Глава восьмая

      Розовый туман заглушал звуки шагов, не позволяя им разноситься по выложенным мрамором коридорам, с украшенными лепниной стенами, высокими колоннами, керамическими вазами, покрытыми позолотой статуями и доспехами, размещёнными в стенных нишах. Расступаясь перед двумя живыми, следующими за молчаливым призраком погибшего шамана, пелена смыкалась за их спинами, а в её глубине то и дело вызывающе вспыхивали яркие розовые глаза, принадлежащие обитателям, слугам, гостям дворца императора, находившимся в Мире на момент диверсии. Впрочем, невзирая на свою численность, осознавшие себя души не спешили нападать, да ещё и отгоняли неразумных собратьев, либо заблудившихся в своих иллюзиях, либо, поддавшись звериным инстинктам, жаждущих насытить возникший в глубине сущности голод.       ...Вот через частично рассеявшийся туман проступили контуры картины заката над отражающим золотые лучи озером, по поверхности коего плывут белоснежные кувшинки. На полу под картиной, в засохшей луже лежит тело мирянина в алой тунике, вытянувшего руку куда-то вперёд, одновременно с тем второй ладонью зажимая себе морду. Из-за того, что шерсть осыпалась, плоть частично вздулась, а частично оплыла, обнажая богатый внутренний мир, опознать несчастного не представлялось никакой возможности, даже если бы он уже находился во дворце тридцать лет назад.       ...Белоснежная статуя кобылы, одетой исключительно в набедренную повязку, нежно улыбаясь протягивала сложенные лодочкой на уровне груди ладони, в которых сверкали "драгоценные" кристаллы (фианиты, ну или что-то подобное). За ней же, опираясь спиной о стену, прижимал к себе кобылу жеребец в парчовой мантии, выдающей в нём члена влиятельной семьи аристократов.       "Помпезная роскошь... как сокровища в пирамидах фараонов", - очевидно было, что никого знакомого, за исключением членов императорского рода, во дворце быть не может, так как слишком уж много времени прошло с момента начала "домашнего ареста", но раз за разом взгляд с болезненным упрямством цеплялся за выныривающие из пелены фигуры, всматриваясь в них будто бы стремясь намертво отпечатать образы в сознании.       ...Призрак шамана уверенно вёл гостей вперёд, минуя перекрёстки коридоров и залы с тяжёлыми люстрами, всё ещё работающими фонтанами, высохшими растениями. Можно было бы подумать, что он стремится запутать живых, измотать их, а затем завести в ловушку, но... смысла в этом было меньше чем дать одичавшим душам навалиться толпой. Впрочем, полностью расслабляться тоже не стоило, из-за чего медленно восстанавливающийся запас духовных сил направлялся на подпитку тех контракторов, что были наиболее эффективны в столь неблагоприятной среде.       Вот впереди показались очередные двойные двери, украшенные прозрачным лаком и позолотой, на полу перед которыми лежала дюжина воинов элитного легиона. Несмотря на то, что их доспехи имели артефактную защиту, тела жеребцов пострадали даже сильнее чем обычные слуги, встретившиеся двумя поворотами ранее: плоть почти полностью сползла с костей, залив пол застывшими лужами тошнотворного цвета, наступать на которые не было совершенно никакого желания. Проводник же, не обратив на останки никакого внимания, прошёл сквозь створки и исчез из поля зрения, даже не обернувшись на следующих за ним живых.       "У меня и раньше были предубеждения к этому месту, хотя я тут и вырос, но теперь оно мне будет сниться в кошмарах", - левая рука поднялась на уровень груди, на тыльной стороне перчатки вспыхнул кристалл, а затем в створки врезался невидимый таран, заставивший их вздрогнуть и медленно распахнуться.       ...Грифина уверенно пересекла порог трапезного зала вслед за своим господином, нервно поглядывая на колышущуюся на расстоянии полутора шагов пелену, в которой мелькали силуэты разумных, явно взирающих на неё с гастрономическим интересом. Несмотря на всю свою выучку и артефакты, подаренные Марком, купить которые будучи наёмницей она и не мечтала, в голове "кошки с птичьими мозгами" (как её любя называли Тина и Туча) вовсе не было иллюзий о выживании в случае, если с полосатиком что-то случится. Да и интуиция подсказывала, что здешние обитатели проявляют столь удивительную для нежити лояльность далеко не только потому, что боятся быть развоплощёнными, как тот сожжённый белым огнём легионер.       