Сделка с Дьяволом

Гермиона осторожно ступала по брусчатке Косой аллеи. Несмотря на послевоенную тишину, всё вокруг дышало тревогой. Некоторые лавки были закрыты наглухо — на окнах прибиты доски, вывески потускнели и облупились; кое-где стены обвалились после налётов Пожирателей. Потрескавшиеся камни под ногами скрипели, словно жалуясь на свои ранения. Прохожие избегали встречаться взглядами: никто не хотел завязывать разговор с незнакомцами. Она на мгновение задержалась возле витрины, где пыль прикрывала остатки когда-то ярких вывесок. Люди, спешащие по своим делам, бросали на Гермиону настороженные взгляды. Лишь через секунду она сообразила, что дело в значке Министерства, блестящего на её мантии. Присутствие представителей власти в этих местах теперь вызывало больше подозрений, чем уважения. Помедлив, Гермиона машинально вздохнула и сняла с мантии значок, убирая его поглубже в карман. Она гордилась работой в Министерстве, но сейчас понимала, что герб лишь привлекает ненужное внимание. Повернув за угол, она пересекла границу между Косой аллеей и Лютым переулком. Эту часть магического Лондона она всегда считала самой недоброжелательной, но работа обязывала её быть сегодня здесь. Теперь вместо привычных амулетов и учебных пособий по зельеварению, как на Косой аллее, витрины пугали запылёнными экспонатами и странными отголосками магии. Серый свет лился сквозь узкие окна, а по углам затаились тени — так густо, что хотелось сорвать с них покровы. Именно здесь, в конце мрачного переулка, располагалась лавка «Горбин и Бэркес», куда ей предстояло зайти по поручению Министра. «Последствия войны всё ещё ощутимы, — медленно проговаривал Кингсли, меряя кабинет шагами. — Для нас крайне важно сохранять порядок и соблюдение законов. Мы и так потеряли слишком много, а Тёмные искусства никуда не исчезли. Я беспокоюсь, что кто-то может воспользоваться послевоенной суматохой. Все точки потенциальной угрозы должны быть под контролем Министерства.» Гермиона остановилась у массивной двери лавки и на миг задержала дыхание, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Краска на табличке «Горбин и Бэркес» давно облезла, а металлические буквы местами поржавели. Секунда колебания, прежде чем Гермиона потянула за тёмную ручку двери. Завывающий сквозняк облизал ноги, когда та чуть приоткрылась, и в наступившей тишине возникло ощущение тревоги. Гермиона ещё крепче сжала в кармане палочку, словно стремясь обрести уверенность в этих стенах, которые, казалось, питались страхом. В воздухе то и дело витали ароматы сухих трав и едва ощутимые металлические нотки — смесь, от которой хотелось поскорее выйти на свежий воздух, но цель визита не позволяла отступить. Гермиона несмело подошла к прилавку. Он был пуст — никаких следов продавца, который должен был бы стоять здесь по долгу службы. Единственной приметой жизни был звоночек рядом с лаконичной табличкой «Воспользуйтесь, если нужна помощь». Не желая тратить время, Гермиона неохотно протянула руку к звоночку и слегка ударила по нему. Звук раздался неожиданно громко и словно отскочил от стен. Она вздрогнула и машинально потянулась к палочке, краем глаза заметив движение сбоку. Уже поворачивая голову, Гермиона почувствовала внезапный, резкий удар в висок — тупая боль сверкнула, как короткая вспышка, а вслед за ней в ушах зазвенело. Мир вокруг неё резко поплыл. Гермиона успела лишь заметить, как колени ударились о край прилавка, прежде чем её рассудок погрузился во тьму. *** Сознание возвращалось рывками, будто кто-то медленно пробуждал её из глубокого сна. Голова раскалывалась, в висках отдавалась пульсация боли. Потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать