Был холодный дом...

Был холодный дом, Был огромный дом, Было очень жутко, Но уютно в нём. Жило много разных, Жило много бедных, Вроде как живущих, По факту мертвецов. Там смеялись дети, Там смеялся ты, Только ненадолго: Вы уже мертвы. Саша и Марина смотрели на меня своими самыми глупыми и счастливыми лицами одновременно. Видеть это было даже забавно, но нельзя увлекаться. Я накрыла их обратно белой простынёй с головой. Вой полицейских сирен раздался тут буквально минут двадцать назад, сама я уже на месте больше получаса. Кто бы мог подумать, что их соседка вспомнит, что я оставляла свой номер на случай, если эти двое выкурят слишком много. - Елена Андреевна, - приставив руку к голове по уставу, обратился ко мне молодой парнишка. - Жильцов немного, но кто был, опросили. Я знаю, что тут живут немногие. Старый дом на отшибе и без того небольшого и зачуханного пригорода, отопления или водопровода не было, газ использовали из колонок. Всё, о чём когда-то кто-то позаботился, - посредственное электричество, которое пропадало, если в двух комнатах рядом заряжалось больше трех телефонов. Дом был больше похож на старый и убитый особняк, отобранный ещё чуть ли не лично дедушкой Лениным у какого-то зажиточника. Если бы кто-нибудь попросил меня описать это чудовище архитектуры тремя словами, получил бы незамедлительно: "Старый, огромный, холодный". Как эти два недоумка нашли объявление о том, что там продаётся комната, ума не приложу, зато прекрасно помню их весёлые крики, с которыми они прилетели ко мне домой с "приглашением на новоселье". Первое впечатление было "заброшка" и" притон", но внутри по началу казалось даже уютно. Везде были развешены небольшие картины и художественные фотографии. В основном пейзажи. Только вот присматриваться я бы никому не советовала, потому что сама эту ошибку допустила. Не знаю, что было в тёмных углах этих произведений искусства, но необъяснимо начинала стыть в жилах кровь. - Жутковато здесь, - прервал мои воспоминания тот самый парнишка. - Не присматривайся, Миш, - одернула я его, пока не поздно. - Что сказала соседка? - Было тихо, она услышала только, что они сначала читали друг другу какие-то стихи, а после был глухой звук падающих тел. Я смотрела на него, мыслями будучи так далеко, как только можно. Это и впрямь могло быть передозом, но... Но не тем, что они обычно брали. Сначала бы их тошнило, они бы шумели, были бы судороги. Мимо этой старушки такое не прошло бы. - Предварительная причина смерти? Миша замялся. Как будто не знает, я же специально попросила его узнать и быть рядом с медиками. Сфокусировав взгляд на его глазах, я ждала ответа. - Инфаркт. Я перевела взгляд на грузящиеся в машину скорой тела друзей. Хотя были ли мы друзьями? Наверное, да, раз они всё ещё не были ни в тюрьме, ни в наркодиспанцере, как, собственно, и два их дилера. Не люблю я мешать личную жизнь и работу, к тому же по молодости тоже пробовала с ними не только травку. Здоровье с их образом жизни было элементарным абсурдом, но инфаркт... Всё слишком странно. - А что читали друг другу, сказала? - снова посмотрев на своего коллегу, задала я вопрос. - Говорит, что таких стихов она не знала, не знает, и вряд ли когда-нибудь найдёт, но звучали как фольклорная классика. Эти двое могли на самом деле и своё что-либо придумать, а потом горланить на весь дом, словно это Бродский или даже выдержки из Шекспира. Однако вся эта тема настораживала. Я не раз бывала в этом доме, и каждый раз был для меня испытанием. Особенно, если я была после смены. Словно все те кошмары, убийства, изнасилования и прочее собрали в один большой клубок и размотали рядом с потёртой проводкой. Их комната отличалась от всей остальной атмосферы. Это невозможно было объяснить в самой своей сущности, но обстановка слишком расслабляла. Нельзя сказать, что вся соль в вечном тумане или частом алкоголе, который я сама туда и приносила, не желая разделять с ними косяки или "дорожки". Хотелось там остаться навсегда, и я понимаю, почему им приспичило почитать стихи. Но по