Часть 1

      Чудесный, изумительно красивый май выдался в этом году в Севастополе!       Впрочем, Севастополь прекрасен в любое время года: зимой, когда светло-серое, похожее на вату, небо засыпает город-герой снежком, а море - свинцово-темное, под стать своему названию, - бурно перекатывает высокие вспененные волны, шумно обрушивается на гранит набережных; летом, когда зной смягчается морским бризом, шумит зелень, блестят воды бухт, а иной раз все застывает в истоме жаркого дня, тихо вокруг и лишь стрекочут цикады да дрожат в знойном мареве далекие синие горы; красив он осенью, которая, не скупясь на краски, щедро наряжает город в золото и багрянец. Но особенно хорош Севастополь в мае. Город утопает в цветущих сирени и глицинии, тюльпанах и пионах; словно юная невеста, разряжены в белую кипень аккуратные кусты спиреи; во дворах и на улицах благоухает душистая жимолость, а на скалах каплями крови алеют маки; с моря дует легкий, свежий бриз, и дышится легко, и душу переполняет трепетная любовь, которую - всю, без остатка - хочется отдать этой священной земле! "Осторожно на землю эту ступайте..." Именно так - осторожно, неспешно - шла по сосновой аллее, ведущей к Вечному огню и Диораме, пожилая женщина. Невысокая, худощавая, одетая в белую в мелкий горох кофточку и темно-синюю юбку, на плечи наброшен белый кружевной платок. Ее седые, гладко зачесанные волосы были собраны в пучок на затылке и аккуратно заколоты шпильками; открытый лоб, лицо в морщинах, но еще хранившее следы былой привлекательности, умные карие глаза, в которых таилась грусть. Многое повидали они на своем веку! Женщина тихо шла по аллее, стараясь не нарушать ту благоговейную тишину, которая всегда царит здесь, в этом уголке легендарной Сапун-горы. Эта тишина нарушается лишь шумом сосен да птичьим пересвистом. Кажется, будто и природа, и человечество воздали этой земле по праву за те страшные громы, которые грохотали здесь почти сорок лет назад, когда, по словам классика, "здесь земля вставала на дыбы", перепаханная жутким плугом войны. Женщина дошла до конца аллеи, свернула к Диораме, подошла к выставке советской военной техники, задумчиво погладила ствол одного из орудий, а затем прошла к скамейке, стоящей под невысокой сосной. Проходящая мимо стайка пионеров в белых рубашках и алых галстуках, с букетами сирени и тюльпанов в руках подбежала к женщине, зачирикала: - Здравствуйте, Евгения Ивановна! С Днем Победы Вас! Еще раз с праздником! - Здравствуйте, ребята, здравствуйте! Спасибо, дорогие мои! - улыбалась Евгения Ивановна, принимая букетики. - Евгения Ивановна, - обратился к женщине один из ребят, темноволосый, темноглазый мальчик, - я хочу попросить у вас разрешения сделать доклад на завтрашнем заседании нашего исторического кружка. Должен выступать Коля Осокин, но он заболел и поручил мне узнать, могу ли я сделать доклад вместо него. - Конечно, Дима, - с улыбкой кивнула Евгения Ивановна. - Конечно. Жду с нетерпением. Кстати, ребята, хочу еще раз поблагодарить вас за чудесное выступление на вчерашнем мероприятии! Вы были молодцы! Я горжусь вами! Дети заулыбались, раскраснелись от похвалы. Скоро стайка упорхнула. Пожилая учительница с доброй улыбкой долго смотрела вслед своим пионерам, а затем глубоко вздохнула и вынула из своей сумки конверт. Она с любовью смотрела на строки на конверте, а радостная улыбка делала ее лицо непередаваемо милым. Письмо было написано самым дорогим человеком на свете, Евгения Ивановна жадно перечитывала каждую строчку, хотя помнила его наизусть. "Здравствуй, родная моя! Как ты там, моя милая, одинокая мама? Прости меня за эту вынужденную, столь долгую разлуку, когда я каждый день вспоминал тебя, думал, все ли у тебя хорошо, как проходят твои дни. Почти пять лет мы виделись с тобой урывками, моими короткими наездами домой, пять долгих-долгих лет. Как ни хорош славный Ленинград, но для меня нет земли священней и дороже родного Севастополя! Там - моя родина, там - ты, там - мой дом. Довольно долгое время в нашем университете ходили слухи о создании в Севастополе кафедры, идентичной той, которой я заведую здесь, и я, наверное, больше всех желал этого. Эти слухи то подтверждались, то опровергались, повергая меня в уныние. Но вот, наконец, свершилось: решение ректората оформлено в четком приказе: кафедра создается в Севастопольском и Волгоградском институтах! Мечта сбылась! Все бюрократические нюансы улажены, все согласовано с нужными инстанциями, и мы - сотрудники-севастопольцы - возвращаемся в родной город! Как я хочу обнять тебя, моя родная (В этом месте у Евгении глаза неизменно наполнялись слезами)! Как хочу поклониться нашему славному Севастополю, Сапун-горе, Малахову кургану, вдохнуть родной морской воздух! И - служить родному городу, нести свет правды о самой страшной войне в истории человечества, вместе с тобой воспитывать молодежь, знающую свою историю и гордящуюся ею, стремящуюся стать такими же героями, какими были те с виду самые обычные и простые люди, которые защищали и спасли нашу страну от черного, ненавистного фашистского рабства, совершили подвиг, равного которому нет в истории! Леночка и Алешка так же, как и я, скучают по тебе и ждут встречи! Билеты на поезд уже заказаны, выезжаем 3-го июня в 7.00, так что 4-го мы с тобой, наконец, сможем обняться. И наш с тобой день рождения отметим вместе, как раньше. А 22-го пустим с Графской бумажные кораблики в память о всех тех, кто не дожил до Победы. На 29 мая я закажу телефонные