Часть 1

Эта война началась внезапно. Внезапно, словно молния, ударившая в дерево в ясный день. И так думали не только простые обыватели. Никто и предположить не мог, что убийство эрцгерцога Франца Фердинанда простым сербским террористом может разжечь пламя столь ужасных событий. Не только Европа, но и весь мир, в начале двадцатого века жил безмятежно и тихо. На парадах маршировали гусары и кирасиры в плюмажах и аксельбантах, времён наполеоновских войн. Знатные господа ходили на балы, танцевали вальс и рассуждали о социализме. А простые рабочие и крестьяне просто занимались обычными делами, даже не думая, что их жизнь может хоть как-то измениться. Но, как оказалось, то была лишь ширма. В то же самое время, немцы строили огромные пушки, способные одним выстрелом снести целый городской квартал. Британцы спускали на воду железные, ощетинившиеся пушками, гигантские дредноуты. А Российская Империя уже почти завершила модернизацию своей армии. Германской империи становилось тесно в своих границах, а турки спали и видели, как бы расширить свою империю, и возвести новое государство, под названием Туран. Не только старая добрая Европа, но и весь мир походил на бочку с порохом, в которую воткнули тлеющий фитиль. Война была неизбежна. И она началась. Гаврила отправился на фронт сразу-же, как Император Николай издал свой манифест. Правда, он был слишком юн для того, чтобы пойти в добровольцы, и он поступил просто и хитро одновременно. Он просто забрался в армейский вагон, в котором солдат должны были перебросить к Австро-Венгерской границе. И, несмотря на то, что нашли его почти сразу-же, юношеский пыл, простота, и добрый искренний взгляд рвущегося на фронт паренька были оценены по достоинству. Солдаты схитрили, и сообщили о найдёныше лишь незадолго до прибытия на фронт. Так Гаврила Поляков, сын кухарки и помощник петроградского бакалейщика, стал рядовым, по прозвищу Найдёныш, с которым он пройдёт всю войну. Правда он этого ещё не знал. Шёл тысяча девятьсот пятнадцатый год. Продвижение русской армии в Австро-Венгрии замедлилось, ибо немцы и австрийцы смогли перегруппироваться, и начать теснить своих врагов в самый разгар снарядного голода. Гаврила просто сидел в окопе у небольшого костерка, изредка прислушиваясь и поглядывая вдаль, проверяя, не стреляют ли и не наступают ли австрияки. Рядом сидели сослуживцы и травили байки о временах своей до военной жизни. Какой-то чех, недавно прибившийся к ним, травит старые бородатые анекдоты, а в дали, из тыловых окопов, слышатся наигранно воодушевлённые возгласы полкового агитатора. Такие часто ходили по фронтам, и рассказывали им о том, какие они герои, и как важна эта война… — Вы сражаетесь за свою родину, за своего царя и отечество! — доносилось до ушей Полякова. — Это не просто война! Эта война решит исход всех будущих войн, ибо их не будет! Если мы поднажмём и одержим победу, то нашей великой русской державе не будут грозить никакие внешние неприятели! Антанта с нами! Гаврила, за два года службы, уже привык к этой агитации. И если раньше она и вызывала в нём подъём патриотических чувств, и искреннюю веру в то, что война закончится «уже завтра», то сейчас все эти слова воспринимались никак иначе, как обычный шум. — Ага, не будет у нас врагов, — вдруг подал голос один из сослуживцев, сидящих у костра. Гаврила его знал. Это был Родион Вольнопёров. И его фамилия полностью его оправдывала, ведь он был вольноопределяющимся добровольцем из числа бывших студентов. Высокий, худой, и немного сутулый парень с небритым смурным лицом очень часто комментировал слова полевых агитаторов, и воодушевляющие речи старших по званию. — Настоящие враги у нас, вон, в командовании сидят. Только и знают, что нас, простых ребят, на штыки бросать. Ещё патронов и снарядов не дают. А ведь им всё. И ордена, и почёт, и слава. Пока мы гниём здесь, в окопах, подыхая от тифа. — Такова солдатская доля, голубчик, — вдруг прозвучал хриплый скрипучий голос. Это был старый, седой, и усатый ефрейтор, который до этого спокойно рассказывал о том, как у них в селе «Ванька, сын пастуха, умудрился пнуть быка, а за тем улепётывал от него по всей деревне». — Может быть. Но не кажется ли вам это несправедливым, Фёдор Фомич? — ответил ему Вольнопёров, перед этим возмущённо вздохнув. — Нет. Вот ты, Родька, за