какой всё-таки причине они умерли?.. Признаюсь, меня это пугало. Осматривать комнату закончили, но уходить не было ни малейшего желания. - Я останусь тут. Возможно, на несколько дней, - сама того не ожидая, проговорила я, скидывая рюкзак на пол. Миша и Николай Васильевич, наш старый знакомый, судмедэксперт, дорабатывающий на пенсии, смотрели на меня очень удивлённо и странно, и я прекрасно понимала, почему. Такое поведение разрешено законом только в случае следов кражи или подозрений, что убийца вернётся, но, как я и сама сказала, в комнате всё на месте, а предположительная причина смерти исключала второй случай. И всё же я чётко знала почему-то: я должна остаться. А Миша и Николай Васильевич меня почему-то так и не стали отговаривать. Холодильник давно глючил, но каким-то образом всегда сохранял нужные продукты. Марина смеялась, что это сам Господь Бог или даже Сатана оберегает жителей этого убитого местечка от самой тупой в мире гибели. Когда видишь по-прежнему свежее молоко в полупотёкшем холодильнике, начинаешь в это верить и сам. Миша помог мне, привезя некоторые продукты, которых в таком захолустье днём с огнём было не сыскать. Особо готовить тут было не на чем: общая кухня не отличалась большим наличием необходимой техники. Одна газовая плитка на две конфорки обслуживала всех жильцов, кто хоть иногда вообще ел, холодильник хранил больше лекарств той самой старушки-соседки и дешёвого алкоголя. Остальные продукты, типа, крупы, приправ, муки и прочего давным-давно или погрызли мыши, или были вынесены по каждой комнате своё. Делиться тут не любили ничем, кроме увеселительных веществ. Кто на самом деле оберегал дом, я не знаю, но уже на второй день я чувствовала присутствие чего-то потустороннего, но отнюдь не лишнего в атмосфере этого жилища. Общение ни с кем не ладилось, кроме старушки. Построенный кем-то из жильцов шалаш на и без того небольшой кухне мало украшал интерьер, но убирать его нельзя: можно нарваться на неприятности вплоть до смерти. Сосуществовать с такими людьми сложно, если не вписываться в атмосферу, и я уже несколько раз подумала, насколько глупой была идея остаться. Однако комната моих мёртвых друзей встречала удивительным теплом, уютом, резко отличавшимся от всего остального помещения. Даже у соседки-бабушки со всеми её коврами на стенах и попытками облагородить комнату не создавалось впечатления, словно ты дома. Я принесла целый термос горячей воды, чтоб пореже появляться на кухне и наблюдать, зачем, собственно, поставили шалаш: ежедневно там сношались мои новые "соседи". Вообще не понимаю, как тут прижилась бабушка-божий одуванчик... Вряд ли я когда-либо так внимательно рассматривала комнату Саши и Марины, как сейчас, после их смерти. Проигрыватель на батарейках, диктофон, следы от мела на полу, окно, картина, ещё картина, свечи, картина, флешка, плед, телефон... Ничего нельзя трогать, если я не уверена, что это поможет следствию. С самого моего "переезда" в эту комнату тянула к себе одна картина. Раньше я на неё не обращала внимания, не так в глаза бросалась, и... Это было очень странно. Большая, чуть ли не полотно, вытянутая немного вертикально на полстены она вряд ли могла остаться незаметной. Что-то тянуло к ней, словно все щупальца Кракена впились в твою душу и заставляют приблизиться, двигаться определённым образом, даже мысли, и те направлялись в нужном этому зловещему существу потоке, стоило только бросить взгляд на картину. Со всех сторон, казалось, вот-вот появятся динамики, науськивающие подойти, потрогать, повертеть, рассмотреть. То, что меня останавливало, вовсе не было законом. Нельзя трогать вещи и прочее, это всё не работало в этом доме. Страх. Первобытный, самый натуральный страх, вызванный словно инстинктом самосохранения, мешал даже приблизиться к той картине. Рассматривать издалека было не очень удобно, но на шаг ближе я не смела решаться. Сердце начинало болеть, ныть, колоть, выплясывать аритмию, а то и вовсе судорожно замирать. Ко дню третьему я смогла хотя бы более-менее спокойно