разбегающиеся мысли воедино. Гермиона попыталась пошевелиться, но не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Спинка стула упиралась в лопатки, а кожа заныла от тесноты верёвок, которые сжимали лодыжки и запястья, не позволяя шелохнуться. Мокрые пряди волос прилипли к лицу, и Гермиона ощутила, как что-то густое и тёплое стекает вниз по шее. Стараясь унять дрожь в пальцах, она медленно повела головой в сторону едва различимого шороха. Глаза ещё не привыкли к полумраку, очертания расплывались, но на границе поля зрения вырисовывался силуэт. Человек, едва различимый в полумраке, прорычал с явным акцентом, от которого у Гермионы в венах застыла кровь: — Сама мисс Грейнджер… Видимо, власть туманит разум, раз ты так легко попалась… Гермиона моргнула, чтобы прогнать пелену перед глазами. Когда зрение окончательно сфокусировалось, она различила знакомые резкие черты Антонина. Тот сидел на полу, выставив одну ногу вперёд и опираясь локтем на колено, словно дикий зверь после поимки добычи. Рядом с ним лежало тело мужчины, под которым растекалась лужа свежей, темной крови. На мгновение воздух в горле Гермионы застрял комом, и её взгляд от ужаса метнулся к убитому. Однако страх быстро уступил место холодному профессионализму. Гермиона попыталась вымолвить хоть слово, но к губам подступила новая волна крови. Пришлось сплюнуть горькую, тёплую жидкость прямо на пол перед Долоховым. Тот посмотрел на неё, искажённо улыбаясь, словно восторгался каждым её движением. Его глаза сверкнули безумием, и Гермиона услышала короткий, истеричный смешок. Антонин неспешно вытащил из кармана мёртвого тела белоснежный платок, встал и с самодовольной походкой направился к Гермионе. Та на мгновение зажмурилась, когда Долохов принялся вытирать ей висок, словно заботливый родственник, старающийся залечить детскую ссадину. От прикосновения она издала тихий стон, но тут же стиснула зубы, стараясь не показать слабость. — Если я не дам сигнал, что со мной всё в порядке, — прошептала Гермиона с усилием, — сюда направят авроров… В ответ Антонин улыбнулся, опустив платок и с явной насмешкой всматриваясь в её упрямое лицо. — Авроров? Из-за проверки в захудалой антикварной лавке? — он фыркнул, словно это была самая нелепая угроза на свете. — Кажется, ты не так умна, как все о тебе говорят, «золотая девочка». Гермиона продолжала смотреть на него так, будто всё ещё могла противостоять одной лишь силой взгляда. Её голос, хоть и срывался, прозвучал с неожиданной резкостью: — Чего ты хочешь? Уголки рта Долохова дрогнули в ухмылке. Он медленно наклонился, позволяя своим пальцам скользнуть по щеке Гермионы, и в этом жесте было что-то мучительно ласковое. — Свободы, — произнёс он негромко, задержавшись на её лице, словно пытаясь прочесть в её глазах хоть намёк на страх или покорность. Ответ сорвался с губ почти машинально: — Тогда беги. Рано или поздно Министерство всё равно найдёт тебя… но я… — она сделала короткую паузу, закрывая на миг глаза, — могу дать тебе немного форы. Долохов не выдержал и разразился коротким, нервным смехом, который отозвался странной вибрацией в тишине. Его рука мгновенно отпрянула от её лица, будто от прикосновения к раскалённому металлу. — Как трогательно, — прошипел он, поднимаясь во весь рост. Ярость плескалась в его взгляде, и Гермиона могла поклясться, что видит, как за непроницаемой маской безумия скрывается отчаяние. Долохов отшатнулся назад, и Гермиона с запоздалым ужасом заметила, что в его руке теперь покоилась её собственная палочка. Он нехотя покрутил её в пальцах, словно оценивая вес и баланс, а затем кинул короткий взгляд на тело, у ног которого лежало