Часть 1

*** Ему было тихо. Когда она сидела рядом, за соседним столиком в столовой или на противоположной стороне поля для баскетбола. Когда в социальные сети выкладывала красивые фото или печатала их для друзей. Ему было тихо, когда она неловко, заправив прядь волос за ухо, утыкалась мордочкой ему в грудь. Ему было тихо, когда она была рядом. Не важно, говорила или молчала, грустила или улыбалась, смеялась или плакала навзрыд. Ему было тихо. И в этой тишине он утопал словно в трясине. Цепляясь пальцами за ветви тьмы, он пытался тишину из себя убрать, но не смог. Юнона дарила слишком много тепла, заботы и светлых чувств. Джон считал, что он недостоин. Тогда на его теле появились слова: «Просто полюби меня». И он полюбил. Сжимая зубы, улыбаясь через силу – стал её любить. Она была поначалу другом, но потом стала – тюрьмой. Всё из-за неё. Они встречались на рассвете. Весной или зимой – не важно. Они были помяты, сонны и, может, некрасивы для других, но нет, не для друг друга. Они встречались на рассвете, когда туман, прозрачным молоком разлившись на дороге, стекал из клумб и дамб в переплетённые реки из тоненького волокна. И тишиной давясь, <i>«На веки»: у каждого под сердцем, чёткой буквой проявлялось. Они молчали. И говорить не нужно было, чтобы понять. Они, у каждого: «На веки». А в сердце место мало, всем не хватит, любовь свою дарить не каждый мог. Они цеплялись друг за друга словно дети, играя на качели раннею зимой. И ровно половина от сердечка у каждого была, чтобы любовь хранить безвредно. И от других тая. А у неё на шее – «Мы же дети!». А у него в ложбинке над ключицей – «Тебе так важен возраст?», внемлет ведь она, а он не видит. А может, смотрит, но лицезреть ему всё это не дано. И ей, наверное, терпеть всё ночи напролёт придётся. Ведь есть у каждого – «На веки» под сердцем, где те хранят свою любовь</i>. *** Лил дождь. Холодные, крупные капли падали с неба, разбиваясь об асфальт или падая в лужи, которые по размерам были уже словно моря. Джон шагал по улице, не видя дороги. Машины, как жуки, сновали туда-сюда, визжали шинами и скрипели тормозами. Пыльный город, шумный, но местами даже и уютный, в тех местах, где была она. Юнона Бэлфор дала ему возможность любить то, что любит она. И он, кажется, любил. Возможно. «Где ты?»: она повторяет одно и то же сообщение десятки раз, но Джон не отвечает. Скидывает звонки, сжимает губы и хмурит брови. Ему не нравится. Ему абсолютно точно ничего не нравится. Она ему не нравится. Он её не любит, но почему-то на рёбрах «На веки»: и это плавит кожу, доставая до сердца. «Где ты?»: пиликают уведомления, а Джон Гордон упрямо идёт по улице, обходя всевозможные бугры в неровном асфальте. Магазинчик с барахлом был единственным местом, где он чувствовал себя собой. В руинах пыли и запахе нашатыря Джон будто бы растворялся, мешался со всем этим в одну кучу, лёгкую, как пыль. Дунь и всё разлетится. Джон Гордон думал о девушках часто. Точнее о девушке и только, об их поцелуях, ни о чём больше. Она худая, острая как глыба льда и молчаливая, даже когда он целует её в рёбра. -Остро, – жалуется он еле слышно скорее себе, хмурит брови снова и утыкается носом в её живот, вдыхает аромат каких-то лекарств и душицы. Противно, но он терпит, заставляет себя любить. -Я люблю тебя, - выдыхает она и невыносимо больно царапают кожу эти слова под челюстной костью слева. -Я тоже, - вторит Джон и лжёт. Слова не обжигают её, потому что он лжец, а она маленькая недогадливая девочка. Садистка. Насилует себя. Красивая. Была когда-то, когда идиотская затея ходить на рассвете гулять появилась у неё в пустой голове. Ему понравилось, для парочки было даже романтично, но не каждый день. И сейчас, стоя среди пыльных полок, он думал о тех днях. О том, как ветер утра трогал её волосы, как влюблённо Юнона смотрела на него, как сильно она радовалась встречам с ним... Все меняется. Джон не чувствует былого, но заставляет себя. Почти умоляет душу свою - полюбить. она видела всё иначе. *** Они не писали длинных СМС. Два слова - не больше. "Позвони мне", "Идём гулять? " или "На рассвете?" - чаще всего. Шлёпать по лужам в резиновых сапогах, наверное, весело... Но не в кожаных, коричневых ботинках на шнуровке. 