Часть 1

      В начале было слово.       И слово это потонуло в пучине безразличия.       — Харуки.       Женщина держит на руках ребёнка. У женщины под глазами глубокие впадины, кажется, будто она не спала многие ночи. Может, так оно и было.       Ребёнок плачет. Все нормальные дети плачут.       — Смотри, это твой сын, — несмотря на бурый цвет лица, женщина улыбается.       — Харуки? — Мужчина стоит рядом и разглядывает лицо младенца, — Он так громко орёт. Утихомирь его.       — Это же ребёнок. Все дети плачут, — женщину не смущает тон мужчины, она продолжает лучезарно улыбаться.       — Мне без разницы. Его ор меня раздражает. Утихомирь его.       Женщина опирается о стену плечом, удерживая ребёнка одной рукой. Она заходится в кашле, но всё равно продолжает улыбаться.       Мужчина выходит из палаты, небрежно хлопая дверью.       Ребёнок на миг затихает, но тут же начинает кричать ещё громче, испугавшись дверного хлопка.       — Тише, Хару. Твой папа не любит громких звуков.       Наконец, женщина с ребёнком на руках выходит за дверь, вслед за своим супругом. Скрипит пол в коридоре под шагами идущей.       Палата осталась в тихом гудении люминесцентных ламп, совершенно пустая. ***       — Где вас черти носили?!       В считанных сантиметрах от головы Харуки в стену прилетает стеклянная бутылка и разбивается вдребезги.       — Папа, сейчас только семь вечера! Мы просто ходили в магазин с Хару, — голос старшей сестры дрожит, она едва сдерживается от того, чтобы не заплакать.       Мальчик хватает сестру за руку. Её ладони ледяные, словно отопительные трубы в их квартире зимой.       Харуки очень любит свою сестру, Юуку. Она заботится о нём. Юука, хоть и очень редко, покупала ему угощение: газировку из автомата или мороженое в знойный летний день. Она не жалела себя, оставаясь без обеда в школе, лишь бы порадовать своего брата. Она провожала и встречала его после школы, всегда спрашивала, как у него дела.       Но что гораздо важнее, она защищала его от нападок их буйного, вечно пьяного отца. Хоть и не всегда это выходило успешно. На теле Харуки все равно синело множество гематом, сколько сестра не пыталась его от этого спасти.       Хару очень сильно любит свою сестру. Он не хочет, чтобы ей было больно.       — Да как ты смеешь перечить мне, ты, бестолочь, — красная рука отца замахивается на зажмурившуюся сестру, но оставляет оплеуху на лбу закрывшего Юуку собой мальчика.       — Хару?! — Сестра хватает брата за грудки и тянет на себя, накрывая своей ледяной ладонью его покрасневший лоб. В её голосе читается сильный испуг, — Зачем ты...       Она не успевает договорить.       — Не бей её! — Кричит Харуки, срываясь на писк, — Не бей!..       Отец молча хватает мальчика за руку и отбрасывает его в сторону, как половую тряпку.       Юука истерично всхлипывает и бросается к брату, но останавливается под тяжёлым, разъярённым взглядом отца.       — Ах ты, гадёныш... — Таджима-старший наносит сыну удар за ударом, распалившись в приступе гнева.       Внезапный, мерзкий хруст заставляет его остановиться.       Харуки вскрикивает и хватается за левую руку. По щекам мальчика текут горячие слёзы. Где-то рядом по стене сползает сестра, закрывая рот рукой.       — Нечего было меня бесить, — отец сплёвывает и уходит в комнату, утирая рот рукой.       Юука приподнимается и подползает к Харуки. Она гладит его по мягким светлым волосам, пытаясь успокоить хоть чуть-чуть, но безуспешно.       — Зачем же ты бросился под руку, дурак, — она порывисто обнимает шею брата.       — Я... Я не хотел, чтобы тебе было больно, — всхлипывая и глотая собственные слёзы, отвечает мальчик.       — Прости, Хару, я такая трусиха! Я испугалась и ничего не смогла сделать. Прости...       Харуки приобнимает сестру уцелевшей рукой, ещё больше заливаясь слезами. Он плачет от обиды, от причинённого ему увечья. Мальчику невдомёк, почему всё так. Почему отец бьёт их? Почему он постоянно такой обозлённый? Почему их квартира всегда такая холодная? Почему сестра зарывается лицом в подушку каждую ночь и как будто перестаёт дышать? Почему мама продолжает улыбаться так, словно ничего не происходит, как будто всё и должно быть именно так?       Мальчик прижимается к груди сестры и слышит частый стук сердца.       