Ее (его) дом

      Тереза ходит по дому тихо, — крадучись. И только по коридорам, застеленным ворсистыми коврами.       Под такими не видно покрывающие пол царапины. Неглубокие, неровные. Оставленные как будто бы ногтями. Если бы кто-то решил вдруг царапать досчатый пол.       Тереза заходит только в комнаты без дверей — на носочках, крадучись. И каждый раз — сначала осторожно заглядывая внутрь.       Ведь если нет двери, то и скрипеть нечему. А масло, которым Тереза раньше смазывала металлические детали давно закончилось.       Она ходит по дому босиком, крадучись. Даже зимой, когда ступни будто бы примерзают к полу от холода.       Тереза предпочитает холодную плитку теплому дереву и чуть липкому линолеуму. Но даже по ней ходит осторожно, крадучись. К черту тепло, если прикосновение к нему может издать звук. Уж лучше замерзать, чем услышать, как наверху, где-то под самой крышей ее старого дома, скрипнет дверь.       Или с тихим треском прогнутся дощечки ступеней на главной лестнице.       Это она, Тереза, ходит по своему дому крадучись, прячется в тени, торопливо прижимаясь к стене и замирая на месте, каждый раз, когда ей слышится хоть какой-то звук. Это она, Тереза, старается не будить спящее Лихо.       И это она, Тереза, знает, что Лихо — никогда не спит. И что оно — он — никогда не заботится о том, слышно его или нет.       Оно — он — никогда не ходит по ее — своему — дому крадучись.

***

      — Почему ты так на меня смотришь?       Тереза сильнее вжимается спиной в стену, задерживает дыхание сразу же после выдоха — вдруг это поможет стать меньше? Стать не такой заметной?       Скрипит старая — исполосованная чьими-то ногтями — половица. В пяти шагах от Терезы.       — Почему ты так на меня смотришь?       Тереза дышит медленно и неглубоко. Тереза дышит так осторожно, как будто бы проснувшееся — никогда не спящее — Лихо еще может просто уйти дальше по коридору.       Как будто оно — он — еще может не заметить ее: вытянувшуюся вдоль стены, босую. Испуганную.       Напуганную до смерти.       — Почему ты молчишь?       Тереза кусает губы. Мнет край растянутой майки худыми — тощими — пальцами. Сильнее вжимается в стену.       Снова скрипит старая, исполосованная чьими-то ногтями половица. Уже ближе.       — Ты не рада меня видеть?       Лихо смотрит на нее, склонив голову к плечу. Смотрит с любопытством — с тем интересом, который Тереза никогда не хотела увидеть. Тем более в его глазах.       — Обними меня.       В голосе Лиха слышится мольба. Не наигранная, не притворная — самая настоящая. Наивно-детская.       Старая, исполосованная чьими-то ногтями половица скрипит совсем рядом с Терезой. Лихо так и стоит в пяти шагах от нее.       — Обними меня, мамочка.       Тереза всхлипывает — непозволительно, непростительно громко.       Тереза знает, — видела, — что бывало с теми, кто соглашался обнять Лихо. И еще — что бывало с теми, кто ему отказывал.       Первые умирали быстрее.       Вторые — кричали громче.       Тереза закрывает глаза. Опускается на колени.       — Иди ко мне, милый.       Старые, исполосованные чьими-то ногтями половицы скрипят по всему дому.