Россыпь зёрен

      Руки так дрожат, что рис просачивается сквозь пальцы. Зерно весело стучит по мощеной дорожке, подобно капели, и Даниэль до скрипа сжимает зубы, убеждая себя в том, что причина его дрожи — не страх, а гнев. Или же хотя бы холод.       Клыкастая тварь насмешливо выгибает бровь, отстраняя от себя очередную одурманенную дурочку, за милую душу ставшую едой. И, к негодованию Даниэля, отстраняет мягко, бережно и с ласковой улыбкой. Которая, впрочем, быстро превращается в оскал.       — Рис? Серьезно? Я не брошусь его считать, потому что и отсюда вижу, что зерен упало шестьдесят шесть ровно. Да и зачем он мне? — Эмиль демонстративно целует женское запястье. — Едой не обделен.       Даниэль едва сдерживает рык. Он бездумно швыряет оставшийся рис в вампира — зерна не долетают — и в злостном отчаянии хватается за меч.       Эмиль безнадежно вздыхает, качая головой, и усаживает разомлевшую девушку в карету — одинокий экипаж во мраке ночной улицы.       — И сколько же фамильного серебра ради меня ты переплавил? — Лезвие сияет, отражая растущую луну, а вампир даже не щурится. — Прежде чем жертвовать наследством или баснословными деньгами, хоть спросил бы у меня, так ли страшно нам серебро. А то вдруг — как зерна?       Эмиль делает бесшумный шаг навстречу. Даниэль хмурится, пытаясь крепче сжать рукоять меча, но тело не слушается — вампирий взгляд словно пригвоздил его к месту оковами из того железа, что течет по венам. В хищных глазах, плен которых не дает свободы, сгущаются кровавые тучи, и свет луны перед ними меркнет.       — Не смеши, юный мой охотник Даниэль. — Голос Эмиля глух, как шипение змеи, и настолько же проникновенен. — Мечи и колья смертельны для людей, почему же каждого не кличете вампиром? Странно, что никто из твоих учителей не развенчал эти глупые поверья. А чеснок не прячешь по карманам, часом?       Эмиль, приблизившись к охотнику вплотную, шумно втягивает носом воздух. Оцепеневший Даниэль не успевает испугаться, когда длинные пальцы касаются его лица, но удивляется тому, что руки вампира кажутся теплее собственного живого тела.       — Достаточно, Даниэль. Хватит. — Заостренные ногти очерчивают свежую царапину на скуле, и чудным образом унимается дрожь. — В нашем сражении победителя не будет. — Эмиль подносит пальцы к губам и слизывает кровь охотника, просочившуюся из царапины. Если бы не сковывающие чары, Даниэль сам подставил бы шею под укус — и эта пагубная мысль ему ничуть не противна. Скорее заманчива. — Знаешь, ты не такой, как твои сородичи. Ты иной. Отлит из другого сплава, как твой меч. И я не хочу с тобой сражаться. Но если так жаждешь моей крови, приходи в полнолуние в мой замок. Там все и решим. Только приходи один — со мной тоже никого не будет.       Эмиль отступает. Туман, бушевавший в его глазах, окутывает карету и уносит ее прочь, заняв места лошадей и кучера. Улица в одночасье пустеет, и никто бы не смог подтвердить, что недавно ее занимал вампир, — кроме рассыпанного по брусчатке риса.       Даниэль наконец отмирает, и меч со звоном падает в россыпь зерен. ***       Старый мастер поговаривал, что вампиры растворяются в тумане и принимают облик летучих мышей. Поговаривал, что клыки вампиров источают яд, обращающий жертв в таких же монстров. Говорил, что вампиры страшатся серебра и солнца, но Даниэль больше не верит его рассказам — ведь о том, что вампирам подвластен разум человека, он не слышал никогда. Не слышал ни о чарах, ни благоговении, которое пробуждает проницательный кровожадный взгляд.       А еще он не слыхал о том, чтобы вампиры сами звали охотников в свою обитель — возможно оттого, что никто из приглашенных попросту не возвращался. Узнай учитель, что Даниэля пригласил опаснейший в округе монстр — костьми бы лег, но не пустил. Но сейчас от старика и так остались только кости, потому Даниэль сам стережет округу, как и выбирает путь.       Так он и очутился на глухой лесной тропе, ведущей к замку.       Чаща кишит тенями, несмотря на яркую луну, и давно заросшая трава различается с трудом. Но и это Даниэлю в помощь: Мертвый лес, окружающий обитель кровопийцы, свободен от разбойников и хищников. Никто не приживался здесь, кроме деревьев; звери стороной обходили эти земли, потому и люд боялся, веря, что лес заколдован.       