Часть 1

Сегодня я узнал, что мой единственный друг умер от чумы. Я смотрел на пальцы его ног, выглядывающих из-под белой простыни, которой было накрыто тело. Гнилая плоть, словно закопченная на углях и разорванная дикими гиенами. Из-под почерневших кривых ногтей все ещё сочился гной. Медсестра печатала что-то на компьютере и не отвлекалась на суету вокруг. Другие медсестры, молодые девушки в наглаженных белых халатах и накрахмаленных шапочках шныряли по коридору туда-сюда с подносами в руках. Никто не обращал внимания на трупы, лежащие на каталках вдоль стены. С совершенно непроницаемыми и безразличными лицами девушки носили окровавленные марли и инструменты из палат в операционные, документы из процедурных в кабинеты врачей. Почему такие красивые девушки работают в таком грязном и отвратительном месте? Я опустил глаза в пол и увидел свои пыльные армейские сапоги на перебитом, как после бомбежки, кафеле. Краем глаза я заметил, как возле моих сапог нарисовались две пары белых больничных тапочек. - Громов? - спросила одна из медсестёр, очень низкого роста брюнетка с двумя длинными, как у школьницы, косичками и большими карими глазами. - Да, это я. Другая медсестра, полная голубоглазая блондинка, явно старше первой лет на десять молча протянула мне какие-то бумаги. - Это что? - спросил я, разглядывая непонятный почерк врача в документах. - Результаты вашего обследования. - властным и грубым голосом ответила блондинка. - Но я приходил не на обследование, а на опознание. - В прошлом месяце вы приходили на обследование, но результаты задержались, к сожалению, - попыталась объяснить мне медсестра с косичками. - Все с ума сходят из-за этой чумы! Мы тоже заняты, ни одного выходного, ни одной свободной минуты! Так что не мешай нам здесь, забирай результаты и дуй домой. - наорала на меня старшая медсестра и ушла по неотложным делам, прихватив с собой младшую. Я ушёл вглубь коридора и сел на кушетку. Как не старался, я не мог толком разобрать, что же написано в результатах моего обследования, которое я совершенно случайно прошёл за компанию с коллегами по лаборатории. Но, то что было написано в графе «диагноз» по сравнению со всем остальным было выведено очень отчетливыми печатными буквами. Рак желудка. Рак желудка? На ржавых трубах с облупившейся белой краской сушились мокрые половые тряпки, а на стене красовалась пожелтевшая, с брызгами засохшей крови стенгазета «Как защитить себя от чумы». А как защитить себя от рака? Никогда не предполагал, что со мной может произойти нечто подобное. Рак желудка. Какой бессмысленный бред. Мне тридцать семь лет, пятнадцать из них я проработал в химической лаборатории при пищевом комбинате. Не сказать, что я отдал профессии всю жизнь, но кроме неё у меня ничего не осталось. Я никогда никого по-настоящему не любил, ни разу не был женат, у меня нет детей, мои родители скончались в доме престарелых несколько лет назад, мой старший брат в детстве упал с качелей и насмерть разбил себе череп, а единственного друга я только что опознавал в изъявленном бубонами бездыханном теле. У меня нет никого и ничего. Я зря прожил эту жизнь. Нет, я даже и не жил никогда. Только что я понял это. Я работал, ел, спал, ходил в туалет по расписанию, иногда дрочил и пил спиртное, но на этом мое автоматизированное и бесполезное существование в этом мире заканчивалось. Мне стало тошно до отупения, я чувствовал, как разлагаюсь изнутри и готов был заплакать. Нет, я готов был кричать. Кричать о том, как я не хочу умирать. Я не мог встать с места, в ногах не было сил. Чувство, как будто из меня медленно выкачивают кровь, конечности холодеют, не хватает воздуха. В больнице воняло гнилым мясом, хлоркой и лекарствами, похоже на спертый запах тухлятины и пота в доме, где живут одни старики. Я задыхался и из-за рези в глазах не мог разглядеть текст ни в своих документах, ни в стенгазете «Как защитить себя от чумы». Я скомкал мерзкой клочок бумаги с диагнозом и со злостью сжал в кулаке. Рак желудка? Уроды. Не могли сказать об этом раньше? Но какой в этом смысл? Все равно я умру. Все мы умрем. В момент смирения