21.

Киса медленно шёл к старому ангару, уставившись под ноги и думая только о прошедшем дне. С одной стороны, стоило радоваться: спустя неделю после уборки в доме Гены, он выкинул из головы Вишнёву — выкинул вместе с неудавшимся диалогом о чувствах, вместе с её злым взглядом, адресованным ему одному и вместе с её откровенным игнорированием его существования. Но из всех вещей, которыми он бы хотел занять голову вместо мыслей о своей бывшей девушке, жизнь подбросила самую больную. Весь сегодняшний день он провёл с отцом и матерью — обзорный выход Антона из рехаба, которого Киса неделю ждал и боялся одновременно, остался позади. Ваня до сих пор не мог расслабиться — плечи затекли от напряжения, голова болела от бесконечного анализа любой мелочи, отдавая дискомфортом в глазах, который парень всё пытался проморгать. Он словно весь день ходил по тонкому льду, прислушиваясь к малейшему возможному треску, чтобы под тот не провалиться; и испытывал за это стыд, граничащий с отчаянием. Киса ощущал себя предателем — будто держит за спиной нож, хоть отец перед ним беззащитен и с поднятыми руками. В каждом жесте Антона, в каждом его слове, да даже в паузах между этими словами Ваня искал подвох — намёк, что человек рядом не более чем временная версия. Что во время обзорного выхода из клиники он ведёт себя притворно нормально, даже примерно — а стоит выйти из неё окончательно, под мотивирующие речи врачей о побеждённой зависимости, сорвётся почти сразу. И за эти мысли Киса себя ненавидел. Ощущал себя самым огромным лицемером на свете — потому что в целом допускал, что можно завязать окончательно; но только не в отношении отца. Ваня столько раз обещал себе больше не доверять кому бы то ни было, больше не позволять другим людям в долгосрочной перспективе влиять на его чувства и состояние — и сейчас помимо чёртовой Вишнёвой, засевшей глубоко в груди в голове одновременно, полагался на ничем не подкреплённые слова человека, которого едва знал. Плевать Ваня хотел на родственные связи — семья для него была понятием скорее эфемерным, чем-то, что есть у других. И к наличию её сейчас нужно было привыкать — только делать это было пиздецки страшно. В голове всплыли воспоминания, которые Киса так старательно в себе выжигал — как в прошлом году он часами сидел у Лики в комнате, позволяя ей гладить его по плечам, перебирать пряди волос и ногтями легонько водить по шее и ключицам, вырисовывая известные только ей узоры, пока из динамиков ноутбука тихо играла спокойная музыка. Разговаривать у Кислова тогда особо желания не было — а сил не было тем более. Но Вишнёвой Ваня всё равно рассказывал, что творится в его голове после того, как очередной торчок, покупавший у Зуева наркоту, оказался его отцом. Отцом, которого он так ждал всё детство и, самое обидное, даже всю юность — а появился он как раз в тот момент, когда Ваня ждать перестал. Вишня тогда процитировала какого-то то ли музыканта, то ли классика, утверждавшего, что всё как раз и случается, когда прекращаешь об этом думать; сейчас Кисе выть хотелось оттого, что он о Вишнёвой последний дни и не думал — только вот воспоминания опять накрыли, а она сама так и не случилась. Ни в одном ебучем сообщении, ни в звонке, ни хоть в каком-то ощутимом напоминании о себе. На базе горел свет — внутри явно был Зуев, а может уже и Меленин. Но заходить прямо сейчас не хотелось, и он остановился у качели из шин, падая на ту. Достал сигареты и закурил, смотря на небо, где уже появлялись звёзды, хотя на западе горизонт всё ещё кровоточил последними отблесками заката. Киса вытащил телефон, бессмысленно смахивая уведомления — потому что того, что он бы так хотел увидеть, здесь быть всё равно не могло. Вишнёва даже в их общей беседе появлялась изредка, а если и появлялась, то не отвечала именно на сообщения Кисы. И он понимал, почему. Вишнёва как никто другой знает, как Киса ненавидит молчание. Ненавидит, когда она или мать обижаются на него и вместо того, чтобы высказать прямо, что он