7:00. А его нет. Улицы пустые, все ещё нежатся в кроватях, а Юнона каждый день встаёт рано. Каждый раз от СМС "На рассвете.", без вопроса, он требует. Он её затею поддерживает, хоть и жалуется иногда, что не высыпается. Но ей нравится, потому что от него пахнет постелью, а на улице прохладно и сыро. Перед школой видеться и быть рядом, то ,что ей было нужно. Капля тепла в прохладном дне. Юнона первая предложила однажды увидеться так рано. Джон согласился. Сказал, что это романтично. Это был выходной день. Свихнулась, подумали бы вы, но ей казалось, что всё ранним утром волшебное, что что-то обязательно можно пропустить, если выйти позже, если не поймать губами первые вздохи земли и не уловить качания первых лучей нового дня. Джон согласился пойти с игривой улыбкой на устах. Он вёл её в тот день за руку по влажным, от росы, улицам и мурлыкал что-то об её красоте. Парень попросил увидеться с ней утром ещё раз, потом ещё. Джон объяснил это тем, что в утренних лучах солнца она особенно яркая, такая живая и свежая. И она повиновалась. Вставала с ещё тёплой кровати, накидывала мятного цвета одеяло на подушку и шла в ванную комнату. После собиралась, брала с вечера приготовленный ленч в школу и, завязав шнурки на ботинках, шла к нему. К тому, у кого под сердцем "На веки". Но сегодня она встала по будильнику. И в телефоне не было ни одного сообщения от Джона. 7:20 Обычно он никогда не опаздывал. Тревога стучит где-то в ушах, но Юнона, не придаёт этому значения. Может быть, у него что-то случилось в семье или он заболел? 7:40 Она звонит ему. Впервые за долгое время, она звонит ему. Кончики пальцев подрагивают в волнении. Что если он не ответит? Гудки, словно песок сквозь пальцы, текут, а Джон не берёт трубку. Нервно покусывая большой палец, она думает подождать ещё немного и если он не придёт... К чему так думать? Он, конечно же, придёт. А он не пришёл. Юнона Блэфор со всех ног несётся в школу. Пять минут. Пять минут и звонок. Она не опоздала, забежала в класс за учителем. Прошла за свою парту, в впопыхах достала нужные ей вещи и стала слушать учителя, каждый раз отвлекаясь мыслью о Джоне. Она достаёт телефон, пишет ещё одно СМС - ошибка отправки. Удивление на лице девушки сменяется смятением. Она тыкает на восклицательный знак у СМС - ничего. *** Если бы осенью можно было бы надышаться… Если бы осенью можно было бы дышать… Если бы осенью можно было бы утопиться. В холодной, прозрачной воде, умирая от желания дышать, но захлёбываясь в ответ леденящей горло водой. Как было бы хорошо, просто взять и умереть. *** 12:26 Настенные часы гулко тикали отчеканивая надоевший ритм. Бом-бом-бом... Если бы не время, что текло, словно песок сквозь пальцы, Юнона бы сошла с ума. Она бы постарела за минуту, иссохла бы за час и рассыпалась бы в миг… Если бы не встречи с Джоном по утру, если бы не школа и не кружок пианино после пяти дня, то ее дни бы тянулись одной тонкой нитью. Без времени она бы угасла. Без чётких решений - Юнона бы угасла. Тишина. Бом-бом-бом... Он так и не пришёл, ни через день, ни через неделю…С того дня прошёл ровно месяц. Грёбаные 28 дней. Господи. Хочется кричать, верещать, что есть мочи, вырывая глотку наружу. Кричать о безысходности, о желании согреться в чужих руках, ощутить запах, пульс. Тик. Так. Тишина… Хорошо, что человечество умеет