с неизбежной участью, я услышал женский вопль, настолько громкий, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. - Женя! - истошно верещала беременная девушка, падая на колени возле каталки с телом моего друга. Увидев эту сцену, я без раздумий выбросил злосчастную бумажку на пол и побежал к плачущей девушке. - Аня! Аня, давай выйдем. - сказал я, садясь на корточки рядом с женой моего друга. Но она не слушала меня и продолжала реветь, обтирая голыми коленями грязный больничный пол. Видно, что Аня прибежала прямо из дома, растрепанные русые волосы она обычно собирала в аккуратный пучок, а на легком ситцевом платье виднелись жирные масляные пятна. В этом платье она готовила еду. - Аня, давай выйдем. Не сиди на полу. Я взял ее за руку и помог подняться на ноги. - Женя! - снова завизжала всегда спокойная и тихая Аня. Я чувствовал, как тряслись ее вспотевшие руки. - Я не верю! Этого не может быть! Где вы прячете моего мужа? Где? Разве это он? Аня попыталась рванутся в сторону трупа, но я ее удержал. Ей нельзя этого видеть. Ни за что. - Эй ты, Громов или как там тебя! Забирай беременную бабу и проваливайте отсюда! Не хватало ещё, чтоб она сейчас тут разродилась! - заорала полная медсестра, которая вручила мне результаты анализов. Ее коллега со школьными косичками в это время подбежала к Ане и тихо что-то нашептывала, стараясь ее успокоить. - А не слишком ли вы грубите? Повышаете голос на беременную женщину, которая потеряла мужа. - ответил я медсестре в ее любимой наглой манере. -Ха! Потеряла мужа! Знаешь сколько людей каждый день от чумы умирает? Ты даже представить себе не можешь. Забирай бабу и проваливайте! Хеда, что ты пристала к ней? Бегом в процедурную! - накричала она сначала на меня, а затем на молодую медсестру. - Я через пять минут вернусь! - жалобно промямлила Хеда и, взяв под руку жену моего друга, помогла мне вывести ее на улицу. - Чтоб через десять секунд вернулась! – грозно завопила старшая медсестра нам вслед. Хеда аккуратно посадила беременную Аню на скамейку и села рядом с ней, взяв за руку. Я остался стоять напротив, разглядывая разбитые оконные стекла больничных палат, наспех заклеенные газетами и изолентой. - Я не верю. Ещё вчера он мне звонил и говорил, что все в порядке. Он же был в командировке все это время. Как это возможно? – всхлипывала Аня. - Это правда. Ваш муж умер в нашей больнице. Он сказал вам, что уехал, чтобы вы не волновались. Он не хотел потерять вас или ребёнка, не хотел вас заразить. - успокаивала ее Хеда. Я увидел в её ещё детских глазах взрослую мудрость. Она пока что не сгорела в пылу утомительной профессии, но уже многому научилась и знала намного больше о жизни и о смерти, чем другие. Хеда гладила по спине жену моего друга, которая плакала у неё на плече. Добрая, красивая, трудолюбивая. Совсем не к месту в этом очаге боли и страданий. Вокруг нас возвышались однотипные кирпичные корпуса больницы в четыре или три этажа, между которыми бегали женщины в белых халатах с тяжелыми ведрами или подносами в руках. В парке за высоким забором на ветках деревьев воробьи дрались с вороной, пока их не спугнула ловкая рыжая белка с пушистым серым хвостом. Аня тихо плакала, а солнце уже собиралось зайти за горизонт и наконец поспать, отдохнуть после тяжелого рабочего дня. В июне дни самые длинные и душные, даже солнце устает светить. После того, как медсестра вернулась в больницу, Аня продолжила неподвижно сидеть на скамейке и смотреть в пустоту. - Ань. - обратился я к ней. До этого дня мы не особо много общались, только здоровались, когда я был дома у друга и обменивались парой коротких дежурных фраз. Она вопросительно посмотрела на меня. - Медсестра сказала тебе, что тело сожгут? - спросил я. Аня кивнула и глубоко вздохнула, погладив большой круглый живот. - Я должна продолжать жить. Хотя бы ради него. - показала она на живот. - Я рад, что ты так думаешь и, что с твоим ребёнком все в порядке. Честно говоря, я хотел извиниться. Прости. - выпалил я все то, что давно вертелось у меня в беспокойных мыслях. - За что тебе извиняться? Не ты же убил моего мужа. - Я не