сломанное деревко. — Пытался использовать его, — Антонин коротко кивнул на торговца, указывая носком ботинка, — но она оказалась упрямой… Треклятая деревяшка не слушалась. А вот твоя, — Долохов поднял палочку на уровень глаз, будто рассматривая странный артефакт, — может быть куда более сговорчивой. С чего бы нам начать? Что-нибудь простое… Он резко нацелил палочку прямо в голову Гермионы. Её сердце сжалось от угрозы — в памяти всплыли заклинания, которые применяли Пожиратели, лишая жертв дара речи. Но вместо жестокого проклятия она услышала знакомое: — Вулнера Санентур. На мгновение боль обострилась, словно ожог, а затем успокоилась. Гермиона почувствовала, как рана на виске затягивается. Долохов рассмеялся низким, маниакальным смехом, от которого скручивалось что-то внутри. — Может, в тебе больше тьмы, чем ты сама подозреваешь, — заявил он с наигранной задумчивостью, скользнув взглядом по лицу Гермионы. — Теперь, когда у тебя есть палочка, которая тебя слушается, — прервала его она, стараясь говорить твёрдо, — ты можешь уходить. Что тебе ещё нужно? На лице Долохова появилась гримаса гнева, когда он услышал эти слова. Его истерический голос буквально разорвал тишину: — Думаешь, я настолько глуп?! Брать палочку аврора — всё равно что подписывать себе смертный приговор. Я не хочу снова в Азкабан, и… — он вскинул взгляд, в котором клокотала отчаянная злоба, — …разве я могу бежать вечно? С этими словами он опустился на колени перед Гермионой, уронив локти на её ноги так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Его взгляд сменился с язвительного на умоляющий, словно внутри Долохова мигом произошло лихорадочное смятение чувств. — Я… хочу жить, — прошептал он, и в этом шёпоте прозвучала надломленная искренность. — Я устал… Гермиона почувствовала, как в её сознании что-то дрогнуло. Боль, тревога, страх — всё смешалось, и где-то в глубине промелькнула тень понимания — как будто в Долохове она внезапно узрела совсем не ночной кошмар, а попавшего в ловушку дикого зверя. Но это длилось лишь одну короткую секунду, прежде чем в груди вспыхнул гнев. Гермиона резко дёрнулась вперёд, и верёвки, обвивавшие запястья, хлестнули кожу болью. — А как же те, кого ты убил? — прошипела она, прямо у его лица. — Они тоже хотели жить. Или для тебя это не имеет значения? Во взгляде Долохова мелькнуло что-то новое, неузнаваемое на фоне прежнего безумства, и его губы приоткрылись, будто он не ожидал такого напора. — У меня не было выбора… Тогда… нет его и сейчас. Думаешь, я не понимаю, что натворил? — Его дыхание обожгло кожу Гермионы, резким контрастом отзываясь на её холодный тон. — Я всё понимаю. Просто слишком далеко зашёл… Некоторое время они молчали, глядя друг другу в глаза — две противоположности, два врага, оказавшиеся на грани. Что-то неразборчивое пронеслось в воздухе между ними, словно живое существо, распаляя страх и затаённую боль. Но ни один из них не отпрянул и не попытался отвести взгляд: словно тьма и свет сцепились в безмолвном противостоянии. Антонин вдруг резко подскочил на ноги, словно марионетка, чьи нити дёрнули с особой силой. Выражение его лица исказилось, глаза полыхнули лихорадочным блеском. Он театрально развёл руки в стороны, словно готовился выступать на сцене: — Сделка! Мы заключим сделку, мисс Грейнджер! — произнёс он с такой напыщенностью, что Гермиона едва не фыркнула в ответ. — Предложил бы скрепить уговор Непреложным Обетом, но единственный свидетель уже… слишком мёртв, чтобы нам помочь, — Долохов коротко, почти истерически рассмеялся. — Значит, придётся найти другой способ. Гермиона сидела, не отрывая от него взгляда, но в глубине души трепетало острое