перемещаться по дому. Уже не так смущали вечные стоны, ругань и наркоманские выходки жильцов. Со старушкой мы почти не пересекались больше, но каждые утро и вечер я считала своим долгом её навестить, узнать, не нужно ли ей чего. Всё равно Миша приезжал и рассказывал новости. Вскрытие подтвердило первоначальную версию о причине смерти: инфаркт. Нельзя было сказать, что я была уже в шоке. Атмосфера в доме словно заставляла забыть, притупить все свои чувства и ощущения, кроме естественных физических потребностей и страха. Выходить из дома не хотелось, как будто в нём заключалась вся жизненная сила. Теперь я понимала, почему Саша так не хотел даже выходить открывать мне дверь, что отдал дубликат ключей. Марина же всегда старалась держаться подальше от той стены, где висела картина, но даже мысленно возвращаться к ней я не имею не малейшего желания. Хотя и осознаю чувства подруги. В отличие от своего друга, я могла выйти навстречу сотруднику, чтобы помочь ему зайти в дом и занести нужные мне вещи, которые он привёз. Но в этот раз он привёз ещё и требование для меня явиться в штаб. - Что будет, если я не поеду? Зачем меня вызывают? – я подняла недоумённый взгляд на молодого парнишку. Мы сидели на полусгнившем бревне сбоку от дома. Первое время, когда ребята только переехали, я часто тут устраивала себе утренний «перекур» перед тем, как уехать снова домой и вернуться к работе. Своеобразный ритуал «пересечения Стикса» от местной отдушины к обыкновенной жизни. Сейчас сигарета в моей руке не означала возвращение. Я никуда не поеду, и Миша это уже понимал. Возможно, в другом случае он бы постарался меня переубедить, но сейчас любые попытки провалились бы с треском. Ничего нового я не нашла, а ничего старого и не пропадало, штабу нет смысла видеть и слушать меня. На данный момент так точно. Смущало меня только одно: ни один прибор за все три дня так ни разу и не пиликнул, что у него садится заряд. И дело даже не в том, что их не трогал никто. Аккумуляторы в их приборах всегда были слабые и старые, по пятнадцать раз перечиненные и подпаянные. И пока мы сидели с Мишей под домом, мои мысли были именно в комнате, впивались воображаемыми глазами в экраны и индикаторы гаджетов, пытаясь выведать тайну их жизни. А как только мы распрощались с парнем, он уехал в город, пообещав вернуться завтра с заказанными продуктами, я умчалась в комнату. - Просто так только мыши бегают, - судорожно шептала я себе под нос, вытаскивая из рюкзака перчатки, чтоб не оставить отпечатков на потенциальных уликах. Хотя… Каких уликах? Инфаркт – не убийство. Но я чувствовала, что это не просто так. Ничего не бывает просто. – Только мыши… – поправив перчатку, я решительно рванула к тумбе с телефонами и диктофоном. Что взять первым? Руки дрожали, словно любое касание заставит оба предмета рассыпаться в пыль. Тихие голоса то ли в голове, то ли за спиной гудели, мешая сосредоточиться и принять решение. Не в силах долго с ними бороться я обернулась на картину. Дом угрожающе нависал со стены на мое глупое сознание, приглушая здравый смысл и любые потоки хоть каких-то мыслей в голове. Снова повернула голову на тумбу. Поправила перчатки. Ладони судорожно потели от нервов и напряжения, но первым в руках оказался телефон Марины. Дикий страх, паника накрыли меня с головой, словно на меня случайно опрокинули ведро еще теплого клейстера. Липкие щупальца гладили уши, шею, позвоночник, запястья и кончики пальцев. Теплое до мерзости чувство заставило мотнуть головой и передернуть плечами, словно это помогло бы его сбросить с себя. Я сделала медленный и глубокий вдох. В голове почему-то мелькнул вопрос: «Смогу ли я столько выдохнуть?» Как бы проверяя свои возможности, с осторожностью и страхом я плавно выпустила весь набранный в легкие воздух. «Смогла». Быстро разблокировав телефон, я стала листать меню, ища хоть что-то, за что можно зацепиться. Заметки? Телефонная книга? Музыка? Документы? С каждым движением пальца по экрану иглы иррационального ужаса плелись лозой вверх по позвоночнику и