сердцем, полным льда

Когда Наташа замечает его во второй раз во время слежки за своим объектом, она довольно профессионально улавливает две вещи: он занят тем же, чем и она, и он уже понял, кто она такая. У нее нет его имени, но она запоминает черную челку, короткую густую бороду и прохладный внимательный взгляд голубых глаз, мельком на ней задержавшийся. Романова немного меняет приоритеты и намеренно допускает несколько ошибок в работе, чтобы он поверил в собственное преимущество. В Берлине в этом году очень хорошая погода, и ей даже не приходится искать оправдания для того, чтобы постоянно носить темные очки. Под черным париком ей жарко, а в груди привычно сосуще-пусто. В отсутствие ЩИТа работа на американское правительство предстает еще более утомительным занятием, чем обычно. Наташа почему-то знает, что ее потенциальный конкурент русский, еще до того, как услышит его голос. Один из шестерок его нанимателя, вися у края здания, говорит, хныча, что-то о неком Отто Вульфе, но имя настолько очевидно фальшивое, что Романова даже чувствует какое-то разочарование — медленный осторожный танец с ним вокруг да около почему-то развлекает ее куда больше, чем сама работа. Про себя Наташа начинает звать его Волком, потому что ему бы это очевидно понравилось. Волк носит черную одежду и водолазки под горло, никогда не улыбается — что было бы в самом деле довольно нелепо — и смотрит по сторонам с профессиональной осторожностью; на его шее часто висит кулон в форме когтя, а движения слишком сдержаны. По Наташиному опыту такие люди слишком отчаянные и злые, когда дело касается чего-то, что для них действительно важно. Она старается думать о работе, к которой свелась ее привычка выживать, а не о себе, проблемах из прошлого или временных затруднениях. С ее волос сползает светлая краска, задерживаясь на концах, а в глазах копится усталость. Романова забрасывает наживку, ручкой записывая на чек несколько имен, связанных с ее объектом, пока сидит за одним из столиков рядом с кафе на улице в тени навеса. Она жует охотничью колбаску в тесте, пачкая губы горчичным соусом. Волк сидит на другой стороне улицы, прячась за газетой и кепкой, совершенно не идущей его обычному образу. Наташа выбрасывает чек в урну. Он подбирает его через несколько минут. В конце концов они совершенным образом не случайно сталкиваются в подворотне, когда он выбивает информацию из парочки наемников их совместной цели. Наташа впервые тогда видит Волка в действии — он действительно отчаянный, когда вжимает голову противника виском в жесткую кладку стены, пока второй сквозь зубы матерится по-немецки, вцепившись в нож в собственном бедре. Наташа вырубает парня с ножом в ноге шокером в шею и берет Волка на прицел. — Заканчивай с этим, — ровно говорит она по-английски, кивая на его вынужденного информанта. Волк кидает на нее довольно смирившийся взгляд, одним движением руки припечатывает человека в своих руках головой о стену так, что тот теряет сознание, и показывает ей руки, отходя медленными шагами от тел. — Что, разве моя работа стала угрозой уровня Мстителей? — замечает он так же по-английски, цепко ее оглядывая. — Просто пересечение интересов, — Наташа пару секунд оценивает ситуацию и опускает оружие, отправляя пистолет обратно в кобуру за спиной. Волк понятливо кивает. — К чему было это представление с именами на чеке? — спокойно спрашивает он, чуть наклоняя голову в сторону и держа себя подчеркнуто расслабленно. Он проиграет, если попытается атаковать, и Наташа искренне надеется, что он об этом осведомлен. Ей не хочется портить прическу. — Хотела проверить, клюнешь ли. В подворотне душновато, и кровь из раны на бедре наемника в отключке начинает забивать ноздри металлическим запахом. Вокруг сгущаются сумерки, плотно укутывая их фигуры. У Наташи сегодня напрочь отсутствует настроение играть в догонялки. — Я клюнул, — соглашается Волк. — Хотя мне показалось все это странным. Такая небрежность не свойственна… лучшим. В конце концов, ты Черная Вдова. Наташа Романова. Наташа странно себя ощущает — будто тревожная дрожь проходит в районе позвоночника. Они все еще говорят по-английски, хотя она явно слышит его акцент; однако называет он ее очень по-русски — нормальное склоняемое «Романова» вместо давно въевшегося под кожу «Романофф», приклеившегося к ней в Штатах. У нее за плечами тянется шлейф из невысказанных секретов, брошенных сюжетов и забытых судеб; ей все еще кажется, что каждый ее шаг отпечатывается кровавым