спать. Просто щелочек и сон. Ты не помнишь, как уснул, что тебе снилось, в какой позе ты спал и как долго лежал на правой руке, ведь по ней звёздочки идут, а ты словно слышишь шипение, как из телевизора: шш-ш-ш-шшш. То тише, то громче... *** Стучать в уже знакомую дверь третий раз на дню – немного неудобно. Стучать в уже знакомую дверь три раза на дню на протяжении месяца – еще неудобнее, даже вдвойне неудобно. Особенно, когда каждый раз в ответ: -Мисс Бэлфор? -Да… - девушка неловко выглядывает из-за двери, мажет взглядом по тому, что находится за Мисс Гордон, - Я могу увидеть Джона? -Снова? Мисс, я вынуждена вам отказать в который раз. Его нет дома, он обещал приехать в четверг, но если вы снова заявитесь сюда, я попрошу вышвырнуть вас с порога моего дома. – Она настроена решительно. Её голубые глаза, уже успевшие увидеть многое и отсыреть, смотрят свысока, словно гадюка на мышь. -Выметайтесь. – Она захлопывает дубовую дверь, витраж в них немного звякает, а цепочка, что держит дверь ближе к косяку, чтобы никто не вломился, ударяется об внутреннюю стену дома, во вмятину, которая образовалась там за десяток лет. Но Юнона придёт сюда завтра, снова трижды на дню и будет ждать и ждать. Она хочет касаний, хочет оживить всё в памяти, хочет снова и снова переживать моменты с ним. Ах… Если бы можно было бы вернуть всё назад… Просто вернуть то, что было и наконец ощутить трепетные касания холодных пальцев к горящей коже. Ощутить поцелуи, вдохи и выдохи, глотать, словно ром, всё то, что было. *** Осень. Октябрь. Холодные руки. Холодные ноги. Холодные куртки и короткие юбки. Холодно. Ветер, словно тонкие ветви дерева, бьёт по щекам и те краснеют в "морозном смущении". Листья летают подцепленные ветром, словно на быстром мотоцикле, несутся вперёд, сами не зная куда. Просто летят. Если осенью идти по улице и считать, бездумно, шаги или листья в лужах, старые фонарные столбы, не важно, то можно легко сбиться. Раз. Два. Три. Два весёлых личика в окошке. Четыре. Пять. Мимо пробежавшая бурая собака, еле перебирая ногами, наступает в холодную и прозрачную, как слеза лужу. Вот листья, поднялись от земли и кружатся в ритмичном танце, поднятые над землёй. Сколько сейчас? Десять или три? Говорите, глупости? Ну, проверьте сами. -Раз, два, три, четыре, пять… -Опять?! – Джон недоволен. -Прости, - пищит она. Джон приехал. Месяц был у отца в Мэне, так что она зря переживала. Он купил ему новый телефон, потому что хотел произвести впечатление, но Джон врёт, потому что ему она надоела, и он просто заблокировал её. А Юнона просто поверила. -Куда сейчас? –девушка смотрит в своё расписание, так же, как и раньше поправляет выбившуюся серую прядь и почему-то это не вызывает в нём никаких чувств. Он косится на неё так, словно она пакет с чем-то. Чем-то ненужным. -Физика, - она, кажется, улыбается, жмёт плечами, а после стискивает его ладонь в своей. Она у неё узкая, но длинная, пальцы, как паучьи лапки. -Мне на физру. -Я провожу тебя?- она вмиг загорается, лицо её розовеет и становится похожее на нарисованное. -Нет, - отрезает он. Юнона будто не слышит, тянет его за руку и ему приходят идти с ней. -А что если, все мы постареем? – на улице посреди урока свежо до мурашек по коже. -Что значит если? – он не поворачивает на неё головы, угрюмо смотрит перед собой. Они идут возле кустов, с торчащими во все стороны ветками, будто руками, пытающимися ухватиться за их куртки. -А если мы умрем раньше, так и не узнав постареем мы или нет? – вновь спрашивает она, кусает губу, а Джон Гордон считает, что она несёт какую-то чушь. Он останавливается, вытаскивает один наушник, смотрит в упор на Юн. -Ты глупая. -А ты!.. – он прямо-таки видит, как шевелятся её извилины в мозгу, - не умеешь мечтать! -Мечты - лишь грёзы. Нужно