чувство тревоги. Ей казалось, что он вот-вот снова сорвётся в приступ безумия. Тем не менее она не выдержала и саркастично приподняла бровь: — Ничего тебе не поможет, Долохов, — её голос звучал тихо, но твёрдо. — Возьми палочку и беги. Поймай эти несколько минут свободы, пока можешь. — Бежать… бежать… — выплюнул он, сжимая пальцы на рукояти палочки. — Я всю свою проклятую жизнь только и делал, что бежал. От страха, от Азкабана. С губ Гермионы сорвался нервный смешок, но тут же всё её веселье улетучилось, когда Антонин с кривой гримасой вскинул палочку и направил её прямо на неё. Сердце сжалось в груди, руки сами собой дёрнулись, но узлы были слишком крепки, и она лишь почувствовала, как они ещё сильнее впились в кожу. Антонин что-то прошептал — незнакомые Гермионе слова, звучавшие так, будто пробирались под кожу, жгли сознание. Из кончика её же палочки вырвался фиолетовый луч, похожий на странное, плавающее пламя, и с глухим толчком ударил Гермиону в грудь. Громкий крик сорвался с её губ — острая боль врезалась в тело, но всего на мгновение. Оставаясь привязанной к стулу, она задыхалась от ужаса, когда ощущение сменилось на странное, греющее тепло, будто внутри вспыхнул неугасающий костёр. Её глаза распахнулись, а в них отразились слёзы страха и злости: — Что ты сделал?! Долохов на мгновение прикрыл глаза, почти с блаженной улыбкой. Казалось, он смаковал результат своей жестокой выходки. Когда он снова посмотрел на Гермиону, в его взгляде смешались обречённость и дикая решимость: — Это то, что не прикончило тебя в прошлый раз, — выдохнул он, с трудом подавляя дрожь в голосе. — У меня было достаточно времени в Азкабане, чтобы его доработать. — Что?! Что это?! — Гермиона кричала во всё горло. — Теперь мы связаны, — Антонин отшатнулся назад, прижимая палочку к груди, будто нуждаясь в опоре. В его глазах горел тёмный огонь обречённости. — Пока я жив, проклятие будет спать. Но если со мной что-то случится… — он криво усмехнулся, и в этой усмешке читалось скорее страдание, чем злорадство. — Проклятие активируется, как отложенная бомба. Гермиона задохнулась от негодования и ужаса. Она закричала, швыряя проклятия и обиды прямо в его лицо — сколько смогла выкрикнуть, связанная по рукам и ногам. — Это низко… Это… это не честно! Антонин устало опустил палочку, и в полумраке лавки Гермиона заметила, как по его щеке медленно катится слеза. В этом движении сквозила пронзительная, мучительная тоска — словно он никогда не хотел доходить до такой крайности, но всё же сделал это, загнанный в собственные тупики. Его губы дрогнули, когда он заговорил чуть тише: — Всё, что я умею — это бежать и убивать. И я… до смерти устал от обоих вариантов. Теперь, мисс Грейнджер, у нас с тобой равные шансы на провал и спасение. Гермиона откинулась назад, уткнувшись затылком в жёсткую спинку стула. Из её глаз беззвучно катились слёзы. С каждой каплей, скользящей по щекам, ей казалось, что она всё глубже тонет в этом безумном кошмаре. Проклятие, угнездившееся в её груди, не оставляло выбора. — Хорошо, — прошептала она, сдерживая дрожь в голосе, — я… я согласна на сделку. Развяжи меня. Антонин лишь покачал головой, и в этом движении чувствовалась тяжесть сомнений, словно он не был уверен, стоит ли настолько доверять ей. — Мне нужна моя палочка, — настойчиво продолжила Гермиона. — Я… я могу помочь тебе. Она обвела взглядом лавку, задержавшись на поверженном теле владельца, залитом алой лужей. Всего минуту назад лицо Гермионы было искажено горем и бессильной яростью, но теперь в её глазах мелькнул холодный расчёт. Глубоко вздохнув, она выпрямила спину и, чуть приподняв подбородок, выдавила: — Я знаю, что