сказал тебе. Думал, что тебе не стоит видеть тело. Да, до сих пор так думаю, но я боялся, что у тебя случится выкидыш или что-то в этом духе. - признался я. Аня слегка улыбнулась. Она успокоилась. - Не знала, что у тебя есть такая сторона. - Если на чистоту, что ты вообще обо мне знала? - И правда. Ничего. Я решил проводить Аню до дома, и она была не против. Вечером одной девушке опасно разгуливать, да ещё и в таком состоянии. Я полностью переключился на переживания об Ане. Как будто моих проблем не существует, как будто я совсем не умираю. Я зациклился на мысли о том, что после смерти мужа она может наложить на себя руки или с ее ребёнком что-то произойдёт. Хотел бы я забрать все негативные эмоции, которые пожирали ее сердце и делали такой несчастной. На самом деле несчастен здесь был только я. У Ани есть ребёнок, у ребёнка есть Аня. У меня нет никого и ничего кроме рака желудка. Вдруг врачи ошиблись? - О чем задумался? Домой не собираешься? - удивлённо глядела на меня Аня, когда я стоял возле ее квартиры. - Да просто, думал, как ты теперь одна будешь жить. Есть кому за тобой присмотреть? - Присмотреть? Я уже не маленькая, зачем за мной присматривать? - Хотя бы на какое-то время. Пока ты не родишь. Семья то у тебя есть? - Была. Мой муж. - Я имею ввиду родители, братья, сестры. Может быть подруги? - Я сирота. Женя не говорил? Не помню, чтобы мы разговаривали о его жене. Мне никогда не было интересно, чем она занимается, и кто она вообще такая. -Точно, вспомнил. - соврал я. - Если хочешь я останусь. Я хотел остаться хоть с кем-нибудь, лишь бы не наедине со своим гниющим от рака телом. Я ненавидел себя за подобное лицемерие и метастазы этой ненависти росли в моей душе быстрее, чем клетки опухоли в желудке. -Спасибо, не надо. - сказала Аня. -Я зайду завтра. -Не надо, я могу позвонить свекрови. Мать моего друга все время приходила к нему домой и готовила. Я и забыл об этом. У Ани есть семья. Только я один. В конце концов только я один. Я попрощался с женой друга и вышел на улицу. Совсем стемнело. Фонари отключали для экономии электроэнергии. Последний раз я видел горящий фонарь ещё в студенческие годы. Тогда только вышла директива об электричестве и дома начали обесточивать после девяти вечера. Я при свечах готовился к экзамену по органической химии на первом курсе. Благо сейчас в домах можно включать свет когда угодно, но из-за бешеных цен на электроэнергию этого все равно никто не делает. Из окон домов на меня смотрела жуткая чернота, а по улице невидимой дымкой стелился страх. Темнота грозилась придушить меня быстрее, чем болезнь. Я превратился в параноика, в сгорбленного старика с навязчивыми идеями. Я брел непонятно куда и непонятно зачем. Раньше я виделся с моим единственным другом Женей примерно раз или два в месяц. Мы выпивали и обсуждали что-то, что я с трудом могу вспомнить. Мне просто нравилось быть в его компании, слушать и смеяться над его шутками или историями. Даже грустные истории Женя рассказывал смешно. Мы познакомились ещё в школе, когда Женя перевёлся в мою школу в выпускном классе, в университетские годы мы потеряли связь, а потом снова встретились, когда я случайно зашёл в магазин, где он был управляющим. Среди посуды и кухонных ножей ходил бородатый коренастый мужчина с планшетом и что-то записывал, внимательно разглядывая товар на полках. Я покупал сервиз, который моя мама планировала подарить своей подруге на день рождения и Женя подошёл ко мне. Он первый узнал меня. Сначала я не горел желанием общаться с кем-то из моих одноклассников, ведь я был изгоем все десять лет в школе. Но Женя не считал меня странным и всегда хотел быть ближе ко мне. Я сам виноват в этом. Я отгораживался от окружающих непробиваемой стеной. Меня боялись и ненавидели. Но Женя был другим. Он был такой один из всех, кого я знал когда-либо. Говорил, что думал, делал, что хотел, одевался, как нравится, плевал на законы, комендантские часы, на мнение родителей, на мнение государства. Он женился против воли отца на девушке, которую выбрал сам. Он был хозяином своей жизни. А что я? Что сделал я? Я вернулся в