смотреть вперёд глазами, этими - он указывает пальцем на прищуренный глаз девушки, - А не тем, что тут, - и тыкает ей в левую ключицу. Она ненадолго задумывается, кусает губу, в мыслях все роится, кажется, Юнона ненадолго теряется в себе, пока Джон не начинает говорить снова: -Мечты дают не те представления о мире. -Не правда. Я всегда думаю о хорошем, – Джон поднимает густые брови, девушка чувствует, что он хочет оспорить её слова. - И это сбывается! – выдавливает она, - ты же меня любишь? Я часто думаю об этом. Джон молчит. Он смотрит пустыми глазницами на неё, а на его пустом лице появляется тень неуверенности. -Конечно. Юнона верит. -Вот видишь. Тоже думай только о хорошем. Наверное, падение может испортить всё. Можно расшибить коленку, а можно потерять что-то, если ты кончено, падаешь с лестницы купли-продажи. А можно... Можно и что-то обрести. Говоря о падении... "Юнона упала! Глупые девочки, под ноги не смотрят!": скажет кто-то. Не знаю... Она могла и не упасть, если бы не заслушалась Дибюси в наушниках и не читала бы взахлёб "Сто лет одиночества". "Всякая вещь – живая, - объявил цыган категорично и сурово. – Надо только суметь разбудить её душу": гласят строчки на странице вмиг промокшей книги. Буквы стекают со страниц, словно мед по ложке, а бедная Юна потирает ушибленную руку. Кожа на ладонях, словно наждачкой протёртая. Болит, щиплет и чешется. Слёзы, как некстати сыплются из глаз и стекают по холодным, порозовевшим от мороза щекам. Стыдно и больно. Она думает о чувствах, замерших в одной поре. Юнона вдалбливает себе то, что он её любит. Она убеждает себя, что он на веки с ней. После школы бредёт домой одна. Джона на перемене ей так и не удалось выловить, так что некому было даже пожалеть её. А ушиблась она сильно, ногу саднило, так, что зубы скрипели. Юнона терпела. Как и всегда. *** Полюби меня. Пожалуйста. Так трепетно, нежно, счастливо… Полюби и не уходи… Касайся. Дыши. Чувствуй. *** Душа скреблась, словно кошки в марте. -В три сегодня? – она вопросительно смотрит на парня, ищет, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть в глаза. -Я не могу, - он говорит так, что кровь стынет в жилах от его тона. -Почему? – она вновь думает о его обещании, о словах под сердцем и внутри так колет… -Я не могу – и всё. Юнона просто уходит. Разворачивается на пятках и шагает по мокрому асфальту, тёмному, как обшарпанный картон. Никто за ней не идёт. А хотелось бы – но они не в мультике. К сожалению или к счастью – он не тот человек, который бросится за ней. А хотелось бы. *** -Я не скажу где кукла! – маленькая сестра смеётся и от её беззаботной улыбки внутри щиплет, ведь у Юноны много забот. Тысячи, может сотни – и всё это давит и давит… Или нет никаких дел…. Она ходит, как призрак по большому дому. Как всегда – здесь пусто, мать на работе, отец там же, а маленькая сестра – на ней. -Джулс не должна есть много сладкого и читать только то, что Я ей дам. – Грозит мать. Её орлиный нос сжимается, когда она яростно дышит, вспоминая те ужасные книги, которые Юнона втихую читала своей сестре. -Ты не должна излишне беспокоить её! – мать выше. Она нависает над Юн, так, что она чувствует себя загнанной мышью. – Просто проверяй её стихотворения раз в час! – звенит голос. Отец стоит по левую руку от неё и смотрит в пол безучастно, устало. Его руки опущены, костюм помят, а волосы измазаны воском так, что макушка его блестит, как у восковой куклы. -Да, Мисс Блэфор. – Чеканит Юнона, склоняет голову и чувствует тяжёлую ладонь матери на своё плече. -Помни, мы любим тебя. -И я вас. – Шепчет она, а в глазах собираются горячие слёзы. Любят. Они её любят. Желудок сводит от желания поесть. Она не ест днями и кладёт в рот хотя бы кусочек тогда, когда Джон трогает её ребра и говорит, что