Даниэль неподвластен и этому страху; даже если лес заколдован, вряд ли он тронет того, кто приглашен вампиром. Охотник ступает уверенно и твердо — так, будто знаком с каждым кустом, и всевозможное орудие, призванное помочь сразить Эмиля, почти невесомо.       Замок, зловещее пятно на серебристом горизонте, кажется столь же неподвижным, как этот горизонт, но нарастающее пение реки убеждает Даниэля, что он выбрал верную дорогу. Сама природа взрастила вокруг замка древесные ворота и выкопала ров — неужели вампира она любит больше, чем людей?       С этой злостной мыслью Даниэль ускоряет шаг — и едва не проваливается в пропасть, на дне которой бурлит река, искрящаяся в лунном свете. Чудом устояв на глинистом склоне, юноша чертыхается; подобный ров не чета рукотворным. Его не переплыть и не перепрыгнуть — значит, вампир должен был оставить мост, раз уж позвал в гости.       Замок, еще недавно казавшийся недосягаемой точкой, вырастает совсем рядом, на другом берегу, прикрытый терновником и редким кустом. Даниэль, озиравшийся в поисках переправы, в неверии трет глаза, но обитель вампира не отдаляется. Внезапно перед ногами возникает мост, которого прежде не было, и Даниэль отшатывается.       «Чертовщина».       Он перестает понимать, зачем сюда пришел. Зачем принял приглашение вампира? Неужели поверил, что чудовище будет честно биться на своей земле, которая питает его чарами? А если стремление Даниэля к замку — такие же чары?       Потную кожу щекочет ночным холодком. Даниэль разворачивается, гонимый желанием убежать…       И едва не проваливается в пропасть.       Река — позади. Мост разрушен. А впереди — темное вампирье логово. Клетка для людей… и единственное их спасение, когда сама земля грозит утопить в огненной лаве, притворяющейся рекой.       Бросив всю ношу, кроме серебряного меча, Даниэль сломя голову мчится к замку. Но не к убежищу. И не к клетке. А к последнему пристанищу Эмиля.       Вампир не встречает гостя — ворота распахнуты настежь. Даниэль беспрепятственно их минует и врывается в замок, и лабиринты из коридоров и залов ему не помеха.       Убьешь вампира — избавишься от чар и очистишь скверну, поразившую глубокие недра. Убьешь вампира — умоешься его кровью в отместку за ту, которую поглотил он.       Даниэль уверенно шагает по проходам замка, не теряясь и не плутая. Он будто бы знает, что ожидает за каждой дверью, но вампир не ожидает ни за одной из них. Где же прячется этот монстр?       Остается последняя дверь.       Выставив перед собой меч, охотник без раздумий врывается внутрь, но снова не обнаруживает Эмиля. Или же попросту его не замечает в этом огромном зале, углы которого беспросветно темны.       Углы темны — а сам зал ярко освещен луной сквозь неприкрытые окна, но полы голы, и потому вниманием Даниэля овладевают стены. Они увешаны картинами. Портретами людей с тонкими чертами лица и слегка заостренными клыками, венчающими каждую улыбку. Портретами нелюдей.       «Вот и вся семейка в сборе», — сплевывает Даниэль, рассматривая тех, кто некогда обитал в замке. В некоторых вампирах он признает тех, кого сразили старшие охотники, и от этой мысли в его груди разливается тепло; даже жажда крови зудит все меньше, порабощенная гордостью за человеческий род.       Но вскоре грудь сковывает холодом. Даниэль сталкивается с Эмилем; на картине нынешний хозяин замка окружен сородичами — наверняка семьей. И среди счастливых лиц чудовищ Даниэль узнает свое.       Он долго вглядывается в двойника, но чем дольше, тем меньше сомневается в том, что нашел себя. Разум затмевают непринятие и ярость, и Даниэль замахивается дрожащим мечом на портрет, но острие застывает прямо перед собственным незнакомым лицом; на запястье крепко сомкнулись чужие пальцы.       — Ты на все здесь имеешь право, Даниэль, — шепчет Эмиль на ухо. — На все, но не на это. Не оскверняй наш памятный зал. Не тревожь духов предков, а то навлечешь на себя их гнев.       Меч со звоном падает на гладкий пол.       Хватка Эмиля слабеет. Чуть улыбнувшись, он осторожно притягивает Даниэля ближе, одаривая его запахом свежевыпитой крови, и губы юноши медленно растягиваются в ответной улыбке.       — Вот мы и встретились, брат.       Луна начинает стареть, и ее свет гаснет.