переговоры, будь, пожалуйста, в этот день на переговорном пункте. Точное время я сообщу в телеграмме. Я очень хочу услышать твой голос, которого мне так не хватает, моя родная! (Здесь Евгения уже не могла сдержать слез) Шлю тебе приветы и объятия от дружной семьи Анисимовых и с горячим нетерпением жду встречи с тобой, моя дорогая мама! Твой сын Никита" - Родненький мой! - тихо проговорила Евгения, прижав письмо к груди, словно обнимая горячо любимого сына, и закрыла глаза, уносясь мыслями на сорок лет назад. Приятно грело ласковое майское солнце, ветерок перешептывался с соснами, щебетали птицы, а Евгения Ивановна находилась далеко-далеко - в своей опаленной войной молодости, где она была тоненькой девушкой с большими глазами и пушистой косой, где был жив ее муж Митя, погибший в финскую, был ее сынок Ленечка, был маленький веснушчатый сероглазый Никитка. Бывая на Сапун-горе, Евгения всегда переносилась в далекое прошлое. Приходила она сюда часто, приходила всегда одна: здесь не нужны были собеседники, лишними были слова, здесь властвовали воспоминания, и, приходя сюда, Евгения Ивановна вновь и вновь возвращалась в свою молодость, в свой довоенный Севастополь. Но сегодня ее уединение было нарушено. - Женечка, здравствуй, дорогая! Евгения открыла глаза. Обладателем вежливого голоса, отвлекшего ее от воспоминаний, оказался седовласый мужчина интеллигентной внешности в строгом сером костюме и шляпе. Сняв шляпу и опираясь на палочку, он стоял у скамейки и смотрел на Евгению добрыми голубыми глазами из-за стекол очков в роговой оправе. - Здравствуй, Пашенька, здравствуй! - улыбнулась Евгения, пряча письмо в сумку. - И ты здесь? - Да вот... Тянет на места былых боев... Ты позволишь мне насладиться твоим обществом? - мужчина с улыбкой смотрел на нее. - Или я помешал твоему уединению? - Не помешал, Пашенька, конечно, позволю. Присаживайся, - Евгения даже подвинулась немного, хотя места на скамейке было достаточно. Павел церемонно поклонился и сел. - Встретил твоих воспитанников, - проговорил Павел, глядя на Евгению. - Молодцы ребятки! Достойно выступили на празднике, не посрамили честь школы, да и учительницу не подвели, - он подмигнул. - Девятое мая у нас самый любимый праздник, - ответила Евгения. - Они готовятся к нему еще с января. - Видна, видна подготовка, - с легкой улыбкой кивнул Павел, - видна твоя рука. - Они и сами очень ответственно подходят к подготовке. Они у меня молодчинки! - Да-а, - проговорил Павел. Он посмотрел на военную технику и перевел взгляд на далекие, подернутые синей дымкой горы. Лицо его посуровело, черты сразу порезчали. - Жарко здесь было тогда... - негромко произнес он, глядя на горы. - Ребят сколько полегло... Кровь по камням этим текла...Знаешь, я, сколько бы ни приходил сюда, всегда ощущаю ее запах... - А как мы вас ждали! - тихо отозвалась Евгения, посмотрев на изменившееся от глубокого переживания лицо товарища. - Мальчишки патроны собирали, добывали взрывчатку, оружие где-то находили. Готовились освобождать город вместе с вами. А как загремело на Сапун-горе, так их дома было просто не удержать...А румыны все грабили, хватали все подряд, без разбору, да и немцы тоже. Людей наших для прикрытия на свои баржи сгоняли. Горела уже наша земля под их погаными сапогами... А загубили-то народу сколько, проклятые! - горестно покачала головой пожилая учительница. - Подпольщиков наших, Лидочку беременную... Всего-то три недели оставалось до освобождения! Не дожили...Жалко-то как, господи! - она горько вздохнула, скорбь и страдание были на ее лице. Ветераны ненадолго замолчали. Тяжело было вспоминать те огненные годы, тяжело было говорить об этом. - А я всегда друга своего вспоминаю, Пашку Сорокина, - негромко заговорил Павел. - Поминаю его каждый год. Сколько прошли вместе! С самого начала войны вместе, братом он для меня стал. А потом - июль, конец обороны, Херсонес, пропал без вести, - страдание тенью прошло по его мужественному лицу. - Вся та мясорубка... Удравшее командование, десятки тысяч пленных... Кто прав? Чья вина? - он глубоко вздохнул, пытаясь совладать с эмоциями. - Никогда мы, наверное, не узнаем всей правды, ч т о там было, из-за кого, из-за чего... Всех в предатели записали. Таких, как Пашка, - стоявших до конца и брошенных там, на том клочке земли... - он страдальчески нахмурился. - Нас - переживших оккупацию - тоже, - посмотрела на него Евгения. - И город потом восстанавливали, камушек к камушку прилаживали, и всё руками, всё руками, техники-то не было почти, - она приподняла свои руки с набухшими венами, с узловатыми пальцами, посмотрела на них и вновь опустила на колени. - Ночей не спали, от всего отказывались, лишь бы город отстроить да клеймо позорное смыть. А все одно - были в оккупации, пособничали оккупантам... Да кто ж им, гадам, пособничал-то! Так же, как и вся страна, ненавидели, так же боролись. Как могли, боролись! А всё туда же - в предатели... - она поправила платок на плечах. - Знаешь, до сих пор душа болит, и стыдно, и противно, как вспомню: приходили эти - сытые, холеные, из особых органов - и заставляли оправдываться, почему выжили в те страшные годы, как могли 22 месяца жить в одном дворе с немцами да обслуживать их, - с болью говорила Евгения. - Стыдно! До сих пор стыдно! Видать, не смыть то позорное клеймо, - она покачала головой. - Опасные темы мы с тобой поднимаем, Женечка, - прикоснулся к ее руке Павел. - Мне в институте уже прямо сказали, что не стоит говорить об окончании обороны, о том, что творилось