больницу. В коридоре тускло мерцала одна лампочка, а в регистратуре сидела девочка с косичками – Хеда. Она посмотрела на меня и, достав помятый лист бумаги из тумбочки, вручила его мне. - Вы это ищете? Я снова прочитал лишь то, что мог разобрать. Рак желудка. - Нет, заберите. Это не мое. – вернул я лист медсестре. - Как это не ваше? Громов Иван Яковлевич. Это не вы? - Громов Иван – это я, но вот результаты не мои. Возможно, вы в суматохе с чумой все перепутали и здесь какая-то ошибка. - Но результаты пришли из гистохимической лаборатории, ошибки быть не может. – убеждала меня милая девочка с косичками. - Лаборанты могут ошибаться. Я сам химик-технолог, я знаю, о чем говорю. – все еще упорно отрицал я свой диагноз. - Хорошо, раз вы настаиваете, я отправлю результаты обратно и попрошу все перепроверить, но не надейтесь, что они будут это делать, в лаборатории и без этого работы много. – ответила Хеда и положила помятый документ в папку с другими бумагами. Отрицание. Я нахожусь в стадии упорного отрицания. Внутри меня все кипело и взрывалось пузырями гнева и отторжения. Я остановился возле куска разбитого зеркала, висящего на стене больничного туалета. Это не моя сухая и морщинистая кожа с широкими порами, в которых пыльными комками извивались гнойные шрамы. В мерзком освещении люминесцентной лампы я видел всю паутину переплетений вен и артерий под тонкой бледной кожей на моей шее. Белки впалых глаз заметно пожелтели с прошлого раза, когда я смотрел в зеркало. В прошлом месяце? Когда я приходил домой, то не включал свет, а в лаборатории зеркало было моим врагом. Оно было неправильным и искажало все, хотя подсознательно я и понимал, что виновато совсем не отражение. Я действительно выглядел, как уродливый старый и больной человек. Даже мои от рождения черные волосы начали седеть и выпадать. Я был заперт в своих размышлениях о вечном до такой степени, что совсем не следил за внешностью. Все равно я был никому не нужен. Мое уродство – не причина того, что меня никто не любит, мое уродство – следствие моей неприязни к самому себе. В последние три года я очень тяжело страдал от изжоги и гастрита, но продолжал насиловать организм алкоголем и едой из сплошных химикатов. Я сам придумал синтетические консервы, которые по вкусу совсем не отличить от настоящих. К тому же, они напичканы усилителями вкуса и вызывают сильнейшее привыкание. Я сам создал эту отраву, когда часами сидел в лаборатории наедине с реактивами и формулами. Я открыл людям самый вкусный и приятный способ медленно умереть. В тишине ночных больничных коридоров было слышно только стук капель воды, падающих из заржавевшего крана в раковину и треск люминесцентной лампы, перерастающий в фоновое жужжание. В туалете невыносимо воняло дезинфицирующими средствами, которые, к сожалению, не смогли убить огромных, размером с ладонь, тараканов, бегающих по заплесневевшим стенам. Вместо унитазов в бетонном полу просверлили пару глубоких дыр, как и в любой общественной уборной. Отверстия в полу выглядели так угрожающе, что я бы не решился подойти к ним даже если бы было совсем невтерпеж. Отвратительное место. По коридору мимо открытой двери туалета быстрым шагом прошел охранник, но краем глаза приметив мою тощую скрюченную фигуру, вернулся и посветил внутрь уборной огромным фонарем. Я рефлекторно и совершенно незаметно даже для себя самого втиснулся в проем между дверью и стеной, чтобы скрыться из зоны видимости. Фонарь часто замерцал, как будто батарейки в нем держались на последнем издыхании, и охранник, словно пожалев их за усердную работу, выключил старый аппарат и отправился дальше патрулировать больницу. Я облегченно выдохнул, когда перестал слышать тяжелые шаги, и аккуратно выполз из укрытия. В этот раз я не делал ничего противозаконного, что могло бы разозлить охранника. Я просто пациент, который явился не вовремя. Но сама ситуация заставила меня вспомнить моменты, когда я прятался ночью в закрытом университете, только чтобы не возвращаться в съемную квартиру, у дверей которой меня всегда ждали кредиторы. Отец занимал деньги в подозрительных конторах