обвивали ребра, приближаясь к сердцу. Я нажала на диктофон и включила первую запись. До безумия громкий крик знакомого голоса оглушил меня. Я пыталась сделать тише, но шкала громкости и так была на нуле. Осознание, что кричу я сама, пришло уже в тот момент, когда я падала на пол. Надо мной было небо. Пришла в себя я в той же комнате. Рядом с кроватью сидели Николай Васильевич и бабушка-божий одуванчик. Как только открылись мои глаза, перед лицом возникла заботливо предложенная Николаем Васильевичем чашка воды. Глотки давались с трудом, но что хуже – я не смогла его поблагодарить. - Гб, - вырвалось хрипло из моего горла. Я в шоке подняла глаза на присутствующих и предприняла еще одну попытку. - Пх, - все было бесполезно. Как бы я ни старалась, звуки просто не шли из моего рта так, как я бы хотела, обжигая горло неистовой болью. - Не стоит, - больше по-отечески, чем по-дружески, положив мне руку на плечо, мягко проговорил судмедэксперт. – Ты сорвала связки, такое бывает. Побереги их, пока восстановятся. Я согласно кивнула, как в тумане. Однако он очень быстро рассеялся. Я быстро спрыгнула с кровати и, словно муравей по дорожке запаха, прошлась до злосчастной тумбочки, огибая по дуге стену с картиной. На поверхности лежали телефон Саши и диктофон, но телефона Марины не было. Я жестами попросила дать мне бумагу и ручку – старушка тут же их передала, словно знала, что мне это нужно. Немного подозрительно всмотревшись в ее лицо, я все же быстро написала на одном из листов вопрос о телефоне Марины. - Аккумулятор сгорел. Возможно, не стоило его трогать, телефон был неисправным. Тебя ударило током, хотя напряжение в нем довольно небольшое, но все же. Мы считаем, что ты кричала из-за этого, - пояснил мой коллега. Мозг работал на износ. Взгляд опустился на руки, в которых вчера был треклятый телефон: тоненькие ниточки и колкие точечки то там, то тут проступали на ладонях и пальцах. Вот только… Не было боли, ничего вообще. Да и как такое могло вообще случиться. Шапочные познания в физике ввели меня в ступор, который могли разрешить только двое: гугл или Николай Васильевич. Ручка зашуршала по бумаге, вычерчивая очень странный, но очень важный вопрос: - Я была в перчатках? – как будто вообще могло быть иначе. Я же прекрасно знаю, что надела их, да и к тому же нельзя ничего трогать, оставляя отпечатки, и… Все размышления прервались в один миг: - Нет. На мой удивленный взгляд никто не смог ничего ответить. Здесь происходило что-то, не поддающееся моему сознанию, и уж тем более – какой-либо логике. Я осторожно взяла телефон, достала из рюкзака мышку от ноутбука и подключила их по «блютузу». Телефон лег на пол, я забралась обратно на кровать под непонимающие взгляды всех присутствующих в комнате. - Елена Андреевна, Вы в порядке? – шокировано попытался уточнить только вошедший Миша. Однако все, что я смогла сделать, - это только кивнуть. Мышка елозила по экрану телефона, словно крыса, ищущая выход в лабиринте, созданным злобными учеными, проверяющими, как работает препарат. Маршрут тот же: заметки, телефонная книга, музыка, документы, диктофон, первая запись – и… Ничего. Абсолютная тишина, никакого звука. Если до этого было слышно сквозняк, чьи-то неистовые отношения в шалаше на кухне или хотя бы дыхание, то сейчас не было совершенно ничего. Абсолютный вакуум. Обжигающий уши, мозг, тело. Вакуум только звука или же? Я попыталась крикнуть всем, чтобы они дышали, но не могла. Как только понимание того, что мне хватает кислорода, пришло в голову, сознание помутилось. Резкий прыжок, буквально на исходе сил, толчок – и за мгновение до снова оглушающего крика Миша оказывается за самовольно захлопнувшейся дверью комнаты. Дальше – снова только темнота и тихие голоса за спиной. Заново открыть глаза было практически непосильной задачей. Я сосредоточилась на остальных чувствах, чтоб хоть как-то прийти в себя. Знакомая кровать, на ней я обычно выхлестывала залпом полбутылки после очередного убийства детей. Затхлый запах дома, уже ставший почти родным. Шершавое