в те июльские дни на мысе Херсонес. Партизанил - да, город освобождал - да, молодец, а вот тот страшный июль не тронь и о том, что из колонны пленных бежал, не говори. Не нужна никому наша правда. Боятся ее. Много есть тех, кто ее боится. Потому и затыкают нам рты. - Как ни горько это признавать, - тяжело вздохнула Евгения. - Мне в райкоме также неоднократно говорили, что мне не нужно рассказывать детям про оккупацию. Единственное, что дозволено освещать, - это деятельность наших ребят-подпольщиков. И больше ничего. Остальное - спрятать под замок, забыть, стереть из памяти. Забыть страдания, забыть унижения, забыть издевательства оккупантов, их "новый порядок" - все забыть! - гневно говорила женщина. - Как это можно забыть?! Возможно ли?! Нет! - она резко покачала головой. - Мне - историку, очевидцу! Нет! Если от наших детей и внуков скрывают правду, то правнуки непременно ее узнают! - Только не публикуй пока свои мемуары - мой тебе дружеский совет, Женечка, - Павел вновь коснулся руки Евгении. - Еще не пришло для них время. - Я знаю, - негромко ответила учительница. - Я не стану сейчас их публиковать. Когда придет время, их опубликует мой сын или внук, но люди узнают правду! Я верю, что рано или поздно такое время настанет! - Что-то мы с тобой разволновались, Женечка, - Павел с теплотой посмотрел на Евгению. - Место здесь такое... - тихо ответила она. Павел посмотрел на здание Диорамы, на стелу Обелиска славы и молча кивнул. Желваки ходили на его скулах. Ветераны вновь погрузились в молчание, лишь разгулявшийся ветер шумел в верхушках невысоких сосен. У здания Диорамы толпилась группа экскурсантов, около военной техники стояли любознательные посетители. Евгения некоторое время молча смотрела на них, а потом вдруг воскликнула: - Ой, Пашенька, что ж я радостью-то с тобой не делюсь! Павел оторвал задумчивый взгляд от легендарной "сорокапятки" (вспоминал, как при штурме Сапун-горы 7 мая 1944 года они с ребятами втаскивали эти пушки по крутым склонам на руках) и посмотрел на подругу. - Что там у тебя за радость? - он слегка улыбнулся. - Письмо ж я намедни получила, - говорила Евгения, открыв сумку и вынимая конверт, лицо ее сияло. - Никитушка мой возвращается! - Решил проведать мать? - во взгляде Павла была теплота. - Не угадал, - сияя, ответила Евгения, держа в руке дорогой сердцу конверт. - Насовсем возвращается родненький мой! Вот, прочти, - и она вручила письмо Павлу. Тот поправил очки на носу и углубился в чтение. По мере того как он читал, лицо его все более светлело. Евгения не сводила с друга счастливого взгляда. - Ну, Женечка, поздравляю тебя, дорогая моя, - вкладывая письмо в конверт, улыбнулся Павел. - Это чудеснейшая новость! Я буду несказанно рад увидеть твоего сына и, возможно, даже поработать с профессором Никитой Анисимовым!(Евгения просто цвела) Как продвигается его работа над диссертацией? - Подходит к концу, - улыбнулась Евгения. - И это счастье, что свой многолетний труд по истории родного города Никита закончит здесь, в Севастополе. - Это символично. И закономерно, - смотрел на нее Павел. - Упорный он у тебя. Твердый, честный. Ты вырастила достойного сына! - Что бы я делала, не будь его у меня! - покачала головой Евгения, словно удивляясь чему-то. А затем вдруг нахмурилась, приложила ладонь к груди, горькая складка появилась у рта. - Знаешь, я часто думаю о своем Ленечке: сколько бы ему лет сейчас было, как бы он жил, как бы выглядел... - ее голос пресекся, горло стиснул спазм. Павел обнял ее за плечи. - Я так ничего и не узнала, - сдавленно продолжала Евгения, не глядя на друга. - Ни о нем, ни о Лизе. "Пропали без вести" - и все. А мне так хочется верить, что они живы! И Лиза вырастила моего Леню так, как я вырастила ее Никиту. Я понимаю, что это все иллюзии и я стараюсь убедить себя в том, чего нет, - она покачала головой. - Ведь будь они живы, они бы попытались найти нас, дали бы о себе знать, хоть какую-нибудь весточку подали за столько-то лет... Но... Нет ничего... - она качала головой. - Я не могу обнадеживать тебя, Женечка, - Павел заботливо поправил платок на ее плечах. - Неизвестно, как оно на самом деле. Нам остается лишь вера. Еще надежда, пусть даже и призрачная. И терпение. Евгения кивнула, вытирая глаза. Только сейчас она заметила, что все еще держит в руке конверт. Она горячо поцеловала его и прижала к сердцу. - Никитка мой! - тихо выдохнула женщина. - Иной раз мне кажется, что я его не дождусь. - Ну, полно говорить глупости, дорогая моя, полно! - Павел дружески потрепал ее по плечу. - Совсем скоро встретитесь. Признаюсь, я буду очень счастлив, если тоже смогу увидеть Никиту, обнять его, поговорить с ним. Нам есть что обсудить. - Конечно, Пашенька, конечно! - встрепенулась Евгения. - Ты же самый желанный гость в нашем доме, ты знаешь! - Очень рад, очень рад! - улыбнулся Павел. - Ну, а теперь позволь мне, Женечка, угостить тебя чашечкой чая или пригласить в кафе-мороженое. Евгения посмотрела на него и улыбнулась. - Согласна, мой дорогой кавалер. - Ну вот и славно, - с этими словами Павел поднялся со скамейки и подал руку своей даме. - Тогда прошу. Евгения с улыбкой взяла его под руку, и они неспешно направились к аллее. По аллее, навстречу им, поднималась маленькая группа хорошо одетых, с дорогими фотоаппаратами экскурсантов. Иностранцы. С ними шли экскурсовод и переводчик. Группа поравнялась с Евгенией и Павлом, и до историков донеслась немецкая речь. Услышав немецкий язык, Евгения вздрогнула и, побледнев, сжала