для оплаты своих бесконечных карточных долгов. До выпуска оставался всего год, я устроился подсобным рабочим на завод ядохимикатов и отдавал всю зарплату кредиторам, но долг почему-то рос, а не уменьшался. Тогда я был совсем молод и не знал жизни, взбесился и полез на рожон, начал спорить с ними из-за несправедливых расчетов и бешеных процентов. В итоге, здоровенные амбалы из финансовой конторы избили хилого и недоедающего двадцатилетнего меня до полусмерти. А виновник всего этого, отец, ни разу не навестил меня за те два месяца, что я пролежал на грязном больничном матрасе со сломанными ребрами. Конечно, постепенно я забыл о той боли. Но и по сей день, сплевывая комки зубного порошка в раковину, я чувствую едкую сладость железа на языке и ищу красные сгустки на белой поверхности. Простить отца я смог только на его похоронах. Я не искал выход, а бесцельно гулял по коридорам, спускаясь все ниже и ниже по пыльным пожарным лестницам, пока не добрел до подвала, насквозь изувеченного ржавыми трубами с огромными вентилями и тускло освещенного громко гудящими люминесцентными лампами. Я подумал, что дошел до точки, где мое приключение на сегодня заканчивается. Тупик. Конец. Пора возвращаться домой. Но прислушавшись к монотонному гудению ламп, я услышал хриплый и надрывный кашель. Показалось? Но кашель стал сильнее и еще надрывнее, будто человек готов был выхаркать свои легкие. И этот звук точно доносился из подвала. Шаг вперед. Еще один шаг. Мне совсем не страшно, холодный пот и тошнота могут вызваны не только волнением, но и соматическими заболеваниями. Я успокаивал себя так шаг за шагом, пока не остановился в середине коридора. Вокруг меня угрожающе нависали трубы, в которых непрерывно журчала вода. Кашель прекратился. Я стоял в полном оцепенении, ужас перед неизвестностью и страх оглянуться назад переплелись в единое и согласованное торможение всех функций моего организма. Прожив почти сорок лет, я чувствовал себя еще более маленьким и слабым, чем брошенный трехлетний ребенок в пустом заброшенном доме. Доме с привидениями. Некто в глубине подвала снова закашлял. От неожиданности я вздрогнул. Чего бояться человеку, который все равно скоро умрет? Чем раньше на тот свет, тем лучше. Эта мысль двинула меня прямо по петляющему подвальному коридору, обрамленному трубами и свисающими с потолка, не изолированными проводами. Я прислонился ухом к железной двери, из которой доносился кашель. Подергал ручку, закрыто, словно запаяно наглухо. Последняя дверь в коридоре отличалась от всех остальных квадратным окошком с решеткой. Что-то внутри меня противилось подходить к ней, как будто предупреждая об опасности, но я пребывал в неадекватном экстазе, который все-таки заставил меня приблизиться к двери. Я подошел к ней вплотную и взглянул в темноту за решеткой. Оно тоже посмотрело на меня из темноты. Белки миндалевидных глаз без зрачков и несколько рядов жёлтых клыков, искривленных в гадкой ухмылке, носа нет вообще. Я едва осознавал, что происходит и не справлялся с нарастающим биением сердца. Это не человек. Сигнал тревоги взрывал мой мозг, пытающий проанализировать и понять, что я вижу. За решетку схватились две лапы, похожие на гнилые ветки с длинными загнутыми вовнутрь когтями. Оно медленно наклонило голову вбок, будто изучая меня, и вдруг бешено завизжало, тряся решетку. Я резко отшатнулся и упал, чувствуя непреодолимую слабость в ногах. Сигнал тревоги взял верх над рационализмом. - Беги. - послышалось хриплое сопение из-за двери, откуда до этого я слышал кашель. - Беги. - настойчивей повторил голос. Монстр за дверью с решеткой отбежал назад, гремя цепями, которыми, видимо, был прикован и с разбегу врезался в дверь. От грохота железа я опомнился и с сумасшедшей скоростью выбежал из подвала. Не разбирая дороги, я мчался вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступенек сразу. Даже покинув территорию больницы, я продолжал бежать, как заведённый до самого дома. Последний раз я столько бегал в начальной школе, защищая честь класса на спортивных соревнованиях. Едва переступив порог дома, я выблевал на ковёр