что сражаешься? За железки? Или, всё-таки, за родину? Родион, было открыл рот, но был внезапно перебит криками и удивлёнными возгласами со стороны тыла. Все, кто сидел у костра, тут же схватились за винтовки, и осторожно выглянули и окопа. То, что предстало перед глазами юного Гаврилы никак не могло не вызвать вздоха удивления и трепета. Вдоль окопов, источая чёрный дым из своих труб, скрежеща механизмами, и рыча моторами, шагали гигантские железные чудовища. Внешне, они напоминали бочку, с пропиленной в ней смотровой щелью, ходячую на длинных, похожих на куриные, железных ногах. По бокам можно было увидеть нечто, отдалённо напоминающее руки, только такие-же железные, и зависшие в одном положении. Правая же рука была заменена на что-то, в чём можно было узнать старую добрую мосинку, с прикреплённым к ней штыком. Только мосинка эта была столь же огромна, под стать тем, кто её нёс. По траншеям раздавались вздохи удивления, и перешёптывания солдат. Краем уха Поляков услышал слово, которое вызвало в нём смутные воспоминания о новых боевых машинах, сражающихся с немцами на другом фронте, севернее от них. «Лоханка». Не сдержав своего любопытства, рядовой Гаврила Поляков тут-же сорвался с места, и побежал, петляя по траншеям и расталкивая однополчан, прямо к командирскому блиндажу. Рядом с блиндажом уже стояло такое-же железное чудовище. Влетев в помещение, даже, толком, не спросив разрешения, рядовой тут-же отдал честь. — Ваше благородие, разрешите обратиться? — отрапортовал он, и только потом заметил, что его ротный командир беседует с кем-то, кого Гаврила ещё не видел. Это был невысокий молодой человек, одетый в кожаную лётную куртку, поверх обычной армейской рубахи. Рукава куртки были окованы металлическими пластинами защитного цвета. Он, и ротный, тут-же прервали свою беседу, и недоумённо взглянули на рядового. — Чего тебе, Поляков? — спросил ротный, тяжело вздохнув и закатив глаза. — Ваше благородие, там, прибыли какие-то странные машины… — было начал юноша, но тут до него дошло, что командир уже, явно в курсе об этом, и, судя по всему, был в курсе ещё до того, как эти самые машины прибыли. — Неужели? А я не догадался! Поляков, иди и не мешай мне. — Ваше благородие! — Ну что ещё? — А вы не могли бы мне рассказать, что это такое? — смущённо спросил юноша, опуская глаза. — Эко ты у нас любопытный, — усмехнувшись, проговорил ротный, и посмотрел на другого присутствующего. — Расскажите нашему Найдёнышу, «что это такое», будьте любезный. — Так точно, ваше благородие! — ответил тот, и повернулся к Гавриле. — Рад знакомству. Я Владислав Грабовский, ефрейтор второй роты механизированной инфантерии, — сказал он, делая ударение в своём имени на букву «и», что явно выдавало в нём поляка. Владислав, тут-же, похлопал юношу по плечу, и предложил ему выйти из блиндажа, после чего обратился к командиру. — Ваше благородие, позвольте мне утолить жажду юного ума к познанию? — Ради бога. Только потом вернитесь ко мне. — Так точно, — ответил он, и вывел Полякова из помещения. — Как тебя звать? — спросил ефрейтор, выйдя на свежий воздух. — Поляков я. Гаврила. — Ну что ж, Поляков Гаврила, это МПЕ 1- «Боец», механизированная пехотная единица, — сказал Грабовский, указывая рукой на свою ходячую машину. — Её относительно недавно запустили в производство и вывели на фронт, как ответ жутким немецким машинам. Ты слышал, что они творят там, на северном австрийском фронте? Гаврила лишь отрицательно кивнул. — Немцы, если кратко, совсем обезумили в придумывании машин для убийства. Мало им было огромных гаубиц, одним выстрелом сносящих крепости, дирижаблей, бомбящих города, и газов, превращающих лёгкие в кашу. На сей раз они создали самоходное железное чудовище, дышащее огнём, и бросающее гранаты. Оно, судя по рассказам, было непробиваемым. Только артиллерия была способна ему что-то сделать. И, тогда, наши инженеры измыслили это! — Немного похоже на ходячую бочку, — не удержался от комментария Поляков, но сразу же осёкся, ожидая, что ефрейтор оскорбиться. — Поверь мне, Гаврила Поляков, ты не первый, кто заметил сходство наших «бойцов» с бочками. На северном фронте так и вовсе их называют лоханками, — улыбнувшись ответил тот, после чего, возвратился ко входу в блиндаж. — Ладно, я должен ещё обсудить много важных дел с