руку своего спутника, словно ища защиты. Нахмурившийся Павел приобнял ее за плечи. Ветераны остановились. Словно заныли старые раны, всколыхнулась тихая заводь памяти и вынесла на поверхность далекие годы. - Господи, - прошептала Евгения, прижав руки к груди и глядя вслед удаляющейся группе. - Тридцать пять лет уж прошло, а как слышу этот лающий язык - война перед глазами встает, будто только вчера все было. - Это небось дети тех ублюдков, которые жгли эту землю, по которой теперь ходят эти холеные господа, - сквозь зубы бросил Павел, потерев плечо: старое ранение и впрямь дало о себе знать. - И как только совести хватает гулять по Севастополю с экскурсией? - Еще и в эти победные дни, - добавила Евгения. - А я не могу понять, я не могу понять, как можно дружить с ними, обмениваться дружественными визитами, торговлю вести, отношения какие-то иметь после всего того, что они натворили?? Как?! Я никогда этого не пойму и никогда, сколько жива буду, до самой смерти своей не прощу им всех их злодеяний! Никогда не прощу гибели советских людей, гибели детей!! - на ее глаза навернулись слезы. - Не прощу того, как они искалечили моего сына! Как можно с ними дружить, Паша, как?! - она взволнованно посмотрела на Павла. - Не знаю, Женя, - тихо ответил мужчина, сняв очки и вытирая глаза. - Может, для политиков это норма, а вот как простой человек я этого не понимаю. Я могу лишь сказать, что так могут поступать лишь те, кто не воевал и не терял дорогих людей. - Тыловые крысы! - гневно воскликнула Евгения. - Переждали войну, отсиделись в тепле! - Тише, Женечка, тише, ты же знаешь - о таком не говорят на улице. О таком в о о б щ е н е г о в о р я т. Евгения горько усмехнулась. - Особенно такие, как я - пережившие оккупацию "предатели". "У нас нет военнопленных", так ведь? У нас есть предатели. Так? - К сожалению, - тяжело вздохнул Павел, проводя ладонью по лбу. - А знаешь, в гороно уже второй год не утихают споры по поводу того, давать мне "Заслуженного учителя" или нет, - посмотрела на него Евгения. - Я ведь была в оккупации, - с сарказмом, сквозь который рвалось страдание, бросила учительница. - А потому недостойна этого высокого звания. - Женечка, знаешь, я верю, что все образуется, - Павел ободряюще погладил свою коллегу по плечу. - Времена изменятся, я уверен в этом. И ты обязательно получишь "Заслуженного учителя" за свои десятилетия безупречной работы. - Не нужно мне званий и регалий! - махнула рукой Евгения. - Я правды хочу. А звание - что? Бумажка. Пху - и нет ее. Я знаю, что я честно выполняла свою работу, я всей душой старалась донести до учеников ту правду, которую мне позволяли говорить. Я считаю, что выполнила свой долг как педагог, как историк, как человек. Мой сын продолжает мое дело, и, надеюсь, он сделает то, что запрещено мне: он донесет до общества всю правду об оккупации. Ведь эти 22 месяца нельзя так просто вычеркнуть из истории города, их нельзя замолчать, как замалчивают подрыв инкерманских штолен или конец нашего сопротивления в июле сорок второго на мысе Херсонес. - Я уверен, что так и будет, - Павел взял Евгению под руку и они направились к началу Аллеи Славы. - Пойдем куда-нибудь, - посмотрела на него Евгения. - Мне очень больно видеть немцев на священной земле Сапун-горы, пусть они даже и мирные экскурсанты. Ветераны перешли проезжую часть. - Позволь мне сегодня поухаживать за тобой, Женечка, по полной программе и нанять такси, - с легкой улыбкой проговорил Павел. - Господи, Паша, к чему такие траты? - попыталась отказаться Евгения. - Мы бы и на автобусе... - она глянула на часы. - Он скоро должен подойти. - Нет, нет, никаких автобусов! - решительно заявил Павел. - Мы едем на такси. Тебе нужно всего лишь назвать кафе, где бы тебе хотелось посидеть. Или, может, ресторан, а? - Что ты, что ты, Паша! - Евгения замахала руками. - Какой ресторан, что ты! Это дорого! - Сегодня наш день, и никакие траты не окупят удовольствия провести его с тобой. Жаль, я тебя вчера не смог украсть у твоих школьников - в такое плотное окружение они тебя взяли! Но сегодня мне удалось, наконец, взять тебя в плен. А посему предлагаю сменить дислокацию и настаиваю на посещении какого-нибудь уютного ресторана. - Ты очень настойчив в своих ухаживаниях, Павел Тихонович, - Евгения с улыбкой глянула на своего кавалера. - Вот приедет Никитка - пожалуюсь ему. - Я очень жду встречи с ним, так как намерен просить у него твоей руки, - не сдавался Павел. - Господи, Паша, ну о чем ты говоришь! - всплеснула руками Евгения. - Ну какой руки? Ты помнишь, сколько мне лет? Мне скоро вон внука надо будет женить, а ты меня замуж зовешь. - Вот в один день свадьбу-то и сыграем, вместе с внуком, - не унимался Павел, в глазах его плясали бесенята. - В один день?! С Алешкой?! Господи, стыдоба-то какая!