сделал не так и в чём виноват, включают режим тотального игнорирования и делают вид, что Кисы не существует. Сейчас он жалел, что однажды рассказал Лике о том, как любой скандал для него перенести в разы легче, чем тишину — потому что в скандале он хотя бы чувствует себя живым и осязаемым. В тишине он терялся, снова ощущая себя беспомощным ребёнком — и со стороны Вишнёвой было подло вести себя так, ковыряя своими длинными ногтями его детские психотравмы. Но в голову упорно лезли мысли о том, что довёл её до этого он сам, осознанно и размеренно — каждым колким словом, каждой грубой интонацией и каждой стремящейся задеть цитатой. Получался чёртов замкнутый круг, где он пытается вывести её хоть на одну эмоцию, а она закрывается в себе всё сильнее и ситуацию только ухудшает. Киса практически мечтал, чтобы она сорвалась и наорала на него — пусть хоть снова пощёчину влепит, только покажет, что она его замечает и видит. Что он для неё ещё существует. Кисе хотелось бы знать, чего она добивается — ждёт, пока он окончательно сойдёт с ума, пытаясь убрать это отвратительное чувство, будто его стёрли как каракулю в тетради ластиком; или же просто сжигает все мосты, оставляя Кису на другом берегу. Смотря на то, как тлеет сигарета, он склоняется ко второму варианту. На экране телефона высветилось новое сообщение из телеграма, и сердце предательски пропустило удар, пока он снимал блокировку, чтобы увидеть отправителя. Там стояло не «Вишня», и интерес пропал моментально — но больше противно стало от содержания сообщения с предложением посмотреть фильм дома у очередной девчонки, лица которой он даже не помнит. Симпатичная, конечно, раз он занёс её в список контактов, но все флиртующие с барменом посетительницы бара давно слились в одно размытое пятно. Киса усмехнулся сам себе, вспомнив фотороботы на стене в участке, куда его сто раз таскал Хенкин-старший. У него в голове засело только одно лицо, которое он бы мог описать по памяти. Оставив сообщение непрочитанным, Киса поднялся и пошёл к ангару, чувствуя полную уверенность, что апатию ко всем своим типичным развлечениям он сегодня уже не победит. Из всех возможных вариантов квартир рук, в которых он бы мог сейчас оказаться, действительно находиться хотелось только в одних, всегда обнимающих его так крепко и нежно одновременно, что внутри него будто что-то вставало на место. Хотелось уткнуться лицом в её шею, вдыхать свежий запах её духов, и впервые за последний год поговорить с кем-то откровенно, не боясь показаться слабым — озвучить всё то, что копилось внутри, как ядерные отходы на дне моря. И когда она абсолютно точно найдёт нужные слова и успокоит рвущую голову паранойю, сказать самое главное: что он любит её и не переставал любить. Просто оказался самым трусливым мудаком из всех ему известных, не способным осознать это сразу. Слишком боящимся признать, что без неё жизнь, особой любви к которой он никогда не испытывал, стала пустой настолько, что выворачивает. Ваня бы никогда не подумал, что поймёт смысл романа «Евгений Онегин», который так любила Вишнёва, что прожужжала ему с ним все уши, когда прочла на летних каникулах перед одиннадцатым классом. Ваня никогда бы не подумал, что будет пропускать песни в плейлисте потому, что они напоминают об определённой девушке, а не собирательном образе его многочисленных симпатий. Ваня бы никогда не подумал, что в несчастные девятнадцать лет свет клином сойдётся на имени из восьми букв, четыре из которых его обладательница терпеть не может и всегда выкидывает. Гена дёрнулся от скрипнувшей двери, но обернулся не сразу — Киса, войдя, лениво уставился на спину друга, но тут же сжал руки в кулаки, чувствуя, как напряжение, что не покидало его весь день, возвращается с удвоенной силой: — Ты чё делаешь? — негромко спросил он, прочищая горло. Собственный голос звучал слишком хриплым, царапающим горло. Зуев на секунду замер, а после смял в руке маленький зип-пакетик — другой и не заметил бы, а Кисе упаковка была знакома слишком