твоим ротным. Возвращайся на позицию, а то, мало-ли, австрияки нагрянут. Потом поговорим, — сказал он, скрываясь за дверью. А солнце, тем временем, уже клонилось к закату, а это значит, что рядовому нужно было как можно быстрее вернуться на своё место в окопе, что он, тут-же, и сделал. Там, по прежнему, тлел костёр, и его сослуживцы, так-же сидели, и вели беседы. Когда Гаврила вернулся к ним, вместо разговоров о смысле войны, они вели беседы о увиденных сегодня «лоханках», которые, по всей видимости, и на них произвели неизгладимые впечатление. — А, одеты то они как! Словно не на войну, а на танцы заявились! — возмущался Родион, говоря, очевидно, о форме машинистов, управляющих этими самоходными машинами. — И не говори. Куртки их как с иголочки. Сапоги начищены, а железо блестит! — поддакнул ему Фомич. Только в его голосе было не возмущение, а заметное одобрение. — А у нас тут ребята портянки уже не меняют, чтоб сапоги не протекали лишний раз… Лучше бы нам со снабжением помогли, а то рубахи, словно, ещё с японской остались. — Вообще-то, мы так одеты, потому, что двигатель может загореться, — внезапно раздался знакомый голос из-за спины Полякова. Он обернулся. Позади него, слегка пригнувшись, чтоб его голова не торчала из окопа, на радость австрийским снайперам, стоял тот самый Владислав Грабовский, с которым он беседовал с десяток минут назад. Остальные присутствующие, очевидно, не ожидали его появления, и, тут-же, замолчали. — Позволите присесть? — спросил он, после чего, снял с плеча холщёвую котомку. Такие были почти у всех солдат русской армии. — Чаю изволите? — вдруг предложил он, широко улыбаясь, и доставая из котомки обёрнутый бумагой брикет. — От чая, ваше благородие, не откажемся, — ответил ему Фомич, немного пододвигаясь с места и, как бы, уступая пришедшему место. Тот, улыбнувшись, кивнул, и присел между старым ефрейтором, и Гаврилой. — Какое я вам благородие? У нас с вами равное звание, — сказал он старику, разворачивая брекет. Вольнопёров смотрел на это с недоверием и явственным раздражением. — А, какими судьбами к нам будете? Простите, не знаю, как вас по батюшке, — наконец подал голос он, одаривая поляка недобрым взглядом. Тот, очевидно, приметил этот взгляд, но, дабы не начинать ненужных ссор, предпочёл не обращать внимание. — Меня зовут Владислав Грабовский. Я ефрейтор второй роты механизированной инфантерии. Почему мы здесь? Ну, меня, и часть моей роты отправили на эту часть фронта, дабы помочь с продвижением вперёд. Больше не скажу. — Простите меня за вопрос, но не поляк ли вы, часом? — спросил его Фомич. — Да, поляк. Меня призвали из-за воинской обязанности. — Сами не хотели идти на фронт? — Если честно, то у меня на родине не сильно ратуют за царя. Но я не хотел идти не поэтому. — А, почему-же вы не любите царя? — вдруг спросил Родион, явно рассчитывая услышать о том, как тяжко живётся полякам под пятой клятых царствующих особ. Однако, ответ машиниста его разочаровал. — Ну, мы, поляки, гордимся своей историей и национальным духом. Думаю, это присуще всем нациям. И, для нас русский царь- завоеватель и оккупант, нежели приемлемый монарх. И не то, чтобы нам сильно плохо жилось. Но, я, как уже и говорил, не желал служить не потому. — А от чего? — вдруг спросил усатый ефрейтор, утирая свои усы от чая. — Думаю, от того, что в этой войне нет особого смысла. И не только для нас, а для всех солдат и простого люда в целом. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что эта война- война правителей Антанты с правителями тройственного союза. Мы- простые солдаты, как таковые, не имеем к ней отношения. Вот вы, извините, не знаю вашего имени, сразу производите впечатление эдакого сельского мудреца. И я более чем уверен, что все в вашем селе и слыхом не слыхивали об Антанте, и о Вильгельме, что на нас напал. Большей части жителей империи, скорее всего, плевать на сербов и австрияков, которые погрызлись между собой. И уж тем более, нам плевать на амбиции германов, император которых жаждет расширить свою империю. Как и самим германам, впрочем. Нам просто не за что воевать, — наконец договорил поляк, и сделал глоток чая. Все притихли. Даже язвительный Вольнопёров. Да и сам Гаврила, весьма и весьма задумался над сказанным. А ведь правда, в чём смысл? За что он воюет, и почему