Ославишь меня на весь Севастополь, фу! - и Евгения легонько ударила друга по руке. - Давай прекратим эти пустые разговоры и пойдем на остановку. - Нет, Женечка, я твердо намерен похитить тебя и увезти на такси, - Павел взял подругу под руку и направился вместе с ней к белым "Жигулям" с шашечками такси. Увидев ветеранов, водитель - молодой парень - вышел из машины и уважительно распахнул перед ними заднюю дверь своего новенького автомобиля. - Прошу, прошу, присаживайтесь, располагайтесь, - улыбался водитель, одернув свою белую рубашку и поправив галстук. - Молодой человек, мы нуждаемся в вашей подсказке, - с улыбкой посмотрел на него Павел. - Я весь к вашим услугам. - Понимаете, нам, старикам, хотелось бы посидеть в каком-нибудь заведении, где немноголюдно и не слишком шумно. Хочется многое вспомнить, о многом поговорить, особенно в эти праздничные дни. - А почему бы вам не посетить этот ресторан? - указал водитель на ресторан "Сапун-гора". - Здесь сегодня уже не так многолюдно, как было вчера... - Понимаете, молодой человек, - смотрел на него Павел, - для нас находиться в этом ресторане, здесь, на Сапун-горе, все равно что пировать на кладбище. В таких местах не должно быть подобных заведений. Это кощунство. - Вас понял, - водитель покивал, соглашаясь. - Тогда могу предложить... - он замялся, - я даже не знаю, что предложить. У нас весь Севастополь - сплошные места боев. И повсюду кафе и рестораны... - словно извиняясь, развел он руками. - Я вас озадачил, вижу, - слегка улыбнулся Павел. - Да, вы правы, наш город - сплошная фронтовая зона. Но жизнь-то продолжается. И кафе с ресторанами уместны. Вот только не на Сапун-горе. Вы уж меня простите, просто я был среди тех ребят, которые штурмовали эту высоту, и когда я нахожусь здесь... - он нахмурился, - очень волнуюсь... - Это вы меня простите, - поспешно ответил шофер. - И позвольте низко поклониться вам, отец, за ваш подвиг и иметь честь пожать вашу мужественную руку! И парень в самом деле поклонился Павлу, после чего мужчины обменялись крепким рукопожатием. - Знаете, я могу вам предложить очень уютное кафе "Историческое" недалеко от Панорамы, - сказал шофер. - Виды там замечательные! И меню приличное, мороженое есть. Сам часто бываю там с семьей. Не пожалеете. Там достаточно тихо. - Тогда держим курс на кафе "Историческое"! - улыбнулся Павел, помогая Евгении сесть в машину, после чего последовал за ней. ...В кафе было немноголюдно. В открытые окна влетал теплый майский ветерок, шевелил светлые тюлевые занавески. На столиках, покрытых белыми скатертями, стояли маленькие вазочки с веточками сирени. Павел и Евгения зааазали капустный салат, отбивную с гарниром, мороженое и по стакану яблочного сока. Ветераны заняли столик у окна и, беседуя, любовались видами уходящих на юго-восток холмов Корабельной стороны. Работало радио, диктор вещал о городе-герое Севастополе. Евгения и Павел вспоминали молодые годы, невольно сравнивая прошлое своего города с его сегодняшним днем, о котором цифрами статистических данных говорил радиоведущий: "Севастополь без преувеличения можно назвать городом всемирно известным. Миллионы людей знают его как город-герой. Но Севастополь еще и крупный морской порт, значительный промышленный, научный, культурный центр на юге Советской Украины. По данным на прошлый, 1976 год, здесь проживает 315 тысяч человек..." - Смотрю я на наш Севастополь и нарадоваться не могу, - говорила Евгения, с теплотой и любовью глядя на город. - Разросся как! И растет, хорошеет, строится. Люди работают, детишки спокойно учатся. А в наши-то годы как было? Помню, мама меня в школу собирала - свои единственные туфли продала, чтобы меня одеть да обуть по-людски. И обучение еще платным оставалось, помнишь? - Конечно, Женечка, конечно, помню, - откликнулся Павел. - Мои родители вместе получали 150 рублей и обучение мое им обходилось в 5 рублей ежемесячно. - А моя мама зарабатывала 20 рублей, как сейчас помню. Папа лежачий был, потому льготу на обучение давали: мама платила за меня 35 копеек. Как хорошо, что сейчас дети могут учиться бесплатно! А как мы за знаниями-то гнались, как учиться хотели! Зима не зима, холод не холод, а при любой погоде в школу шли. - Бывало, и босые бегали, - кивнул Павел и сделал глоток из стакана. - Но будем справедливы, Женечка, - сегодняшняя молодежь так же горит жаждой знаний. Особенно после того, как Советский Союз совершил эпохальный шаг в космическое пространство! Евгения кивнула с легкой улыбкой. - И это не может не радовать, - проговорила пожилая учительница. - Меняются времена, люди, все меняется... Дети учатся, мечтают, к чему-то стремятся. Гуляют, - она с улыбкой кивнула на детвору, бегавшую по дорожкам парка. - А нам, помнишь, особо и погулять-то негде было. И только в 36-м здесь, на Историческом бульваре (помнишь, тут еще был Парк культуры и отдыха?), открыли детский городок. Организовали настольные игры: шахматы, шашки, бильярд. Можно было поиграть в теннис, волейбол, крокет. - Да, а я, помню, очень любил заниматься в технической станции Дома пионеров, которая переезжала на Исторический в начале лета. Занимался в кружке радиолюбителей, стремился стать юным фотографом. - Тебя и сейчас не оторвать ни от транзисторов, ни от фотоаппарата, - засмеялась Евгения. - А помнишь, когда детский пляж на Приморском открыли? - оживленно говорила она. - Какой это был год? 37-й, кажется? - 36-й, - поправил Павел. - Господи, мне тогда было всего 26! - вздохнула Евгения и продолжала: - Да, пляж. Пляжик был детский, да только отдыхали там больше взрослые, чем дети. - Да, вход еще стоил 15 копеек, помню-помню. А отчего бы взрослым не отдыхать на пляже, когда там катание на байдарках рубль стоило! - улыбался Павел, глядя на свою помолодевшую спутницу. - Вот и шли толпами! "...