колется. У неё в груди колет от его безразличия. Но под сердцем «На веки»: и этим всё сказано. Мать с отцом ужинают за отдельным столом в гостиной. Они жуют свою еду, будто она из бумаги. Безвкусная. Раньше, после работы, они обсуждали за столом прибыль отца в фирме или мамин магазин, но последние три года, почему-то, висит тяжелое молчание. Оно почти осязаемое, что когда мать режет мясо, то вместе с ним режет и напряжение между ними. -Юн! – шепчет маленькая Джулс. Волосы её растрепаны, а вид замученный. Она учила весь день басни и читала их так громко, как могла. Мать считает, что она слишком тихо разговаривает. Юнона вопросительно мычит. -Я не хочу спать! – шепчет она и девушка молится, чтобы её не слышали. Джулс ложилась в восемь. Она не ужинала, только пила тёплое молоко, получала поцелуй в лоб от мамы и уходила наверх. Всегда понурая и расстроенная. -Уйди! – Юн гонит её рукой, махая ей под столом. Слышится шорох и мать слышит его, но игнорирует. -Как твой привоз? – хрипло спрашивает отец. -Как обычно. – Чеканит мать. Иногда Юне кажется, что на месте отца картонка. Он словно не существует в их доме. Просто ест и ходит на работу. -А продажи? -Растут. Девушка с трудом глотает ком еды, словно цемент на вкус. Мать встаёт с места. Стул со скрежетом отодвигается, и отец и Юнона смотрят изумлённо. Что-то поменялось. -Доброй ночи. – Гремит её голос, и она уходит, тяжело ступая по паркету. Юн смотрит в серые глаза отца, ища там подсказки, но там только разбитое стекло и помехи. «Ты не похожа на других»: выжигается ночью на локте. Бэлфор не понимает, почему это происходит сейчас, она ночью лежит одна в морозной комнате и Джон не может ей этого говорить. Телефон пиликает. Юнона берёт его в руки и понимает: он снова пишет ей про своё недовольство. «Я думал обо всём. Ты не даёшь мне дышать!»: выцарапывается на бедре. Юн терпит, корябает припухшее место и читает дальше: «Твои странности невыносимы, я пытаюсь тебя понять, но ты как камень – в тебе ничего нет, кроме тяжеленных дум.» Взгляд беспокойно бегает по синему экрану смартфона. «Прекрати это, и быть может я снова смогу видеться с тобой»: жжёт на лодыжке, словно кто-то ведёт раскалённой кочергой по коже. «Нет». «Не могу тебя принять.»: прямо на скуле. Она читает несколько раз одно и тоже, кусает губы до крови, а затем телефон выпадет из её обессиливших рук. Юн хватается за лицо и плачет. Как же больно. Она давит всхлипы подушкой. Рвёт на себе волосы и рыдает. Юнона скорбит, как об ушедшем навсегда человеке. Мерзко, склизко и холодно ползёт по спине решимость. Сегодня. Достаточно просто решиться. И Юнона решается. *** 19 октября. Джон встречал эту дату в одиночестве. Один, в доме полном свечей. Они горели, перегорали, тонули в воске, но неутомимо пахли океаном. Таким бескрайним и глубоким. С леденящей сердце водой, такой чистой, что руку опусти и каждая чёрточка, каждая клетка как изнутри видима. Она умерла в 3 по полудню. -Ты пообещаешь, что если всё покатится к чертям, ты упадёшь со мной. Неважно, с кровати или небоскрёба, обещаешь? -Обещаю. «Она была так красива… Словной рой пчёл июньским утром. Словно полёт семян одуванчика в бескрайнее поле, в безмятежное небо. Такая свободная, смелая, гордая...»: Джон жжёт в камине записи, начерканные на вырванных из пыльного блокнота страницах. «Её руки обнимают меня, как самое ценное?»: тлеет в нещадящем огне бумага. «Она верит в меня. Моя мама говорит, что она пустая, но это не правда». «Зовёт меня каждое утро смотреть на рассвет, и я влюбляюсь, кажется…»: он рвёт листок на мелкие куски, бросает их в пламя, но те разлетаются по полу, как снег в декабре. «Я ошибался»: Джон мнёт бумагу, рвёт её, сжигает и слёзы ползут по его щекам большими солёными каплями. Солёными, как океан, как свобода.