Тогда, в тот день Харуки твёрдо решил, что несмотря ни на что он должен защитить Юуки. Она была единственным человеком на всей земле, как он считал, которому не было всё равно на него.       Хару тихонько скулит, попробовав подвигать повреждённой рукой. Мальчик закрывает глаза и сжимает зубы. ***       — Ну что, сестрёнка, готова? — спрашивает Харуки, изо всех сил стараясь выдавить из себя правдоподобную улыбку.       По лицу Юуки видно, что она совершенно не готова. Она то и дело бросает на брата сомневающиеся взгляды и тяжело вздыхает, переводя взор на стоящего за спиной Хару отца.       Мальчик выставляет вперёд руку. Его ладони потеют, он ощущает всем своим нутром, что сейчас случится нечто непоправимое.       Он не хочет оставаться с отцом. Не хочет терпеть бесконечные побои, не хочет выслушивать пьяную брань изо дня в день.       Но сестре нельзя оставаться здесь. Хару знает, что вдалеке отсюда, от этого проклятого жилища, осколков бутылок и холодных батарей её ждёт светлое и безоблачное будущее.       Мальчику страшно. Но он готов пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы хотя бы один по-настоящему близкий ему человек покинул этот непрекращающийся ад.       Лишь бы не проиграть.       Сестра в ответ неуверенно протягивает свой кулак.       — Джан-кен!       На лицо Юуки словно падает тень. Она горько всхлипывает, смотрит на выброшенный ею "камень" и "бумагу" брата.       На пару невероятно долгих секунд в помещении воцаряется тишина.       Вот и всё. Всё решено.       — Кажется, я выиграл, — наигранно удовлетворённым тоном протягивает Харуки и убирает руку.       — Хару, ты... Ты не должен... — Голос Юуки дрожит, словно одинокий осенний лист, который вот-вот сорвётся с ветки от первого дуновения зимнего ветра. Девочка, уже практически девушка так и застывает на месте, не в силах отвести взгляда от такого светлого и доброго лица своего родного брата, — Хару, ты не должен...       — Сестрёнка, у нас был уговор, помнишь? — Мальчик склоняет голову, пытаясь делать вид, что ничего не произошло, и что его судьба только что не решилась от исхода наивной детской игры, — Тот, кто выигрывает, тот и остаётся.       Таджима-старший молча наблюдает за своими отпрысками, сжимая сигарету пожелтевшими зубами.       — Пойдём, Юука, нам пора! — вечно улыбчивая мама хватает девочку за руку и тащит к выходу. Юука поддаётся и идёт за ней, словно тряпичная кукла без души, разума и собственной воли. Ей кажется, что она совершенно ничего не может изменить.       Харуки стоит на месте. Он смотрит, как его сестра и мать надевают пальто, накидывают на себя тёплые шарфы. Он смотрит, как они обуваются и перешагивают через порог.       — Пока-пока, Хару, — машет рукой его мать.       Мальчик смотрит на несчастное лицо сестры и прикладывает все усилия, чтобы не расплакаться. Нельзя. Нужно продолжать улыбаться. Нужно показать Юуке, что с ним всё в порядке, чтобы хотя бы немного успокоить её, убрать с её лица этот полный отчаяния и вины взгляд.       — Мы ушли! — Мама закрывает дверь прямо перед лицом Юуки, отсекая её, сестры, полную радостей будущую жизнь от его, Харуки, настоящего, захваченного неиссякаемой душевной и телесной болью, в этой маленькой квартирке, настоящем куске Преисподней.       — Вот дерьмо, они действительно свалили, — отчеканивает отец, туша окурок о косяк двери, — Ну ничего, эта стерва Юука всегда меня терпеть не могла. Зато у меня есть ты, Хару, уж мы-то с тобой заживём!       — Да, папа, — опускает голову мальчик и как-то обречённо смотрит себе под ноги, на грязный от следов ботинок пол. ***       — Папа, куда мы идём?! — Хару, одетый в один халат, изо всех сил пытается оторвать от своего запястья руку отца, вцепившуюся в него мёртвой хваткой.       — Не твоего ума дела, гадёныш, — отвечает Таджима-старший.       Они уже минут пятнадцать идут по этой дороге. На улице как-то особенно холодно, и Харуки уже промёрз до костей и держался на ногах из последних сил. Он сильно истощён, потому что не ел ничего вот уже два дня. Наконец, мальчик не выдерживает и опускается на колени.       Отец оборачивается и недовольно процеживает:       — Бесполезный кусок дерьма, а ну, вставай, — он тянет ледяную руку Хару на себя, — Вставай, кому говорят!       