Ведущие отрасли промышленности в Севастополе - судоремонт, приборостроение, океаническое рыболовство и рыбообработка, добыча флюсов для металлургических предприятий юга страны, в пригородных зонах - виноградарство и виноделие", - вещало радио. - "Есть в городе также фабрики и заводы легкой, пищевой, деревообрабатывающей и других отраслей промышленности. Старейшее предприятие Севастополя, его гордость - объединение "Морской завод им. С. Орджоникидзе". Здесь не только ремонтируют корабли, но и создают мощные плавучие краны. Таким гигантам отечественного плавкраностроения, как "Черноморец" и "Богатырь", присвоен государственный Знак качества, а их творцы удостоены Государственной премии СССР. В 1976 году спущен на воду новый плавкран "Витязь", способный поднимать грузы весом до 1600 тонн..." - А я всегда вспоминаю наш дом и двор на Карла Маркса, - Павел смотрел на Евгению, а видел свое далекое детство. - Такого двора я больше нигде и никогда не видел. Наш дом спускался вниз ступенями, до самой Одесской, так же спускался и двор. По сути, у нас было два двора - верхний и нижний. Дом был весь увит плющом, только окна оставались открытыми. Имелись подвал и чердак - было где разгуляться детворе. В нижнем дворе у нас стояли гипсовые фигуры женщин в каких-то мантиях, помню, взрослые их всегда раскрашивали в разные цвета. А на постаментах, на которых они стояли, старинными буквами были написаны различные изречения. Я запомнил только одно: "Кто ленив с сохой, у того весь год плохой". Во дворе у нас было много-много цветов, причем и высаживали цветы, и ухаживали за ними мы, дети. У каждого был свой участок, своя лейка, лопатка, грабли. Как сейчас помню свои маленькие грабли с зеленым черенком и красными зубьями. У нас в этом дворе еще имелся небольшой фонтан. По вечерам зажигали свет в саду, бил фонтан и всегда стоял дурманящий запах ночных фиалок. Это была сказка. - Ты и в самом деле описываешь некую неведомую сказку, - кивала Евгения. - А на нашей Красной горке с тех пор мало что изменилось, - Евгения посмотрела через окно на город. - Разве что переулков безымянных становится все меньше, появляются ровные улицы с названиями. А то ведь раньше как? Спросят тебя, где живешь, а ты и объясняешь: наверху, в третьем по счету переулка влево от водокачки, рядом с которой стоит дом тетки Аксютки с кривой трубой. Такие вот были ориентиры, - усмехнулась она. "...Далеко за пределами Крыма известна продукция винкомбината "Золотая балка". Он выпускает 31 марку вин; лучшим из них на международных выставках и дегустациях присуждены 24 золотые и серебряные медали. Семь крупных пригородных совхозов производят мясо, молоко, фрукты, овощи для тружеников города-героя и его многочисленных гостей..." - рассказывал радиоведущий. - А помнишь, как в 34-м году у нас в городе появился первый автобус? - Павел посмотрел на Евгению. - Какая это была тогда диковинка. -Да, было дело, - кивнула Евгения. Тогда уже и до Бомбор - Татарской слободки можно было добраться. Но мы как-то больше привычны были пешком ходить, на подводах ездили... Да, там, на Лазаревской, в 16-й школе я начала свою педагогическую деятельность, - тень легла на лицо учительницы, когда она вспоминала 16-ю школу, в которой немцы разместили гестапо. - Потом перешла в шестую. Но после освобождения помогала приводить в порядок шестнадцатую, - ее голос сел. - До сих пор не могу забыть надписи на стенах - этот последний крик наших ребят, обреченных на гибель. А в одном классе пол был просто пропитан кровью - там эти изверги пытали и убивали наших...- боль исказила ее лицо. Она взяла стакан и сделала глоток. - Очень жаль, что горисполком не поставит в этом месте памятную доску, - Павел тоже нахмурился. Евгения молчала, глядя в окно на Бомборы. Воцарившееся за столиком молчание заполнило радиовещание. "...В 1963 году в городе открыт приборостроительный институт. Здесь на дневном, вечернем и заочном отделениях учится свыше десяти тысяч студентов. Необходимые народному хозяйству специалисты выходят также из стен судостроительного, строительного и техникума советской торговли, медицинского и торгово-кулинарного училищ и семи профтехучилищ. Кадры для Военно-Морского флота готовят два высших военно-морских училища. В 54-х общеобразовательных школах учится почти сорок тысяч детей, а девять музыкальных и художественную посещают без малого три тысячи ребят. Для тех, кто работает, открыто 12 вечерних и одна заочная школа. Кроме того, многие тысячи горожан охвачены такими формами учебы, как народные университеты, школы коммунистического труда, различные курсы и т.д. Севастопольцам, их гостям есть где культурно провести часы досуга. Гостеприимно распахнуты двери трех театров, один из которых народный, четырех государственных и более ста народных музеев и музейных комнат, семи Дворцов и Домов культуры, двухсот с лишним библиотек, десятков клубов, кинотеатров, летних киноплощадок, агитплощадок. Хороши для отдыха тенистые парки, скверы, бульвары, удобные песчаные пляжи..." - Помню, в 35-м на Приморском высадили розы и вечнозеленые кустарники, - заговорил Павел, услышав про парки. - Самым необычным было то, что спуски к морю украсили кактусами! - А мы с ребятами в 37-м высаживали деревья на Корабельной, - негромко ответила Евгения. - В Комсомольском парке, на Малаховом кургане. Помню, брала еще с собой Ленечку, ему тогда пять годков исполнилось... На Малаховом мы с Лизой Анисимовой познакомились в 30-м. Подружились...Гуляли там с нашими малышами... - и Евгения, волнуясь, вновь сделала глоток из стакана. Павел молча погладил ее по руке. Евгения взглянула на него с благодарностью. "...