Часть 1

Бедные мы создания с нашими святынями. Прикипит наше сердце к человеку, фантазия вообразит все самое безупречное и ангельское, что только есть во вселенной, — и мы оберегаем его, с трепетом и лаской взираем на хрупкую его сущность, прощаем все оплошности и терпеливо ждём становление собственного идеала. Умираем за него. В сознании Луки, едва помрачённом от бремени сегодняшнего дня, витали тождественные мысли. Плоть всецело охватило железными тисками смятение, а тревожные раздумья и не намеревались покидать разум. Он допускал, что от этой встречи не стоило ожидать отрадного исхода. Тем не менее бесконечное обожание объекта воздыхания парня поселяло в душе крошечную надежду на утешающее завершение вечера. Пришибленным, смутным взглядом он наблюдал за почти призрачной фигурой девушки, приближающейся к месту встречи. Её образ во мраке ночного Парижа казался отдалённым от мира сего. Можно было бы предположить, что перед ним и вовсе возрастает наваждение. Нет никакой Маринетт, высшие существа послали блаженное видение, дабы отвлечь от мятежных дум. И гитарист бы даже предпочел такую идею реальности, но, пока он предавался подобным тезисам, перед взором появилась она. Подкралась незаметно, как сомнамбула, и теперь переминалась с ноги на ногу, не решаясь начать диалог. Так непривычно было наблюдать эту растерянную, крайне опечаленную версию вечно жизнерадостной прелестницы, что словно нисколько не знала понятий, таких как «тоска» и «горечь». В глазах глубокого синего цвета, словно море в предутренний час, застыли прозрачные слёзы. Застыли и даже не собирались катиться мокрой дорожкой в испод по щекам, делая глазные яблоки больше похожими на два стеклянных шарика. Маринетт всё же смахнула рукавом пиджака лишнюю влагу с лица, чтобы привести себя слегка в порядок. Наконец, девушка осмелилась вымолвить слова, которые всю дорогу пыталась подобрать в своей голове, но не получалось ровным счётом ничего. Приоткрыв рот, она начала неторопливо изрекать фразы, что приводили Луку в чувство жути больше всего: — Не хочу тебе лгать, Лука. Думаю, нам стоит… Дрожащий голос синеволосой нимфы, надрывающийся от режущих плоть слов, уже строил своим звучанием в воображении музыканта дьявольски-ужасные предположения. Самый сокровенный, свято оберегаемый от глаз посторонних страх становился явью, впивался сотней идеально-острых игл в сердце, пронизывал его до несносной агонии, до кровоточащих увечий бьющегося органа. Услышанного было вполне достаточно, чтобы подтвердить леденящую нутро догадку. Не желая более слушать попытки возлюбленного голоса сформулировать до конца предложение, которое могло, вероятно, в мгновение уничтожить душу высоких чувств и теснящейся любви в ней до атома, юноша мерным шагом сократил расстояние между ними и рьяно обвил милую объятиями. В них не было ни малейшего оттенка вульгарности, не возникало намёков на пошлость эгоизма и нахальство поступка. Только Лука, не произнося ни слова, умел выразить всю трепещущую ласку в нём, что не утихала ни на йоту с момента первой встречи с васильковыми глазами. От одной мысли, что разлука неизбежна, хотелось задержать девушку в переплёте чувственных рук на целую вечность. Обратиться в бесконечность, расчёсывать грубыми от жёстких струн подушечками пальцев шёлковые пряди, вдыхать во всю грудь опьяняющий, сладостный шлейф аромата, слушать учащённые удары обеспокоенного сердца и уверять, что неразрешимых проблем не существует, они несомненно придут к консенсусу. Как же ему не хотелось превращать в пепел воцарившимся угрюмым молчанием и без того встревоженную душу Маринетт. Парень прекрасно осознавал, каким непосильным трудом для неё являлось расставание, насколько мучительно и болезненно сжималось сердце от промолвленных слов. Иначе, не было бы выступивших на покрасневших белках слёз, нервного заикания при попытке выразиться. Зубы не закусывали бы обветренные губы до тонких струек крови, а аккуратно подстриженные ногти не теребили бы лихорадочно серебряную пряжку ремешка сумки. — Я дождусь того момента, когда ты будешь готова, Маринетт. Бессознательная лживость и самообман надеяться на лучшее. Лука старался откинуть мысль, подкупающую ласками, что их отношения наладятся, и ему это даже удавалось. Он играет собственным сознанием, бесконечно уверяет, что его действия совершаются не зря, всё придёт в норму. Вопли настоящего понемногу утихают, и на смену им приходит блаженное наслаждение моментом — тусклые губы растягиваются в сияющую удовольствием улыбку. Несколько раз воспалённые глаза девушки, с алыми, опухшими веками, беспокойно моргнули. Бледное, как дорогостоящий мрамор, лицо приобрело гримасу удивления, в узких зрачках мелькнуло ошеломление. Маринетт никак не ожидала услышать в ответ на свое предложение, заставляющее истомно ждать гнусной боли в нутре, поражающее ум до чудовищной фрустрации, такое великодушное решение. Ещё пару секунд помедлила, размышляя о сумбурности ситуации, и, как только твёрдость духа покинула её, хрупкая фигура прижалась с чувственностью к надёжной мужской груди. Брюнетка, проклиная свою чуткую натуру, поддалась минутной слабости: слёзы градом полились из погасавших очей, как у бессильного ребёнка. Худощавые руки вцепились тонкими пальцами в чёрный капюшон толстовки, который одновременно заглушал истошное рыдание и сдавленное всхлипывание пассии, будто опасаясь отпустить спасителя синеглазой хоть на долю секунды. Бережные, полные заботы и рачительности ладони Луки удерживали девушку, словно боясь повредить её квёлое тельце, как нежную антикварную фарфоровую куклу. Пока одна ласково гладила спину Маринетт, ощущая каждый беспокойный вздох и нервозное дёрганье от плача, вторая аккуратно перебирала иссиня-чёрные пряди миниатюрных хвостиков возлюбленной, чьи блики от лёгкой влаги во тьме казались магическими светлячками. Душераздирающий вой прекратился, а его место заняли лишь редкие слёзы-бусинки, что были последствием размышлений о прощальных объятиях. По приходе домой Маринетт уткнётся понурой, до чёртиков изнурённой физиономией в излюбленную подушку и под обеспокоенные возгласы квами будет почти беззвучно всхлипывать, бормотать что-то о невозможности иметь романтические отношения с человеком, заполнившим разум своей квинтэссенцией всецело. Будет бесконечно сожалеть, что на её хрупкие во всех смыслах плечи упали тяготящие обязанности хранителя. Будет скандировать о неисполнимости не поддаваться беспокойству за жизнь дорогих сердцу людей. А в данный момент остаётся только забываться на перекрёстке уветливых рук человека, которому она никогда не сможет ответить взаимностью, и утопать в бездне бессонной парижской ночи.