хорошо. — А то ты не знаешь, Кисуля, — шмыгнул носом напоследок Зуев и развернулся. — Жизненно необходимая процедура. — О, здаров, Кис, — Ваня даже вздрогнул от неожиданности — настолько тихо и невзрачно сидел в углу Меленин, внезапно подавший голос. — А чё ты делал? — переключаясь на Зуева, нахмурился Егор. — Сука, Мел, он у тебя под носом мефедрон долбит, а ты сидишь как под колпаком, — разведя руками, воскликнул Киса, не сдержав эмоции и наконец проходя с порога внутрь здания. — Ну а ты ещё громче объяви, чтобы все мусора в радиусе километра слетелись на общий сбор, — зло ответил Зуев, нервно меря шагами комнату и на Кислова не смотря. Ваня осознал сказанное и уставился на Егора — но факт о друге того не удивил. Мел только сильнее насупился, как всегда настороженно следя за обоими друзьями — и о новых масштабах зависимости Зуева явно уже был в курсе. — А ты не делай из базы наркопритон, я и орать не буду, — в тон ему ответил Киса, видя, как агрессивно сверкнули глаза Гены. Киса знал это чувство, когда после употребления в голове будто выключатель щёлкает — и всё то, что пряталось внутри, выливается наружу. В случае вечно спокойного и весёлого Зуева это было откровенное раздражение и нервозность, заставляющая дрожать его пальцы — и в подтверждение тому он сжал руки в кулаки. — Я тебе ещё в прошлый раз сказал — это нихуя не подходящее место, — продолжил Киса. — Ох, какие мы важные, — притворно сладко протянул Гена. — Если ты завязал до поры до времени, то, может, меня вообще отсюда вышвырнешь? — речь он уже не контролировал — и вряд ли бы позволил себе бить в самое больное место в трезвом состоянии. Притом даже, что сам Кислов этим и занимался. — Щас у Вишнёва окончательно шарики за ролики заедут оттого, что его больная жена лишает потрахушек с любовницей, и он начнёт хуярить на новую звёздочку, — уже через зубы бросил Киса, пытаясь донести до Гены, по его логике, толику здравого смысла. — Да? А может ты за Вишнёву переживаешь? — выделив голосом окончание фамилии, хмыкнул он. — Надеешься, что как-нибудь на базе подловишь романтик обстановочку, как раньше, и Ликусик в порыве ностальгии тебе даст — а тут завалюсь я с передозом? — Зуев даже под наркотой видел, как заходили желваки Кислова и как тот уже сделал шаг в его сторону. — Так, рты закрыли, оба, — подскочил Меленин, вставая ровно посередине расстояния между парнями. — Щас мысль закончу и закрою, — с интонацией уже абсолютно мирной кивнул Зуев, стоя позади Меленина. — Ты, Кис, не строй из себя самого умного. Всем понятно, что у тебя жопа подгорает, потому что хочется, во-первых, закинуться, а во-вторых — вернуть Вишню. — А ты, Гендосина, тоже хуйня психолог, — кинув презрительный взгляд на готового разнимать друзей Мела, лениво протянул Киса, снова уставившись на Зуева. — Пункты надо местами поменять. — От перестановки слагаемых сумма не меняется, Кислый. Математика, первый класс, — Гена рухнул на диван, расслабившись окончательно. У Кисы руки чесались съездить ему по морде — и заодно показать, что охрану в лице Меленина он выбрал сомнительную. — А тебе вот эти слагаемые как всрались вообще? Или, может, ты на те же надежды ночами дрочишь? — взъелся Киса, и как бы ни старался говорить холодно и не показывать, насколько его захлёстывает ревность, голос хрипел от ярости. — Я наркоман, а не педофил, Кисуля, не нужна мне в этом смысле Вишня, — улыбнулся Гена, и Егор шикнул уже и на него — потому что перегибали, впервые на его памяти, оба, а не один Кислов. Меленин понимал, что вызвано такое поведение друга только что принятыми веществами — ещё и даже не заметил, как Зуев при нём достал наркоту, и в конфликте друзей ощущал и долю своей вины; но больше боялся, что Кислов не сделает скидку на нетрезвое состояние. Киса каждый раз, когда речь заходила о Лике, был как оголённый провод — а Гена то ли правда ничего не соображал, то ли поверил в себя. Но Зуев заговорил снова, на предостережения Мела не обратив никакого внимания: — Вот я тебя год