.

      Тридцать четыре. Ровно тридцать четыре раза можно было к ней подойти, когда она сознательно оставалась одна, когда манила взмахом пышных ресниц. Когда сердце улетало к кромке земной орбиты, стоило ей задержать тягучую нугу взгляда чуть дольше положенного. Ловить шутки, срывающиеся с припухших от вечной привычки закусывать при мечтании губ, подавлять ухмылку, когда она небрежно смахивает непослушный локон со лба, когда сбрасывает амплуа первой стервы, становясь обычной, ранимой, такой настоящей.       Из раза в раз она даёт шанс. И из раза в раз что-то не сходится. Одна маленькая деталь всё к чертям портит, заковывает в серебряные цепи и лишает здравого смысла. Мысль, что это неправильно. Это неестественно.       Пагубное влияние весны, не описанное разве что только в книге по высшему математическому анализу, так сильно впивается в кожу, что невозможно стряхнуть. Прилепляется, как назойливая этикетка с кричащим названием, и возобновляется, как утренняя роса на зеленеющем лугу. Каждое утро — новый бой с самим собой за то, чтоб не выдать себя. Каждый вечер — смирение с собственной участью и обещание завтра сделать всё возможное и невозможное. Замкнутый круг самообмана.       Лес всегда был местом утешения. Тихо, спокойно, безмятежно. Райский уголок на бескрайней планете, полной дураков и идиотов. Никакой суеты праздного миллионника, никаких неоновых огней, режущих глаза в ночи, никакого лишнего шума транспорта.       Редкие переливы света да краткие пошатывания веток на невообразимой вышине. Почти идеал.       С новым вдохом становится легче. Десять счётов на выдох, восемь на вдох так, чтоб разум затуманился, так, чтоб земля перевернулась с головы на ноги. Так, чтоб грудь не щемило, а, если прикрыть глаза, не виделся бы её облик. Идеальный силуэт с яркой талией, фарфоровой кожей, чёрным корсетом, сжимающим рёбра. Чтоб сажа волос не оседала в альвеолах, чтоб запах малины, корицы и ванили перестал мерещиться в хвое леса.       Чтобы всё прекратилось, стало как прежде, нужно помнить, как было до. Держать в памяти образ безмятежности, юности и счастья всё труднее, ведь закрывая глаза на миг, стираешь всё подчистую. Жалкий мешок кожи с костями. Тошно.       Видеть её во всём, что окружает, — едва ли не часть обыденности. Неожиданность начинает пропадать, но естество всё равно предательски реагирует на каждый порыв ветра, ласкающий кожу, на едва заметное прикосновение к рукаву, на тонкость запястий и хрупкость ключиц. Чека вновь и вновь срывается, взрывами фонтанируя в каждой клетке. Ежедневный ритуал самосожжения и воскрешения. Проклятый феникс, а не мальчик, застрявший в теле неукротимого оборотня.       Прийти за покоем значит признать поражение. Неспособность осознать проблему, игнорирование, отрицание и другие способы самообмана — главная причина неуёмности души. Молодой, неопытной, претерпевающий робкие попытки остепениться и обуздать свою сущность, понять природу и быть покорным. Тщетные в большинстве своём.       Быть сильнее собственных желаний — проклятье или дар? Узнать мне, видно, не дано.       И вновь лёгкая дымка скрашивает местную достопримечательность — скромное озерцо посреди безлюдного парка. Пройти сюда можно лишь через жуткие тернии — свернул не туда, считай, что тебя не было. Туристы, если таковые ещё не перевелись, обходят такие тропы стороной, а местные выбирают для пикника более приятные места отдыха. Оно и не удивительно.       Легенды об оживающих трупах, русалках, заманивающих на поразительную глубину, гигантские следы вокруг — страх процветает, а значит тут безопасно. Пока так точно. Гарантировано Высшим Советом.       Спокойствие маячит в воздухе удушливой дымкой, оседая капельками на ещё закрытых бутонах. Скоро всё прибрежное пространство наполнится рогозом, камыш станет приютом жаб и лягушек, а пока лишь тишина властвует и порабощает любые колыхания атмосферы.       Влажный воздух охотно наполняет лёгкие. Затхлость воды, гниль и сладкая лапка ели. Кончик языка беглым движением облизывает губы. Едва ли сладкое послевкусие её объятий, приторность парфюма или настоящий запах кожи, но дыхательные упражнения идут на пользу. Не так страшно оставаться одному, как почувствовать одиночество, зажимающее сердце в стальные тиски, скребущее внутренности когтистой лапой, не знающей нежности.       Челюсти сводит от натяжения, костяшки белее первых ландышей, а красочный калейдоскоп картинок её образа всё не прекращается. Танцует, вскидывает руки к небу, поворачивается, изящно виляя бёдрами, манит, пленяет, одурманивает. Дьяволица, не иначе.       Внутренний тремор не унимается, кровь гоняет по венам с такой бешенной силой, что темнеет в глазах. Тонкая шея, где, проявив неосторожность, оставишь рубиновый след; юркие пальчики, беспокойно цокающие чернильными ноготками, вечно суетящиеся и хватающиеся за всё, что не привинчено устойчивыми шурупами. Невыносимая пытка.       Шататься взад вперёд от опушки к опушке, от секретного места к тайнику — не слишком подходит под определение слова «удачный вечер субботы». Сильнее прикусываю щёку изнутри, чтоб не взвыть раненным зверем. Вкус собственной крови опьяняет ещё больше, распаляет желание, но надо держаться. Верю, пройдёт. Должно. Всегда срабатывало.       Луна уже скоро скроется за горы, рассвет разольётся в долину, шерсть уйдёт с лап, и всё вернётся на круги вся. Только дыши, Макс. Дыши и сохраняй частицы контроля, не закрывай глаза слишком часто. Жжёные крылья судьбы могут принести как радость, так и печаль, а потому…       Никакого умиротворения, только новые заботы, тихие переглядки, перешёптывания за спиной. Союз разных видов немыслим. Убьём друг друга при первой же возможности. Но, кто не пытался гореть, тот никогда не почувствует силу открытого огня, верно?       Чувства уйдут, они никогда не властвуют дольше краткого мига вечности. Раны затянуться нарывающими гнойниками, курс лечения души обычно затягивает, отлагаясь-отлагаясь-отлагаясь…       Мучительно долгий выдох, и решимость вновь загоряется во взгляде.       Завтра будет новый день, а значит тридцать пятая попытка.       Последняя, как и все до неё.