покрывало, гревшее меня, когда бил очередной озноб и истерика. Тяжелый вдох – и по груди разбегаются мелкие колющие мурашки, словно я тронула матку паучихи. Такой же болезненный выдох. Плавно открываю глаза, как будто боюсь ослепнуть, но мне это не грозит. Вокруг темно, только тоненькая ниточка света прорезается через шторы. Поборов остатки недопонимания и приведя сознание в относительный, каким он вообще может быть в такой ситуации, порядок, я осторожно встала на пол и подошла к окну. Ночь… Как такое возможно, сколько я была без сознания? Вопросы роились в голове, не выбираясь наружу: как если бы это был осиный улей, тщательно заваренный дедушкой, чтоб ни одно из насекомых не ужалило его драгоценных внуков. Только жалили они теперь меня. Осмотревшись, я все же обнаружила в комнате и старушку-соседку, и Николая Васильевича, а вот Миши не было. Только теперь я начала слышать какие-то звуки за закрытой дверью. Уже по привычному маршруту «полукругом» я прошла к двери и осмотрела. Вряд ли бы что-то было заметно, но лучше было хотя бы так убедиться, пусть и во мраке, пусть и с туманом в голове. Осторожно тронув ручку и не получив никакого заряда или удара, я все же открыла комнату. За углом сидел Миша и старательно не обращал внимания на какую-то мадам, весело щеголяющую по коридору в одних только трусах. Снова попробовав сказать, я поняла, что связки в норму не пришли, и тогда уже тронула парня за плечо. Он испуганно обернулся на меня. Но тут же подскочил: - Елена Андреевна… - не очень осознанно пробормотал он. – Я не знал, живы ли Вы, дверь была заперта, я ее пытался выломать, но крепления слишком стойкие, я пытался, честно, но ключей не было, а дверь, она, она закрылась сама, захлопнулась, - судорожно бормотал парень, чуть ли не истерически глядя на меня. Я плавно опустила руку ему на плечо и кивнула, показывая, что все в порядке, и теперь дверь открылась, я целая (относительно). А вот остальным явно нужна была помощь. Миша вызвал скорую, я же помогла определить, кому она наверняка понадобится. Николай Васильевич, казалось, просто спал, настолько мирным и спокойным было его дыхание, а вот бабушка-«божий одуванчик». Непонятно было, что именно ее доконало: возраст или место, - но как только я взяла ее за руку, все стало ясно. Она лежала ледяная, как и каждый уголок этого дома, как будто стала его частью. Мысленно у меня невольно пронеслось: «Был холодный дом…» Откуда это взялось, я не знала, но табун мурашек по моей спине, сбегавших от лавины ледяного пота, не заставили себя ждать. Все было неправильно, и я это чувствовала сейчас, если даже не знала заранее. Скорая забрала нашего товарища с инсультом, констатировав у старушки инфаркт как причину смерти. То ли от перенапряжения и нервного срыва, то ли от невероятной иронии происходящего, но я не смогла сдержать жутко громкий, похожий чем-то на безумный, смех. В тот момент санитары забрали бы и меня, но Миша убедил, что одного укола успокоительного в моем случае вполне достаточно. Все уехали, а я снова осталась один на один с домом, с непонятными загадками гаджетов и ощущением нарастающей тревоги от никак не выходящей фразы из моей головы. *** Прошла неделя, прежде чем мой голос хоть как-то вернулся в норму. Николай Васильевич быстро пришел в себя и даже хотел было приехать, но вот семья его стала разумнее всего происходящего вокруг: запрет на работу, который они ему поставили, был вполне рационален. Приезжал по-прежнему только Миша, привозя продукты и часто засиживаясь до последнего: он не хотел оставлять меня ни с чем, что было в комнате, во избежание повтора того инцидента. Несмотря на всю ту опеку и заботу, на ночь он не оставался почти никогда и был в этом полностью прав. Дом не отпускал, если ты фактически оставался в нем дольше, чем на двадцать три часа и пятьдесят девять минут. Это давало мне хоть какую-то свободу действий в расследовании, даже несмотря на то, что в штабе ему уже присвоили ярлык «висяка» и абсолютно никак не хотели продолжать, дожидаясь, когда можно будет подписать