Часть 1

Когда ребенок чего-то боится, он пытается спрятаться, закрывает глаза руками или просто залазит под кровать, встаёт за шторку. И думает, если он никого не видит, то и его никто не заметит. Но конечно же все вокруг знают, что он там и пытаются подыграть. «А кто у нас тут?» — восклицают играючи. Когда же взрослый человек хочет скрыться от чужих глаз, шторка не помогает. Не помогает ни машина, что может увезти, куда глаза глядят, ни четыре стены, ни огромный дом. В огромной доме на самом деле еще легче тебя найти. Хотя иногда там очень хочется затеряться. И находя тебя, восклицают уже «Черт подери, ты где пропадал неделю». А ты сам не знаешь. Сам не знаешь, где себя найти, где найти её, и где найти то, что у вас было. Оно потерялось и в огромном доме это не отыскать. А очень хотелось бы нанять какую-нибудь службу по поиску взаимопонимания, по поиску утерянной привязанности и чего-то еще. И, может быть, это что-то начиналось на букву Л, но это не точно. И пусть они бы перевернули весь дом, проверили все кровати, шторы, шкафы, маленькие шкатулочки, хрустальные фужерчики и даже рюмки. Их особенно. Все равно! Хоть где-то оно должно было оставить след. Не жалко ни прописавшегося здесь порядка, ни вещей, ни нервов той, что почему-то все еще рядом, хотя должна была бы уже все понять, психануть, наорать, ударить, если ей хочется, и покинуть этот дом с аккуратным чемоданчиком красного цвета. И пусть бы он гремел по каменной плитке. И звук бы этот отдавался в ушах всех, кроме него, потому что он как будто уже не слышит ничего последние три года. Слух как будто тоже кто-то украл с остальными предметами, но его не жалко, а их, их очень даже. И ты даже как-будто знаешь этого негодяя\ негодяйку, но не хочешь сдавать, хочешь найти его\её первее, чтобы сказать, что нужно бежать, предупредить заранее, но на самом деле никакая полиция не опаснее тебя самого. Поэтому она и прячется. Все-таки она. Спалился. А зачем прячешься ты? Никто не сможет сдержать зверя лучше, чем он сам себя. Ну и его красавица, конечно. Но сейчас некому сказать «я его подержу», поэтому приходится выкручиваться. Поэтому на вопрос ты тихо отвечаешь «здесь», не упоминая, что был в каком-то небытии, в астрале или прострации, ведь ей это знать не обязательно. Да и искать воровку ты не хочешь, потому что возвращения пропажи тебе уже не нужно. Ты убедил себя, что лучше оно пусть останется у неё, ей нужнее, она заслужила, а ты нет. Нашедшая тебя кивает головой и набирает номер. Ты не хочешь гадать, кому она звонит, потому что тебе абсолютно все равно. Ты не слышишь ни сирены скорой помощи, ни просьбы встать. Ты понимаешь, что сидишь на полу и видишь лишь, как к дому подъезжает машина. Вы хотите найти её? Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Красный. Красный. Синий. Ты просыпаешься. Открываешь глаза. Ты один. От осознания того, что ты просто спал, начинает болеть голова. Тук-тук. Ты встаешь, пытаешься нащупать таблетку, которая должна быть на прикроватной тумбочке, ватными руками. Тук-тук. Таблетка падает на пол, ты наклоняешься, в глазах начинает темнеть, и в этот момент ты наконец-то замечаешь этот стук. Ты удивляешься, что его слышишь. Держась за стенку, пытаешься дойти до входной двери. Открыв, ты начинаешь смеяться. Слух вернулся, а с ним соответственно должно обнаружиться и все остальное. Ты видишь её перед собой, и ты смеешься, ты смеешься над тем, что снова чувствуешь. Тебе хочется рыдать, а ты смеешься. Ты ненавидишь себя. Ты ненавидишь её. Тебе больно. Тебе наконец-то очень больно, как будто ты три года пил обезболивающие и уже, кажется, привык к ним и отвык от нескончаемой боли, но организм сдаёт и посылает тебя с твоими таблетками к черту. У тебя снова болит. Эй, ты чувак, верни, как было. Верни. Пожалуйста. Болит. Резко. Жестко. Неожиданно. Болит. Так, что захватывает дыхание. Ты пытаешься ловить покусанными губами воздух, даже не пытаясь что-то сказать, потому что знаешь, что на это сил уже нет. Только приложив все усилия, ты испускаешь дерзкий смешок. Самый дерзкий и иронический, какой она когда-либо слышала. Ей хочется заткнуть уши, потому что это слышать ей также больно, как ему видеть её. Она видит в его глазах всю ту ненависть, которую сама же заставила там поселиться. Ей хочется обнять его и пожалеть, но разве вы видели, чтобы преступники жалели своих жертв? Он ждал, что она придет так долго, как только мог. Он надеялся, потому что знал, что важен ей. Но её не было. Её не было год. Её не было два. Её не было три. Он знал, что только она может помочь. Только она может снова заставить его чувствовать. Он был согласен на вечную боль, если она будет рядом. Но её не было! А сейчас ему было это не нужно. Она опоздала. Она опоздала и поэтому все, что она может от него услышать это ядовитый смешок, который ощущался как плевок прямо в лицо. Она должна была сейчас уйти. Должна была повернуться, сесть в свою роскошную машину и оставить его тут одного наедине с самим собой. Должна была уйти. И это бы его убило. И она это знала. Поэтому она не ушла. Поэтому она прошла без его разрешения. Выложила на белоснежный поднос гроздь винограда, потому что знала, что он любит. Она не понимала, зачем это делает. Ей хотелось очистить его зеленые глаза от черноты. И когда он вошел в комнату, его глаза были цвета этого винограда. И ей на секунду показалось, что он спасен. Что она спасена. Они. Но только на секунду, потому что он так и не сказал ей ни слова. А она и не могла этого требовать. И ей хотелось рыдать от этой несправедливости, но все слезы были выплаканы уже очень давно. Он знал, что она вернула ему потерянное\украденное. То самое, на букву Л. И за это ненавидел её еще больше. Ненавидел огромный дом, который не смог его спрятать и ту самую с чемоданом, потому что все-таки ушла и не защитила его сейчас. А белокурая все-таки нашла в себе остатки слез, видимо запасенные на этот случай, брала виноградинку за виноградинкой и жалела, что не купила сразу вино. Оно бы пригодилось больше.