не переваренную быстрорастворимую лапшу, которую ел на завтрак, и потерял сознание. - Знаешь, что мне про тебя сказали одноклассники, когда я перевёлся к вам? - спросил у меня Женя, прогуливаясь вдоль железнодорожных путей. - Знаю. - ответил я, посмеиваясь. Женя отрицательно покачал головой и лёг прямо на рельсы, раскинув руки в стороны. - Не знаешь. - Совсем дурак? Это ты, наверное, не знаешь, что на рельсы говно из поездов вываливают. Женя расхохотался и его толстое брюхо смешно задергалось в такт. - Они думали, что ты их ненавидишь, но на самом деле многие хотели с тобой дружить, да и девчонкам ты нравился. - наконец перестав хохотать, выдал Женя. Как всегда, он говорил какие-то бессмысленные глупости. Под конец весны отовсюду летел тополиный пух, застилая глаза и вынуждая их слезиться. - Ты что плачешь, Вань? - спросил друг, приподнимая голову, чтоб посмотреть на меня. - Аллергия у меня! Идиота кусок. - выпалил я и лёг на рельсы рядом с Женей. - Тоже хочешь в говне измазаться? - Ага, и в моче. - подтвердил я на полном серьезе, от чего мой друг вновь рассмеялся и долго не мог остановиться. Женю было легко рассмешить, да и сам он любил шутить и каждый раз, когда мы встречались, рассказывал одни и те же старые анекдоты с очень длинной седой бородой. Лежать на подогретых солнцем рельсах было горячо. Дневное светило было в зените и прямо из центра ясного голубого купола палило мне в лицо. Я закрыл глаза ладонью, но тёплый солнечный свет все равно просачивался сквозь мои пальцы, и я видел желто-зеленые пятна на фиолетовом фоне вместо привычной и спокойной темноты. Похоже на галлюцинации. Женя прочистил горло и начал рассказывать очередной анекдот: - Идёт, значит, рыцарь по пустыне. День идёт, два, три. Устал, воды нет, жаждой мучается. И тут! На тебе! Оазис! Полное озеро воды и сидит возле него дракон. Ну, рыцарь и давай его мечом рубить. День боролся с драконом, два, три. Ну, на третий оба уже из сил выбились и упали на песок. Ну, тут дракон и спрашивает: «Мужик, а ты чего хотел то?», рыцарь ему: «Воды попить хотел». А дракон и отвечает: «Ну так и пил бы!» После этих слов Женя схватился за живот и снова чуть не надорвался от дикого хохота. Я слегка улыбнулся больше из-за заразного смеха друга, чем из-за его очень остроумной шутки. Я разглядывал разноцветные пятна-галлюцинации, когда услышал гудок паровоза и характерное тарахтение колёс по рельсам. Я встал с путей, чувствуя легкое головокружение. Становилось жарко. Женя уже шёл куда-то вдаль по тропинке между железной дорогой и лесополосой, когда мимо нас, поднимая клубами пыль и рассыпая камни, пролетел пышущий чёрным дымом паровоз. Я пытался догнать Женю, но он удалялся все дальше и дальше, так что я уже перестал видеть его. Вдоль железной дороги росли ромашки, пробиваясь прямо из-под насыпи, по тропинке пунктирными линиями перемещались группы муравьев, таская на спинах строительные материалы для своей колонии. Солнце выжигало мне глаза. Израненное засохшими чумными язвами тело моего друга лежало на операционном столе. Сгнившие пальцы чудовища с длинными вогнутыми когтями потянулись к безжизненному телу и медленно распороли его живот, выпуская наружу склизкую гнойную массу. На пол с мерзкими шлепками начали падать разлагающиеся внутренние органы. Нечеловеческое лицо с белыми глазами и рядами акульих клыков взирало на меня с потолка. Оно широко открыло рот и высунуло длинный змееподобный язык, грозясь откусить мне голову. Я почувствовал горячее дыхание монстра. Но это было всего лишь солнце, палящее мне в лицо из открытого окна. Я лежал на полу в гостиной. Настенные часы показывали восемь утра. Я опоздал на работу, но этого все равно никто не заметит. Начальство появляется в лаборатории не раньше полудня. Никуда не торопясь, я почистил ковёр и помыл посуду, лежавшую в раковину уже неделю. От ледяной воды у меня онемели руки. Горячую в нашем доме включали так редко, что я уже и забыл расписание её подачи. После уборки мне стало заметно легче, но только один вопрос не давал мне покоя. Что из всего произошедшего вчера было сном, а что реальностью?