папку и кинуть в дальний ящик архива, как «закрытое по отсутствию признаков преступления». Единственным живым в комнате оставался только плеер Марины. Трогать его я истерически боялась, приблизительно на одном уровне с приближением к картине. Однако в этот день случилось что-то слишком странное. Утро началось с тишины. Показалось даже сначала, что произошло что-то снова, пока я спала, но вовсе нет. Просто все… спали. Такой легкости я не испытывала давным-давно и не понимала даже, от чего конкретно она наступила. Спустившись на кухню, где тоже – что удивительно – не было ни звука, я достала из едва жужжащей коробки, исполняющей обязанности холодильника, молоко и насыпала в свою миску мюсли, привезенные вчера Мишей. Давно не было такого настроения, и я, пританцовывая, даже прошлась по кухне и заглянула в пока что пустующий шалаш. Там на полу мое внимание привлекло что-то маленькое, похожее на карту памяти. Я наклонилась и подняла ее, удивленно воткнувшись взглядом. Всего восемь гигабайт, даже не разгуляешься особо, но все же карта памяти. Что она тут делала, кто ее выронил и почему? Было больше вопросов, чем ответов, так что пока что я кинула находку в карман кофты и, доев свой завтрак, поднялась обратно в комнату. В комнате меня встретила еще более поднесенная атмосфера, словно я уже была в раю, хотя и знала наверняка, что нахожусь в полностью противоположном месте. Картины казались менее мрачными и жуткое притяжение к той самой картине на злополучной стене ощущалось не таким устрашающим. Мой круг по комнате в обход стены стал уже, но еще не переходил какую-то одному только подсознанию известную грань дозволенного. Маленький носитель был положен на тумбочку рядом с плеером, но не более того. Мне не хотелось ничего, кроме петь и веселиться. Ближе к обеду приехал Миша. Делиться новостями почему-то не хотелось, и я вытащила его сама наружу, гулять по отшибу, словно это последняя наша встреча, а так хочется нагуляться. - Вы странная сегодня, Елена Андреевна, - задумчиво проговорил Миша после третьей общей сигареты не на лавочке, а почти у самого края поляны, где стоял дом. - Да? Это как ты так определил? – сипло усмехнулась я, хотя его замечание поселило легкую тревогу в душе. - Вы выглядите счастливой, а еще… У Вас выражение лица… - он явно мялся, не желая говорить прямо свои мысли. – Ничем не обремененное. Я удивленно уставилась на него, пытаясь переварить сказанное. Тревога накатывала с каждым мгновением все больше, а сил противиться ей, как и удерживать плавно угасающий настрой (или его дымку), не было ни капли. Опустившись на землю прямо на месте, я задумчиво уткнулась взглядом в тлеющий кончик сигареты. «Ничем не обремененное». Желание рассказать о карте теперь было, зато голос снова никак не шел из горла, застревая на уровне кадыка и душа так, словно все удавы мира собрались и свили мне шарф. Стараясь не подать виду, я закончила нашу прогулку, свернув обратно к дому. В голове снова, как маяк, засвистела от одной стороны черепа к другой та самая фраза. Мне она уже порядком надоела, и я хотела бы прекратить абсолютно все, что происходило ровно с момента звонка той бабушки-соседки и заявления, что мои друзья скончались. Зайдя в комнату, я первым делом даже не поняла, что происходит. Половина вещей была переставлена, другая просто свалена в кучу. Кто это сделал? С какой целью? Искали что-то? Если да, то нашли ли? Куча вещей странным образом огибала, как и все остальное, стену с картиной. Ничего не удивляло. Все так, как должно быть. Кроме одного: на тумбе лежал полуразбитый телефон Саши. Откуда он взялся, если Миша отвез его в участок после того случая с дверью? Это было непонятно, зато мне было почему-то совершенно ясно, что с ним делать. Наполовину глючащий экран засветился, выдавая и обычное изображение, и побитые жизнью пиксели. Аккуратно отодвинув крышку, я засунула карту памяти на ее законное место и снова уставилась в экран. Подготовка карты памяти, обработка данных – и вот я могу зайти в приложения, чтобы точно знать, что