отправился на фронт? Он и раньше задавался этим вопросом, но быстро отметал эти мысли. Он сражался за царя? Или за родину? Или за себя? Да, скорее всего, последнее. Ибо, залезая в поезд, тайком ото всех, он мечтал, что на войне непременно станет героем. Но за два года он не увидел героизма. Лишь смерть и боль, в дыму боевых машин, пороха и газов. — Как так, не за что сражаться? — вдруг прервал его размышления Фомич, который снисходительно посмотрел на молодого ефрейтора, и отставил в сторону железную чашку чая. — Я сражаюсь за спокойствее родных и близких. За родное село. За родину. Я не хочу, чтобы война, и немцы с австрияками, вдруг, нагрянули и разрушили всё то, что мы с моим батюшкой так долго строили. — Тогда, значит, вы сражаетесь за себя, — вдруг ответил поляк. — За себя, и своих близких. Не за царя или отечество, а за то, чтобы война поскорее закончилась, чтобы ничто не прервало тихую мирную жизнь, там, в тылу, и чтобы мы поскорее могли к ней вернуться. Думаю, все сражаются именно за это. Просто нам подменили понятия. Родина? А родина обязательно должна носить флаг? За царя? А он нужен нам вообще, чтобы мы могли жить спокойно? Нет, достопочтенные господа. Нет. На лице поляка появилось неясное выражение. Его глаза явно наполнились слезами, да и сами они выражали грусть, но на лице была едва заметная улыбка. Улыбка человека, который поистине спокоен. — Может быть, ваше благородие и говорит правильные вещи, но, мне кажется, без царя бы нам туго пришлось, — наконец, ответил Фомич, и тут, в разговор встрял Родион. — Туго? А откуда вам знать, Фёдор Фомич? Мы же не жили без царя! Столетиями у нас было самодержавие, и мы просто не знали иного! Я согласен с поляком, ибо не важно, какой флаг, и не важно, кто надел корону. Наши с вами дома и родичи от этого не изменятся! — Ежели тот, кто носит корону не попытается отобрать их у нас, посчитав, что даже люди его собственность, — вдруг прервал его Грабовский, снимая с плеча котомку, и доставая из неё небольшую бутылку самогона. — Знаете, господа, у меня есть тост! — торжественно заявил он, и раскупорил бутылку. — О, вот это понашенски! Хоть какая то радость в этих провонявших окопах! — потирая руки, сказал Родион, и достал из своей сумки небольшой стакан. Остальные последовали его примеру. — И что за тост? — спросил усатый ефрейтор. — Чтобы эта война поскорее закончилась, и чтобы наша жизнь после неё не изменилась. А если и изменится, то к лучшему, — ответил поляк, разливая беленькую по старым стакан, что ему подставили окружающее его солдаты. — А тебе, Гаврила, я хочу пожелать, чтобы ты поскорее раскрыл глаза. — В каком смысле? — искренне не понимая высказывая, спросил Найдёныш, и не мигающим взглядом уставившись на машиниста. — Я по тебе сразу понял, что ты у нас романтичный мечтатель, видящий в этой войне возможность проявить свой героизм. Однако, я скажу так… Война- не место для подвигов. Здесь нет героев. В ней нет ничего романтичного. Это пиршество смерти. Ты ещё не видел этого, но всё ещё впереди. Однажды, ты увидишь, как твоего однополчанина разорвёт артиллерийский снаряд. Однажды, ты увидишь последствия газовой атаки, из-за которой солдатам просто никак не спастись. И однажды ты увидишь, как огромная боевая машина, похожая на шагающую коробку, дышит липким пламенем, которое нельзя затушить, и как твои братья по оружию погибают, крича и корчась в агонии. А потому, я желаю тебе скорее повзрослеть и раскрыть глаза. — Выпьем! — воскликнул Вольнопёров, и все последовали его примеру. Все, кроме Гаврилы. Слова новоприбывшего ефрейтора сильно засели у него в голове с первой секунды. Он не пил. Только смотрел на наполненный самогоном стакан, пытаясь уловить в нём своё отражение. Не уж то всё то, о чём он мечтал и во что верил не было правдой, а лишь выдумкой писателей времён ренессанса? Не уже ли война и вправду ни для кого не имеет смысла? Но, в очередной раз, ему не долго пришлось размышлять и копаться в себе. Со стороны леса, в который упирались их окопы, послышались выстрелы, и крики. «Австрияки наступают!» услышал он, и в единый миг траншеи охватила суета. Солдаты хватались за винтовки, и усаживались за пулемёты. В тылах несколько снайперов уже заняли укрытия, являющие собой мешки с песком, и принялись вглядываться в охваченный сумерками лес.