ну и зануда же ты, Пчёла, — Лера фыркает и отворачивается от Вити; закудрявившиеся мокрые локоны подскакивают, что пружинки, спадая с плеч. — Ладно, не к бабушке. В Питер, например. Или вообще — в Ялту! — Ялта? — Пчёлкин присвистывает. — Размах у вас, гражданочка, будь здоров. А что делать собираешься? Рыбные рынки штурмовать? — Вот ты смеёшься, а я возьму билет и умчусь, — она скрещивает руки на груди и гордо вскидывает подбородок. — Буду гулять по набережной, любоваться фахверковыми домиками и писать мемуары о том, как ты меня не ценил.       Ну и загнула! Не ценил… — Ага, в футболке с жуками и промокшими кедами в руках, — ухмыляется, но в глазах мелькает что-то другое — точно не издёвка. — Лер, ты ж даже зонт с собой не берёшь, а тут — в Ялту!       Она резко останавливается перед ним, прищуривается: — Ты намекаешь, что я несамостоятельная? — Я? Упаси боже, — Витя картинно подымает руки. — Ты ж у нас бременский музыкант. Только твои сказочные путешествия обычно заканчиваются «Вить, не поверишь…» и какой-то задницей, из которой приходится тебя вытаскивать.       Лера смеётся — звонко, громко, беззаботно. Неаккуратно сделав шаг назад, она оступается, и босая нога скользит по мокрому асфальту. Витя рефлекторно реагирует, подхватив её за талию — касание лёгкое, эфемерное, но уже опытное, на Лерке наученное.       Вскрикивает от собственной неуклюжести и мокрыми ладонями упирается в Витину грудную клетку, слегка сжимая ткань ветровки. — Накаркал.       Под руками — мокрая одежда. Мокрые и руки, ощутимо холодные через тонкую футболку. Частое дыхание, частое сердцебиение — и у него, и у неё. Дыхание на двоих.       Остаётся лишь дыхание, ведь планы у Леры грандиозные. У Вити план один: Лера. — Дурак ты, Витя. — Ну так что, — наконец хмыкает Пчёла. Она хмурится, но не всерьёз. — Поезд до Ялты берёшь сегодня или завтра? — Я подумаю. Важен сам факт: в один прекрасный день я туда уеду. И хрен кто меня остановит! — В один прекрасный день, Лерка, — тихо говорит он, губами касаясь влажной щеки. — Но только не сегодня.       Лера ничего взамен не просила и любила так, на всякий случай. Ни свёрнутых гор, ни шелеста шёлковых платьев, ни ежедневных разговоров за завтраком — ни-че-го. Любила быть любимой, любила просто быть — и за домом ровно в восемь, чтобы злой отец не застал врасплох, и между рыночных павильонов, и под дождём на улице.       Злилась часто, но чаще — молчала. По-своему злилась, в общем-то, без излишеств. По-скромному. Или по-отчужденному?       Витю это злило, гневило, бесило. Выводил, изводил — её, конечно. Пытался на чистую воду вывести, но ни черта не выходило. Сама по себе. Любовь у неё тоже такая, странная и непонятная, что ни одна гадалка не расскажет, что там у этой Леры на уме.       Ялта, мемуары.       Последний поцелуй — до встречи, Витюш!…       И ей пора бежать. Ей от него, ему — за ней. И так по кругу.       Да уж, вмазался так вмазался.       Она о Германии мечтала. Или о Франции? Витя уже не помнит. Зубрила что-то время от времени, пыталась и Пчёлу научить, образумить. Слушал он изредка, краем уха, потому что ему ни с Европой, ни с Америкой быть не суждено. Тут, в России, всё иначе. Другие — чужие. Свои… Свои, видать, родные.       Теперь всё смешалось, напоминая Пчёлкину салат «Бородино». Чувства тоже смешались, и хрен знает, что к чему, ведь тело изгнало любовь ещё на пороге девяностых, буквально за несколько месяцев до нового десятилетия. Мимолётные влечения никто не отменял, балагурить и целоваться с красивыми девчатами не запрещали, но как таковой симпатии ни к кому не испытывает.       Девчонок разных повстречал. И красивых, и страшных, что атомная война, и более-менее, но с явным отрывом от всего перечисленного — вроде симпатичная, а вроде… Неважно.       Про Олю долго думал. Только вот Сурикова — не Лера, а противоположность полная.       На последней был вынужден поставить крест. Для своего же блага. Нет её, уже никогда не будет. Испарилась, исчезла, растаяла под дождём в девяносто седьмом. Стала другой. Чужой. Может, умерла. Не следит.       Пытался. Даже документы какие-то достал, когда авторитетом, связями и репутацией обзавёлся, но не вчитывался — вспоминать её почему-то не хотелось. Сама ведь ушла. Набегался сполна.       И на Урале, на одной из сельских дискотек, Пчёла думал о ней дольше положенного: много пил, много с кем целовался и зажимался, много чего болтал не всегда по сути, но никогда не понимал, когда Лера превратилась из необходимого зла во зло желанное.       Была и была. В соседнем дворе с друзьями, на Рижском, возле голубой беседки, где-то далеко, в Ялте, но мысленно была. Напоминала о себе и тут, и там — в каждой кучерявой, в каждой зеленоглазой и в каждой низкорослой.       Даже была в кармане, когда Витя в ссылке был, проведывая Белого. Чёрно-белая фотография на старый харьковский фотоаппарат её отца — загорелая после месяца в чёртовой Ялте кожа, по-прежнему, по-родному растрёпанные волосы, натянутая улыбка, потому что фотографироваться она не любила.       Рядом — он. Но улыбался он искренне.       И не потому, что фотографироваться любил, нет. А потому, что любил Леру.       В последний раз. Следующего раза не повторится.