Значительных успехов достигли севастопольцы в девятой пятилетке", - радовался ведущий. -" Объем промышленного производства и основные производительные фонды выросли более чем в полтора раза, выпуск товаров массового спроса увеличился на 35 процентов. Сорока трем наименованиям изделий присвоен государственный Знак качества. Как победителю во Всесоюзном социалистическом соревновании городу присуждено переходящее красное знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ..." - Знаешь, я, как только получила письмо от Никитушки, сразу занялась подготовкой дома, - Евгения оживилась, в глазах появился блеск. - Что там осталось до четвертого июня - меньше месяца! Сколько лет эти комнаты пустовали, а теперь мой тихий дом наполнится жизнью! Никита, Лена, Алешка! Родные мои! - Я очень рад за тебя, моя дорогая! - тепло улыбнулся Павел и пожал руку своей подруге. - Сколько уже годков вашему Алексею? - Месяц назад 15 исполнилось, - улыбнулась Евгения. - Взрослый уже совсем. А на Никиту как похож - прямо копия! Смотрю на него, а вижу своего Никитку-подростка. А у Никиты уж юбилей в этом году - 45! Господи, ведь совсем недавно маленьким был! Как вспомню... И когда вырос? - покачала она головой. - Жизнь быстротечна, Женечка. Дети растут, взрослеют, мы стареем. - Да и дети наши уже с сединой, - вздохнула Евгения, глянув на подтаявший пломбирный шарик в бледно-голубой пластмассовой креманке.- Сынок мой еще в тридцать седеть начал. Уж больно много горюшка хлебнуть пришлось. - Да, тяжелые времена мы пережили, - задумчиво ответил Павел. "...Успешным был для севастопольцев и первый год новой, десятой, пятилетки", - жизнерадостно вещал диктор. - "Досрочно, 20 декабря 1976 года, завершен годовой план реализации промышленной продукции. Одной лишь сверхплановой прибыли получено на 19 миллионов рублей - почти вдвое больше сравнительно с социалистическими обязательствами..." Евгения молчала, задумчиво глядя на Малахов курган. Погрузился в раздумье и Павел. За столиком у окошка воцарилась тишина. "...Город-герой, город-труженик будет и в дальнейшем приумножать свою немеркнущую славу," - подвел итог своей речи радиоведущий и замолчал. Передача закончилась. Евгения посмотрела на Павла и тихо спросила: - Ты помнишь, как все начиналось? Павел внимательно посмотрел на нее, не требуя пояснений. Он понял, о чем она говорит. - Ту ночь я никогда не забуду, - негромко проговорил он. - Ночь, навеки разделившую жизнь на ДО и ПОСЛЕ. Как сейчас помню, налаживал в тот вечер радиоприемник и засиделся до глубокой ночи. В половине первого ударила сигнальная пушка и объявили Большой сбор. Я еще удивился, почему в эту ночь военнослужащих забирали на машинах, ведь обычно они пешком шли. Так, словно торопились, спешили куда-то. В начале второго объявили: "В городе объявляется боевая воздушная тревога". Боевая! Но почему боевая? Неужели кто-то ошибся и выдал учебную тревогу за боевую? Такая ошибка могла стоить головы. Мы с отцом, помню, еще говорили про это... Сестра с братом спали, а мама в три часа вышла к нам на кухню. Помнишь, какой душный вечер тогда был? Евгения кивнула. - Мама тогда неважно себя чувствовала, - продолжал Павел.- Вышла к нам, спросила, почему не спим. И где-то в 3.10 в тишине послышался гул самолетов. И вспыхнули прожекторы ПВО и началась канонада. Мы с родителями выбежали из дома, брат с сестрой тоже вскоре вышли. Стреляли зенитки, с неба ливнем сыпались осколки снарядов, мы вернулись в дом. Сестра еще удивлялась, мол, какие учения правдоподобные. А отец все хмурился и говорил, что не похоже это на учения. А когда грохнуло на Подгорной и Приморском, он сказал, что это не учения - это война, - Павел провел ладонью по лбу с бороздами морщин. - Тот запах взрывчатки я, сколько живу, помнить буду. - А у меня 21-го был выпуск моего десятого класса, - тихо проговорила Евгения. - Мой самый первый класс в шестой школе. Дали его мне, еще зеленой учительнице, как только я в шестую пришла. Все ребята такие нарядные были, красивые, юные... По 17-18 лет им всего было. Вся жизнь впереди... - у учительницы дрожал голос. - Жить бы им да радоваться! Господи, они были еще совсем детьми, хотя так стремились казаться взрослыми! Мальчики, девочки... Мечтали, планы на будущее строили, со мной делились, кто куда учиться пойдет, кто кем станет. Не довелось... - в глазах Евгении заблестели слезы. - Фашисты все решили за них. Из всего класса вернулось всего семеро:три мальчика и четыре девочки. Из двадцати пяти! Господи, сколько их, юных, полных жизни и надежд, поглотила эта проклятая война! Скольких талантов лишилась наша страна! Знаешь, Пашенька, у меня сердце замирает всякий раз, как думаю, что в то время, в тот субботний вечер, когда весь Севастополь отмечал выпускные балы, отдыхал, гулял по бульварам, - в то самое время фашисты хладнокровно заправляли свои самолеты, подвешивали на них бомбы и выверяли курс на Севастополь. Они готовились творить самое страшное, непрощаемое - убивать наших детей, - ее голос совсем сел, она достала из сумки платочек и поднесла его к глазам. - Постарайся успокоиться, дорогая, - Павел взял руку Евгении в свои ладони и ласково поглаживал ее. - Это непросто, я и сам... - он хмурился, волнуясь. - Но все же... Евгения молча покивала, делая глубокий вдох. - И э т о мы должны забыть? - горько произнесла она. - Такое не забывается, - глухо ответил Павел. - Никто не должен этого забыть. - Я как-то с ребятами на нашем историческом кружке заговорила про период оккупации, - говорила Евгения. - Про то, как жили мальчики и девочки, их ровесники, такие как Никита, Миша, Олежка, Таня, другие дети. Говорила о том, как наши мальчики собирали и припрятывали оружие и патроны, как мы выживали, чем питаться приходилось; как ребята совершали