делать. Долохов, всё ещё сжимая в руке её волшебную палочку, медленно опустился на пол напротив, скрестив ноги. Его голова наклонилась к плечу, отчего он напоминал зверя, который настороженно оценивает, не обернётся ли заманчивое предложение смертельной ловушкой. — Выдам этот труп за твой, — пояснила Гермиона, стараясь говорить так, чтобы голос звучал спокойнее, чем она себя чувствовала. — Министерство должно будет поверить, что ты мёртв. — Не будь наивной, — фыркнул он, бросая быстрый взгляд на остолбеневшее тело. — Министерство не настолько глупо. —Мне они поверят, — возразила Гермиона, и в голосе её появился стальной оттенок. — А если сделать тело неузнаваемым… скажем, убрать голову… — она с трудом сглотнула ком в горле, осознавая, насколько жутко это звучит, — у них просто не будет выбора. На лице Долохова заиграла зловещая ухмылка, которая граничила с искренним восхищением. Казалось, безумие идеи лишь раззадорило его: любая дерзость в её словах импонировала его натуре. Он легко вскочил на ноги, а затем, почти бережно, сжал лицо Гермионы своими руками — его большие ладони обхватили её скулы, заставляя взглянуть ему прямо в глаза. — Ты и вправду умна, девочка, — процедил он хрипло, и в голосе слышалось что-то, напоминавшее смесь похвалы и угрозы. Наконец Долохов отпустил её и, не сводя взгляда, осторожно наклонился к её ногам. Развязал узлы верёвки, туго опоясывающей щиколотки, и Гермиона невольно вздохнула, когда кровь начала возвращаться к затёкшим стопам. Оба на мгновение замерли, когда Антонин приблизился к её рукам, стягивая с запястий окровавленные верёвки. Его глаза, всё ещё блестящие безумием, в то же время смотрели на Гермиону, будто она была последней соломинкой, за которую он цеплялся. — Так что же дальше, мисс Грейнджер? — произнёс Антонин, и в этих словах слышался шёпот человека, поставившего всё на кон. Гермиона с трудом сдержала дрожь в плечах, сделала глубокий вдох и попыталась собраться с мыслями. Перед ней всё ещё лежало тело жертвы — молчаливое напоминание о ценности человеческой жизни, которой они уже пренебрегли, чтобы заключить чудовищную сделку. А в груди продолжало пылать проклятие — невидимая связь, способная уничтожить её в миг, если что-то пойдёт не по плану. Поднявшись со скрипнувшего стула, Гермиона ощутила, как ноги стали ватными, а в висках гулко отдаются удары собственного сердца. Она неуверенно приблизилась к телу мужчины, и в нос ударил металлический запах, смешанный с приторными ароматами пылящихся в лавке трав. Долохов встал за её спиной, и Гермиона почувствовала его тёплое, нервное дыхание на своей шее, словно он не хотел отпускать её даже на шаг. — Отдай палочку, — тихо произнесла она. Её голос прозвучал сдержанно, но внутри всё сжималось от смешанных чувств: гнева, страха, растерянности и чего-то ещё, не поддающегося осмыслению. Антонин повиновался, протянув тонкое деревце вперёд. Теперь, когда Гермиона вновь ощущала под пальцами знакомую текстуру, в ней словно пробудилось сочетание облегчения и тяжёлой ответственности. Она наклонилась к бездыханному телу, подняла палочку и, прищурив глаза, сосредоточилась на чёткости движений в грядущем заклятии. Сухим и ровным тоном произнесла формулу, и лицо убитого мужчины начало странно искажаться, будто мягкий воск под действием огня. За мгновение черты стали неузнаваемыми, лишённые индивидуальности. — Не дурно, — хмыкнул Антонин, и в коротком звуке его голоса слышалось нечто, похожее на горькую похвалу. Гермиона опустила палочку, глядя на результат своего труда с ледяным отвращением. Сама мысль о том, что им приходится уродовать чьё-то тело во имя какой-то чудовищной сделки, вызывала у неё щемящую