***

Мэнни принёс в ломбард зажигалку. Толстая сухая мексиканка — его соотечественница, — сидящая за плотным стеклом, взяла её в руки и задумчиво покрутила. Поцарапала зачем-то ногтем гравировку, откинула крышку, щёлкнула колёсиком. Чикфайер, конечно, исправный; вонял бензином и пыхал как следует, но ничуть не впечатлял. Кассирша без восторга посмотрела на Мэнни, следом вздохнула: — Шутка какая, амиго? Он весь разгорелся, раскрутился на шарнирах перед кассой, облокотился на прилавок и втолковывал сквозь стекло: — Телек смотришь, hermana?* — Ты шутки шутить пришёл или что? Давай, валяй, не нужна мне твоя зажигалка. Кассирша закинула зажигалку в ящик и двинула его в сторону Мэнни. Мэнни ящик толкнул обратно, карикатурно при этом улыбаясь: он-то знал, чего поёбанная «зиппо» стоит. Какой путь проделала, из блядского Эл-Эй прямиком в Сакраменто, в первый попавшийся ломбард; у Мэнни перед носом маячил хороший здоровенный куш — и он целился его сорвать, точно так же, как на свинобазе. Телек-то трубил об ограблении. Сальные морды федералов, прилизанные журналюги, кадры разъёбанного насмерть отделения American Express; теории, тайны, загадки — всё крутилось вокруг несчастного банка. И Мэнни стал частью громкого дела. Продолжал тараторить, раскрывая глаза: — О, да ты просто не знаешь, какой легендарной станет эта вещица, — он поднял ладони вверх, расставляя толстые пальцы веером, и кассирша внимательно за ним следила. — За неё будут отрезать головы! Безымянная женщина ещё раз посмотрела на лежащую в ящике зажигалку. По-прежнему ничего не говорит, а принёсший её обалдуй лишь раздражал. — Слушай, hermanо, я не могу дать за эту хреновину больше десятки, — взъелась наконец она, переходя на подходящий клиенту язык. — Какую ценность может иметь «зиппо» из ближайшей табачки? — У «зиппо» есть история. — Докажи. — А ты включи новости. Мэнни кивнул в сторону телевизора, край которого виднелся из-за стены. Он рябил помехой, но новостную сводку FOX можно разглядеть вполне отчётливо. Кассирша нехотя развернулась, глянула на репортёра с микрофоном. — И чё? — Смотри дальше. Зрителям показали морды уголовников. Нельзя было передать словами, насколько кассирше оказалось посрать на эти новости, но Мэнни продолжал пыхать током в двести двадцать. — Это не смешно, — ворчала она. Двинула ящик в сторону Мэнни — с агрессией. — Посмотри гравировку, — пел он, — поцелуем Венеры клянусь, этот чикфайер стоит как весь твой ломбард! Здесь она вновь сдалась: история набирала какие-то совсем неожиданные обороты. Взяла зажигалку в руку, ещё раз рассмотрела со всех сторон. Сколы, масло, гравировка. Имя, выцарапанное лазером на теле «зиппо», ничего не говорило — «Hans H. Ewald» — пока не прозвучало за спиной. С динамика телевизора. Тихо, на минимальной громкости. Кассирша не могла этого заметить, но брови её непроизвольно поползли вверх. Она спросила: — Послышалось? — Нихера, — Мэнни оттолкнулся, отпружинил от прилавка, раскрылся и сорвал куш. В новостях шептали про Эвальдов и их семью. — Тот самый, Ганс Эвальд! — Да ну, — она откинула зажигалку обратно. — Это улика. Ящик проехался в сторону Мэнни. — Это не улика. Никто не хватится этой зажигалки. Она чистая, как задница новорожденного младенца. И ящик вновь откатился — в сторону кассира. — Ладно. Даже если так: почему я вообще должна что-то за неё давать, кроме вшивой десятки? — Эту хрень скупят у тебя прежде, чем депортируют после остановки за скорость. — Ах ты!.. Мэнни посмеялся, но кассирша, наконец, раскололась, как крепкий плод кокоса. Откинула несчастную «зиппо» куда-то за пределы видимости, открыла кассу, вытянула помятые пятьдесят долларов и передала вперёд. — Больше за этот хлам не дам. — Зато сколько за него получишь… — мечтательно протянул Мэнни, забрал себе полтинник и быстро припрятал за пазуху. Не столько он хотел срубить денег, сколько избавиться от схваченной в приступе паники зажигалки младшего Эвальда; только в Сакраменто могли купиться на его тупые уговоры — и это оказалось тем самым большим кушем. Да и шелестящая бумажка грела сердце. — Иди уже отсюда, — кассирша по ту сторону стекла махнула смуглой рукой на выход. — Глаза мозолишь, амиго. Мэнни отсалютовал ей двумя пальцами, спиной пятясь к выходу, а затем развернулся и спешно ушёл, не прощаясь. Новости тревожной плёнкой продолжили крутиться на замызганном телеке.