не видел, Кис, а ты нихера не повзрослел. Так и бычишь, если чё-то не по-твоему — щас вон тоже по морде видно, что мне всечь хочешь, — Гена вытащил сигарету и поджёг — не с первого раза из-за дрожи в руках. — Только я уже давно к твоим выходкам привык, Егорка вон привык тоже. А с дамами так нельзя — Вишня не привыкнет. И ты щас или маршируешь к ней и вырыгиваешь монолог о чувствах, или продолжаешь ходить, как говна в рот набрал, но тогда и не срываешься на ней по всякой мелочи. — Ты батю тут не врубай, я с биологическим весь день сегодня, сука, провёл! — сплюнув на пол, почти рявкнул Кислов, но внутри липким комом засело осознание: старший был прав. В каждом чёртовом слове, и Кисе то, что его словно котёнка тычут мордой в дерьмо, не нравилось абсолютно. — Ага, только ты гулял по набережной и кукурузу жрал, а Вишня с больной матерью сидит теперь двадцать пять на восемь! Ты понимаешь вообще, чё такое умирающий родственник? Девчонка и так из кожи вон лезет, чтоб не чокнуться, и ни на ком из нас свою злость не вымещает! Кису втаптывали в грязь всё больше и больше, но заставить Гену заткнуться больше не хотелось. Потому что то, что он и сам осознавал в глубине души, давно пора было озвучить. Вылить вот так, как ведро ледяной воды, и оставить обсыхать и трястись от холода. Но трясло сейчас Ваню всё равно только от злости. Злости и ревности. — А ты хули завёлся-то? Это она с вами на короткой ноге, а со мной вообще не взаимодействует. Надежды провести вечер в компании друзей и отвлечься от гнетущих мыслей таяли, как снег по весне. — Кис, стоп, всё. Гена прав, — хмуро перебил Егор. — Все уже устали от ваших кошек-мышек. Или общайтесь как друзья, или поговорите и решите всё, как нормальные люди. Очевидно же, что у вас обоих чувства остались. — Блять, без сопливых гололёд! — рявкнул он, пройдя к боксёрской груше и нанося несколько ударов. Гена с Егором переглянулись, но промолчали. Когда через несколько минут тишины Зуев предложил всем самокрутку, Киса распсиховался ещё сильнее, возвращаясь к груше несмотря на уже покрасневшие костяшки пальцев. Гена только махнул рукой, как бы без слов прося Егора не обращать внимания и дать тому остыть — и удивлённо вскинул брови, когда Меленин взял косяк, тут же затянувшись. — Я так-то для приличия спрашивал, — хмыкнул он, начиная скручивать вторую самокрутку уже для себя. — Случилось чё-то, или это ты за отношения Иванушки переживаешь больше, чем за свои? После этой фразы удар по груше был настолько сильным, что с потолка посыпалась штукатурка, и Гена закатил глаза от слишком громкого звука, резанувшего по слуху — а чувства после дозы и так были слишком обострены: — Смотри не пукни, Кис, — не зацикливаясь на трёхэтажных матах, посыпавшихся в ответ, Зуев перевёл взгляд обратно на Меленина: — За этих двоих я переживаю, но и за свои отношения, если это можно так назвать, тоже, — тоска в его голосе была настолько явной, что Киса прекратил избиение на заднем фоне и молча пытался отдышаться. — Чё опять Анжелка выкинула? — участливо спросил Гена, поджигая косяк. — Мы переспали, — Егор сказал это так буднично, будто не дожидался этого момента всю осознанную жизнь — и Киса, и Гендос осознали, что это событие и без того напряжённые отношения сделало только хуже, ещё до следующих слов: — А потом она сказала, что это ничего не значит. — Так ты же, когда мы тут все бухали, нам почти клялся, что с Анжелкой завязываешь, что надо двигаться дальше — а теперь вот те на, — развёл руками Зуев. — Как ты заебал сегодня душнилу врубать! — запустив пальцы в волосы, прошипел Киса, подходя к дивану и падая на тот. — Если такой правильный, чё ж ты тогда член совал в тёлку, которую видишь впервые в жизни, ещё и товар ей чуть ли не на блюдечке с золотой каёмочкой подсунул? Или ты отбивался, как мог, но она тебя взяла силой? — парировал он, и Гена, соображавший замедленно, сейчас молчал. Кислов продолжил: — Просто от секса с красивой тёлкой никто не откажется, если не импотент и не пидор, а от