боль. Но выбора не было — магия не прощает слабость. — Приготовься, — бросила она, стараясь, чтобы её слова прозвучали уверенно. Антонин улыбнулся, и та улыбка была странно тёплой, почти триумфальной. Он сделал резкий шаг вперёд — так близко, что Гермиона ощутила жар его тела. Прежде чем она успела отшатнуться, его губы накрыли её собственные во внезапном, порывистом поцелуе. Она замерла, слишком потрясённая, чтобы отреагировать. Прикосновение было нежным, но настойчивым, сквозь которое чувствовалась вся безумная решимость и отчаяние, охватившее Долохова. Этот миг показался вечностью. Гермиона не ответила на поцелуй, но и не пыталась оттолкнуть его — в ней боролись противоречивые эмоции, то вспыхивая гневом, то погружая в пугающую покорность. Когда Антонин наконец отстранился, она негромко вздохнула и почувствовала на губах привкус их собственных чувств и страха. Задержав дыхание, Антонин сделал пару шагов назад. Он закрыл глаза и, раскинул руки, словно всем своим телом показывая готовность к рывку. Гермиона смотрела на него с чувством, в котором было одновременно презрение и понимание. Этот человек, сломленный многими годами скитаний и заключения, стоял сейчас перед ней, доверяя свою жизнь — ведь, как он сам повторял, они теперь связаны. Она не сразу подняла палочку, словно колебалась одно короткое, томящееся мгновение. Но затем, приоткрыв губы, набрала в грудь побольше воздуха — и резким, отточенным движением нацелилась прямо в грудь Долохова. Антонин медленно открыл глаза и застыл, увидев направленное на него острие. На короткий миг в его взгляде отразился испуг — будто он уловил, что разгорается внутри Гермионы. Он чуть приоткрыл рот и хрипло выдавил: — Грейнджер… у тебя нет выбора… Разве ты не видишь, что… Но она не дала ему договорить. Лицо Гермионы изменилось — глаза потемнели, выдавая твёрдое и беспощадное решение. Когда она заговорила, в её голосе звучал холод, не уступающий льдинкам в зимней реке: — Ошибаешься, Долохов. В глазах Антонина отразилась паника — он не мог понять, сколько искренней жестокости кроется за словами Гермионы и готова ли она довести всё до конца. Тонкий слой самоуверенности слетел с него, обнажая страх, что копился годами. Он сжал кулаки и сделал рывок вперёд, но палочка Гермионы с холодной точностью встретила его движение: — Петрификус Тоталус! Фиолетовая вспышка сорвалась с кончика её палочки. Антонин не успел даже взмахнуть рукой — его тело мгновенно сковало заклятием, и он тяжело грохнулся на пол. Гермиона сделала шаг к нему и наклонилась, не отводя взгляда от перекошенного ужасом лица Долохова: — Ты не можешь погибнуть. Но я позабочусь о том, чтобы ты каждый день мечтал о смерти, — прошипела она сквозь сжатые зубы. Она отстранилась, направляясь к выходу из лавки. Сердце колотилось так, что казалось — ещё чуть-чуть, и она не выдержит собственного гнева и усталости. Но нельзя было дать себе слабину. Остановившись у порога, Гермиона подняла палочку, сжав её настолько, что побелели костяшки пальцев. Заклинание сорвалось с её губ почти шёпотом, но в тишине Лютого переулка оно прозвучало отчётливо: — Экспекто Патронум. Из острия палочки вырвался ослепительный серебристый свет. Фигура выстроилась за долю секунды — призрачная выдра устремилась прочь, растворяясь в полумраке с лёгким искрящимся шорохом, неся сообщение в Министерство. Свет Патронуса на миг вырвал из темноты контуры лавки: залитый пол, скорченный силуэт Антонина, лежащего в бессилии, и неподвижное тело торговца, обманчиво изуродованное её безумной уловкой. Но уже через секунду тьма вернулась, скрывая следы отчаянной сделки, чья истинная цена ещё не раз потревожит обоих её участников.