свои маленькие, но очень опасные диверсии... Об этом узнала завуч. Сделала мне выговор, словно девчонке несмышленой, и с тех пор присутствует на всех заседаниях нашего кружка, контролирует, как бы я еще чего-нибудь недозволенного не сказала. Обидно! Очень! Не за себя - за правду, за детей, которые не будут ее знать. Знаешь, невольно приходят на ум строки авторства Григория Поженяна: "Уже не раз, уже не два, Как видно, неспроста, Я слышал жалкие слова: Тематика не та. Мол, не ко дню, и лучше чтоб Поменьше о войне... А мне бы лучше - пулю в лоб, Чем это слышать мне. Как надоедливо не нов И как обидно лих Незваный глас опекунов, Посредников моих. Им не отнять мои права. Я был так долго нем, Я так мечтал сберечь слова, Уйдя от прочих тем, Я так хотел набраться сил Не путать, не кружить. Я ж никого не воскресил Из тех, кто должен жить, Кто стал не камнем, не травой В слезинках дождевых, А непокрытой головой На празднике живых." Он написал это еще в 49-м году. Уже тогда правды не хотели. А если и хотели, то не всей, - с горечью закончила Евгения. - Мы с тобой, дорогая моя, как историки можем и должны, невзирая ни на какие препоны, нести свет правды нашим современникам и потомкам, - смотрел на женщину Павел. - Но, к сожалению, бывают такие моменты, когда это становится опасным. Иной раз приходится держать в узде и сердце, и мысли. - Приходится. Да только как их сдержать? Мы должны замалчивать оккупацию потому, что это - позорная страница в истории страны, и так хочется ее вырвать, да не выходит, никуда она не девается. А мне все эти годы, начиная с того черного первого июля сорок второго, когда фашисты вошли в наш истерзанный, разрушенный город, - мне все эти годы хочется спросить: КАК допустили такое?? Как допустили эту позорную оккупацию?? Почему бросили город?? - Резервов не было, ты знаешь, - глухо ответил Павел. Было видна, что тема, затронутая Евгенией, болезненна и для него. - Почему не было резервов? Почему не создали? Почему позволили врагу целый год спокойно продвигаться по стране, захватывая ее? Где была наша хваленая мощь? Где герои-военачальники? Удрали герои, эвакуировались, бросили на погибель десятки тысяч человек на раскаленном клочке земли! - разошлась Евгения. - Знаешь, что было больнее всего? Невыносимо больно? Видеть ту колонну - нескончаемую колонну наших плененных ребят, шедшую через город, мимо нашей Красной горки, а спустя пару дней услышать на площади, как власовцы зачитывают передовицу "Правды" за 4 июля, где воспевается доблесть Севастополя и звучат лицемерные, лживые строки: "...Бойцы, командиры и раненые из Севастополя эвакуированы..." Кто эвакуирован?? Командиры - да. А все остальные? Мы своими глазами видели нескончаемую колонну "эвакуированных" бойцов, которых немцы и румыны убивали на ходу. Мы видели концлагеря, которые фашисты открыли в разных районах города и где умирали наши ребята. Их живыми закапывали в воронки от бомб... Мы все это видели. Мы пережили такое, что командирам и не снилось, в особенности таким "героям", как адмирал Октябрьский, в честь которого переименовали улицу Восставших. Я не приемлю, я отвергаю это новое название! - Евгения гневно хлопнула ладонью по столу. - Для меня эта улица - навсегда улица Восставших, но не Октябрьского! Командир, бросивший своих подчиненных, не герой, а предатель, трус!!! Мой Митя погиб со своими солдатами, хотя мог спастись! Но он их не бросил! Он погиб вместе с ними! А этот... - слезы перехватили горло. - И Героя получил. А нас предали анафеме. Мы, видите ли, остались в городе и пособничали оккупантам! Да не смогли мы бросить свой город так, как бросили его они!! Хотя, - Евгения махнула рукой, - для них-то он не был родным. Был бы Севастополь им родным - не бросили бы, не смогли! А мы слишком много видели, слишком много знаем, потому-то и отнесены к неугодным... Почему у нас так не любят правду, Паша? - Потому что, Женечка, эта правда очерняющая, невыгодная, срывающая маски и обнажающая истину. Именно этого и боятся. И нам с тобой это известно. Знала бы ты, сколько материалов по Великой Отечественной я видел в архивах с пометкой "Совершенно секретно"! Может быть, когда-нибудь эта правда будет открыта. - Я боюсь, что тогда эта правда будет уже никому не нужна и не интересна. Эта правда нужна сейчас. - Я предполагаю, - понизив голос, проговорил Павел, - что там, в этих папках, скрыто то, что может не просто бросить тень на какого-нибудь известного военного деятеля, но даже подорвать государственный строй. К столику, за которым сидели ветераны, подошла официантка в белом переднике и чепце на завитых волосах. В руках у нее был поднос, на котором стояли две креманки с мороженым и лежали два букета красных гвоздик. - Дорогие гости! - защебетала она. - Наше заведение поздравляет вас с Днем Победы и дарит по порции мороженого! Женщина вручила ветеранам цветы, поставила на столик креманки, убрала использованную посуду и, улыбнувшись на слова благодарности, удалилась. - Неожиданно, - улыбнулся Павел, поглядев ей вслед. - Очень, - кивнула с улыбкой Евгения. - Но так приятно! Она смотрела на алые гвоздики, лежащие на белой скатерти. - Красивые цветы. Но я больше всех на свете люблю сирень, - женщина тронула душистую веточку, стоящую в вазочке. - У меня во дворе всегда, сколько себя помню, росла сирень. Один кустик еще с войны жив, как миндаль на Малаховом. Уцелел тогда в пожаре, пустил поросль. Каждый год цветет. Сейчас вот тоже в цвету весь. Как тогда - весной сорок первого...