И всё же Гаудина не жалела о том, что не попыталась остаться наверху, хоть и понимала, что стоило озвучить такую просьбу - Марк не стал бы её неволить. В конце концов за прожитые годы между ними образовалась достаточно прочная связь, основой для которой стала пусть и не любовь, но взаимное уважение, подкреплённое благодарностью за возвращённый глаз, страстью, общими увлечениями, заботой друг о друге. Она, как и любая другая наложница из "боевого гарема", уважать бы себя перестала, если бы подобным образом предала своего полосатика (а ещё, попыталась бы разобраться с предательницей, если бы это сделала другая).       ...Просторное, ещё недавно - богато обставленное помещение находилось в состоянии разрухи: тут и там лежали облачённые в грязные тряпки кости, под которыми находились тошнотворные лужи, обломки столов и осколки посуды были перемешаны с резными стульями, а обрушившиеся с потолка люстры раскололись при ударе об пол, попутно раздавив несчастных, находящихся под ними. И словно бы этого было мало - тут и там встречались подпалины от явно боевых заклинаний, скорее всего являющихся результатом воздействия каких-то артефактов, сработавших в ответ на угрозу. Заключённые в посохе духи заволновались, подселённые в тело контракторы тоже стали подавать однозначные сигналы, и даже Мать-Магия постаралась донести некую информацию, как она её понимала.       "Здесь был эпицентр взрыва некромантической бомбы. Но на этом всё не закончилось. Потом... кто-то с кем-то сражался. Возможно - уже не живые сражались с автономными артефактами", - понять череду обрывочных образов более точно не получалось, да это было и не нужно, так как кто бы ни являлся врагом - духов-хранителей, везде сопровождающих своих шаманов в качестве свиты, как и систем безопасности дворца хватило, чтобы устранить угрозу, пусть и с запозданием для хозяев.       ...Проводник остановился во главе стола, где располагался трон-кресло, после чего с поклоном указал на почти незатронутое туманом тело зрелого жеребца в парчовой красной тоге, надетой поверх белой туники. Создавалось впечатление, что Юлий Октавиан Август просто прикрыл усталые глаза на одну-две секунды, дабы не наблюдать творящийся вокруг кошмар, но дар работы с душами говорил, что это пустая оболочка, пусть и сохранённая в достойном виде нацепленной бижутерией.       - Полосатик? - обеспокоенный голос грифины заставил встрепенуться, выплывая из воспоминаний о том дне, когда этот жеребец озвучил сыну свой приговор, сформулированный так, словно бы это было высшее проявление заботы.       - В норме, - голос прозвучал глухо, но, как ни странно, слова были абсолютной правдой.       ...Ненавидел ли он Юлия? Пожалуй, что - нет. Возможно когда-то непонимание и обида грызли душу, но теперь, спустя три десятка лет, император остался в памяти как некто совершенно чужой, каковым всегда и был. Молодо выглядящему старику можно было бы даже посочувствовать, но и этой эмоции в душе места не нашлось, зато имелось огромное облегчение, так как встреча с матерью была бы гораздо тяжелее.       "Из меня получился отвратительный герой, да и сын - неважный. О том, какой брат - лучше вовсе промолчать", - усилием воли посторонние мысли отправились в дальний и тёмный уголок сознания, после чего посох был передан хмурой, сосредоточенной грифине.       Руки осторожно прикоснулись к выглядящему довольно простым обручу золотой короны, украшенной двенадцатью острыми зубчиками, в основании каждого из которых находился небольшой драгоценный камень. Однако же вся ценность и красота этого шедевра ювелирной артефакторики находилась на ином плане, открываясь только для тех, кто знали куда нужно смотреть.       - Император мёртв, - левая ладонь удобнее перехватывает корону, после чего правая кисть без сомнений опускается на один из зубчиков, почти без сопротивления погрузившихся в плоть. - Да здравствует император.