Хару поднимается с земли, уже не чувствуя собственных конечностей от холода.       Они приходят на какую-то свалку, окруженную деревьями. Хару обессиленно передвигает ноги, замечая, что вокруг валяется много техники, брошенной недобросовестными владельцами.       Отец подходит к чему-то, ведя за собой мальчика и останавливается. Харуки не видит, что он делает, но слышит, как, скрипя, будто открывается какая-то створка.       — Папа, за... Зачем мы здесь? — В горле пересохло, во рту практически не осталось слюны, язык Хару поворачивается с трудом.       — За тем, чтобы я избавился от тебя, тупая ты скотина! — Таджима-старший внезапно подхватывает на руки мальчика и бросает его прямо в недра старого холодильника, — Как же ты мне надоел, тварь! Я заботился о тебе, а ты строчил письма этой стерве Юуке! Эта хрень отлично подойдёт для тебя!       Лицо Хару искажает гримаса ужаса. Он хочет закричать, но изо рта вырывается лишь хрип. Последнее, что видит отец перед тем, как закрыть дверцу холодильника, это красное от холода и слёз лицо сына и его костлявые руки, отчаянно пытающиеся не дать дверце закрыться.       — Прощай, Харуки.       — НЕ-ЕТ!       Мальчика накрывает темнота. Он дёргается всем телом, извиваясь, словно в припадке. Он слышит через толстые стенки холодильника как будто далёкие шаги.       — Папа, нет! Выпусти меня отсюда!.. — Харуки задыхается от слёз, он старается дышать, но пронзающий лёгкие холодный воздух, начинает предательски заканчиваться.       — Папа, пожалуйста, мне страшно! Выпусти меня отсюда, умоляю! Я никогда больше не расстрою тебя, прошу, только выпусти меня отсюда!       Силы начинают окончательно покидать тело Хару. Он уже долго, очень-очень долго сопротивлялся своей участи, но холод и изнеможение вынуждают его прекратить эту бессмысленную борьбу.       — Папа, папа!.. Папочка!.. Папа, мне страшно... Не оставляй меня здесь... Мне страшно... Мне так страшно... Страшно...       "Страшно...". "Мне страшно...".       "Страшно?..".       "Что такое... "страшно?".       Он сломался. Разбился, раскололся, раскатился кучей маленьких шариков, что когда-то составляли его сознание. Нужно как-то снова сплотиться, собраться, чтобы снова начать думать, мыслить, существовать... Но не получается. Разума нет. Тела нет.       Ничего нет.       Только темнота, раскинувшая свои необъятные склизкие конечности поглощает остатки жизни, не оставляет ничего, кроме самой себя.       А на небе висел безучастный бледный диск. Этой звёздной ночью одна лишь луна стала свидетелем того, как оборвалась хрупкая нить жизни мальчика по имени Харуки. Но светилу всё равно. Так же всё равно, как было всё равно отцу этого мальчика. ***       Всему на свете есть начало и конец. Любой предмет, будь то пепельница, кружка или, скажем, здание имеют свои границы. У любой жизни есть начало и конец, и это в порядке вещей.       Но у темноты конца нет. Она одновременно повсюду и нигде. Она обволакивает, принимая в свои гостеприимные объятия всё, превращая "всё" в такое же "ничто" без начала и конца. Тьма простирается своей глубиной, расстилается покрывалом пустоты. Она принимает в себя что угодно. Тьма дышит неизвестностью, пугает, зачаровывает. Ни в едином её уголке не находится ничего, кроме неё самой, расширяющейся, поглощающей.       Внезапно, неприступный мрак впускает в себя мягкий луч света.       Свет выдирает из цепких лап тьмы горстки пыли, которые начинают соединяться в нечто более значимое. Пыль собирается в шарики, осколки, они соприкасаются друг с другом, складываются в маленькие вихри, дуги, спирали, пробуждая доселе захваченные тьмой отголоски сознания. Медленно вращаются, испуская мягкое свечение. Зачатки разума извергают одно слово, пришедшее откуда-то извне. Свечение становится ярче и ярче и разрастается, собирается в искры. Они взрываются, заставляя безжалостную тьму расступиться и являют собой звуки, становящиеся буквами, складывающиеся в одно-единственное слово.       — Юкине!       Разум восстаёт из пепла, обращаясь к свету, а следом появляется дыхание и ощущение почвы под ногами.       В начале было слово.       И это слово заставило весь мир обретшего себя создания сиять.