происходит. Пальцы сами нажимают на нужные кнопки, галерея, папка с видео, один единственный файл на весь телефон включается и… Тишина. Марина с широко открытым ртом на экране, но неясно: смех это или крик. Все вокруг кружится и пляшет, и кажется, что я тоже внутри этого хоровода непонятных картин, силуэтов и стен. Краем камера задевает картину на стене… Она странная. Я пытаюсь вернуть видео обратно хотя бы на десять секунд, но почему-то не получается. Хаос и паника передавались и без звука, записываясь и отпечатываясь каждым кадром в моей памяти навечно, и они бы так и оставались молчаливыми, если бы не мой пиликнувший телефон. Наверное, я забыла о его существовании: Миша приезжал в одно и то время всегда, не предупреждая заранее, но громко сообщая о своем прибытии короткой сиреной рабочей машины. Сейчас его звон вернул меня на секунду в реальность, но тут же утопил еще глубже: сообщение от незнакомого номера, гласящее: «Здравствуй, Существо!» Так меня звали Саша и Марина за мое беспристрастие к их обычному уставу жизни. Им казалось, что я так просто существую, не чувствуя весь вкус пребывания на этой бренной земле. Голосовое сообщение сразу после этих слов включилось само по себе. Их смех, их голоса кружили мне голову, а туманность ситуации все сгущалась вокруг здравого смысла. Звучали незнакомые слова, они подталкивали друг друга к чему-то, как если бы были пьяными и проиграли спор в карты, но это было другое. Чувствовалась истерика, внутренняя принужденность, каждый звук был пропитан неискренностью и абсурдностью ситуации. - Включай же, ну! Они говорят включить диктофоны! – голос Марины срывался на истерические вопли. - Я включил, все теперь, как они хотят, - голос Саши спокойнее, но от этого не менее паникующий. И тут зазвучало то, к чему я была готова еще с того момента, как впервые уловила эту мысль. Та фраза, та издевательская фраза, не дающая забыть, где ты находишься. Я закрыла глаза, слушая сообщение и неосознанно сопоставляя его с врезавшимся в память видео. Был холодный дом, Был огромный дом, Было очень жутко, Но уютно в нём. Марина кружится по комнате, каждая картина попадает в кадр, показывая дом на отшибе с разных сторон, разных ракурсов, разных позиций. Каждая его доска, каждый камень, заложенный в него, светятся и навевают ужас и страх. Из каждой щели дома на каждой картине лезут тени. Жило много разных, Жило много бедных, Вроде как живущих, По факту мертвецов. Тени стекаются внутрь дома, они шумят и кричат, они рушат комнаты, они призывают двигаться, танцевать, веселиться, не думать ни о чем. Они сами пляшут, оставляя еще более глубокие и темные тени на стенах дома, они переворачивают все картины обратной стороной – и каждая картина теперь смотрит на то место, с которого смотрели на дом, когда ее писали. Там смеялись дети, Там смеялся ты, Только ненадолго: Вы уже мертвы. Крик Марины, буквально вопль, срывающийся голос Саши, и последний кадр. Я резко открыла глаза и, сама того не понимая, неистово рванула к картине. Она развернулась, как новогодняя открытка. Теперь сама картина смотрела на место своего создания, а я смотрела на изображение Мужчины и эти кошмарные строки рядом. Удушье сползло с меня удавом и теперь ни один звук невозможно было остановить: я читала вслух стихотворение, с каждой буквой изнутри все разрывалось миллиардами осколков, особенно раня сердце. С последним словом я судорожно обернулась: передо мной стоял тот самый Мужчина С Картины. Я точно знала: Он владелец этого дома, Он жил в этой комнате, это Он писал все эти картины, и уж тем более Он – автор этих строк. Я снова попыталась закричать, но ни звука не вырвалось из моей груди. Зато его нож очень легко и непринужденно в нее вошел, разорвав окончательно те лохмотья, что остались от моего сердца. *** Елену Андреевну хоронили в закрытом гробу. Дело было не в том, что ее тело было изувечено, но ее лицо было одновременно самым глупым и счастливым – и это пугало каждого, кто знал причину смерти. Когда у человека инфаркт, он так не улыбается…