секса с любимым человеком, блять, типа как два пальца обоссать? — Спасибо за понимание, Кис, — промямлил Меленин, снова затягиваясь. Откуда Кислов понимает и про «просто красивых тёлок», и про любимого человека, всем присутствующим было ясно. — Пожалуйста, ёпта, — шмыгнув носом, отозвался тот, и все ненадолго замолчали, пока Киса снова не заговорил: — Но так-то крокодил прав. Я в тебя особо и не верил канеш, но ты бы реально завязывал со своей Бабич. Её новые ёбыри остались в Москве, вот ей и скучно… — Да знаю я, блин, что я для неё просто развлечение на лето, — перебил Егор и добавил обречённо: — Хоть с сексом, хоть без. Но не могу я взять и сказать ей типа всё, конец. Не потому даже, что люблю её до безумия, хотя и это тоже. А потому что кому я ещё нужен кроме вас? — Признание в любви я между строк уловил, а вот логику — не очень, — выдохнув дым, медленно произнёс Гена, и Киса хмыкнул, соглашаясь: — Ага, мне тоже интересно, каких это таких «нас». Кислову нравилось, что диалог ушёл от него и Лики, потому что мусолить тему необходимости поговорить с ней дальше не собирался. Будто бы он без этих советов не пытался. Но назвать только эту причину было бы эгоистично — на Меленина Ване было далеко не плевать. И на то, что у его тараканов в голове обострение, хоть для осеннего ещё и совсем рано — тоже. По правде говоря, почти те же чувства он испытывал сейчас и к Зуеву, несмотря на их перепалку; да и объективно моменты, как сегодня, когда они так сильно цеплялись друг к другу, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ваня бы не признался вслух, но находиться сейчас с самыми близкими людьми в этом ангаре был рад — и эту их честность по отношению друг к другу ценил больше всего в своей жизни. От этих мыслей в голове он отмахивался, убеждая себя, что просто надышался сладковатым дымом, вот всё и кажется куда глубже, чем есть на самом деле. А вот от мыслей, что он рад, но не счастлив, отмахнуться не мог — и для счастья не хватало Вишнёвой, которая бы сейчас сидела рядом, подогнув под себя ноги и устроив голову на Кисином плече. — Таких, кто меня с детства знает. Кто не слушает меня просто из вежливости, думая типа «как же достал, когда уже заткнётся», и кто не скажет «ты хороший, но слишком сложный». Не могу я слушать уже, что я не такой — странный, неудобный. Егор смотрел исключительно в пол, и Киса не сразу нашёл, что ответить. Цитаты в свой адрес он обычно слышал другие — без слова «хороший» как минимум. Но чувства Меленин словно из него самого вытащил и описал — красиво и по-умному, как умел. — Это, короче, как я и сказал — мы все друг к другу привыкли и уже знаем, у кого как фляга свистит, — сделал вывод Гендос. — Но это не повод больше новых людей в свою жизнь не впускать. — Повод, если вокруг все пидорасы и хуесосы, — авторитетно заявил Киса. — Тупые долбоёбы. Меленин не смог сдержать улыбки, но та быстро померкла после следующих слов кудрявого: — Но, Меланхолик, важное уточнение — если те, кто в твоей уже есть, тоже пидорасы и хуесосы, то не надо жопу рвать и держаться за них. Тогда надо искать новых — может будет лучше. Но к нам с Гендосиной это не относится, если чё, нас оставь. — Ебать ты философ, — протянул Зуев. — Хорошо сказал, прям как тост. Но пить у нас нечего, могу только дать затянуться. — Иди нахуй, косячный, — поморщился Киса, оттолкнув от себя его руку. Не хватало ещё к самобичеваниям из-за Вишнёвой добавить самобичевания по поводу того, какой он бесхребетный мудак, что снова сорвался. — Это проверка была, Кисуль. Я бы тебе и не дал, но ты молодец, прошёл, — хлопнув друга по плечу, похвалил Гена, на что тут же услышал «дрессировщик ёбаный». Дальше Гена шикнул от прилетевшего в плечо удара — шуточного, конечно, но закрывать глаза на насилие со стороны Кислова он намерен не был. Зуев кинул недокуренную самокрутку на стол и поймал Кису, взъерошивая ему волосы и не отпуская из захвата, говоря что-то про воспитательные методы под громкий смех Меленина, наблюдавшего за ними.