следом на брусчатке, хотя она добрых десять лет потратила на то, чтобы смыть эту кровь и оттереть от нее подошвы своих ботинок. Когда Волк смотрит на нее внимательными голубыми глазами, эти секреты и это прошлое настигают ее, а кровь бросается в ноздри тошнотворным запахом. Она смотрит на тела и думает, что надо бы вызвать сюда копов — нельзя допустить, чтобы Хенрик узнал, что за ним ведут охоту два профессиональных агента — или чем бы там Волк ни был. — Я думаю, нам есть что обсудить, — в конце концов признает Наташа по-русски. Он на секунду выглядит удивленным, но соглашается с ней движением головы. *** На небе уже начинают проступать бледные звезды, когда они устраиваются за столиком у кафе в относительно тихом месте. Наташа просит принести им холодный чай и задумчиво смотрит на меню, как будто выбор еды сейчас является главной их проблемой. — Я знаю о тебе отвратительно мало, — признается она, отпивая чай из чашки. — У меня нет даже имени. Кстати, Отто Вульф? С фантазией у тебя тоже так себе. Волк чуть хмыкает, приподнимая уголок губ, и смотрит на нее очень холодными глазами. Наташа давно не общалась с русскими близко, не считая случайную мафию, и родной язык странно ощущается на губах и во рту, как будто мышцам лица уже стало куда привычнее подстраиваться под английский. — Олег Волков, — просто сообщает он ей. — Что там говоришь про фантазию? — Все еще хуже, чем я думала. Он издает смешок и качает головой, отводя взгляд на аккуратные невысокие старые здания, обступающие их. Здесь все имеет слишком теплые тона — в противовес привычному холоду в мыслях. — Зачем агентессе мирового уровня из числа — вы, конечно, очень… патетичные — из числа Мстителей следить за мной по такому мелкому делу? — Зачем русскому наемнику работать на немецкую мафию, скрывая имя? — Наташа пожимает плечами. Он вздыхает. — Мне нужно в Россию, — говорит Волков ровно, но за сдерживаемыми эмоциями плещется все та же отчаянная ярость. — Это не ответ. — А тебе нужна вся история моей жизни? — Мне нужно понять, с какой целью считающийся мертвым русский военный прямиком из Сирии бьет морды немецким бандитам в подворотне, — Наташа глотает еще чай и всерьез раздумывает над тем, чтобы заказать себе яблочный пирог с орехами. Взгляд Олега меняется, и сквозь холодную злость проступает понимание и пассивно-агрессивная улыбка. — А говоришь, что понятия не имеешь, кто я. — Я соврала, — Наташа жмет плечами. — Советую привыкать. Волков молчит какое-то время, крутя пальцами лист меню. — Я уже сказал, — сообщает он с легким раздражением, явно сдерживая себя при ней. — Мне нужно в Россию. А там я мертв. У меня ни денег, ни документов, ни шансов… сделать то, что я должен сделать. Я просто пытаюсь подзаработать на обратный билет, можешь так считать. — Как ты оказался в Германии? — Вместе с беженцами. — Разве это не военное преступление? — Разве тебе меня осуждать? Волков откидывается назад на плетеную спинку стула, нарываясь одним взглядом. Все файлы о прошлом Романовой оказались в сети после истории с Гидрой и так и остались в абсолютно свободном доступе; некоторые компании прекратили выпуск фигурок с ней, а фанаты в сети разделились на воющие группы поддержки и отмены, сражаясь хештегами в твиттере. Наташа никогда не думала о морали слишком долго — даже спасая мир, она держалась как-то больше за людей, ради которых это стоило делать — ради тех, кто в нее почему-то поверил, чем за общие представления о морали; Наташа выживала, как умела, всю свою жизнь. Воздух пахнет летней ночью и цветами на чьем-то балконе. — Изучил информацию обо мне? — Наташа глотает чай. У нее остается меньше половины чашки. — Когда понял, против кого работаешь? Волков приподнимает брови и опирается локтями на стол, приближаясь к ней, насколько это возможно. — Ты самая известная русская супергероиня, — напоминает он ей очень очевидный факт, будто сомневаясь в ее способности мыслить. — Ты думаешь, что в твоей стране тебя не помнят? За тобой не следят? — Я думала, меня там не очень любят, — замечает Наташа с легкой улыбкой, наклоняя голову. — Про любовь никто и не говорил. — Спасибо. — Пожалуйста. Ей чудится, что у него во рту клыки — не зря же про некоторых людей говорят что-то вроде «палец в рот не клади»; она поправляет волосы и смотрит в маленькое зеркало, проверяя тушь на глазах и отсутствие слежки за плечами. — Ты довольно патриотичный преступник, — замечает Наташа, насмешливо поднимая уголок губ. — А ты героиня без особых привязанностей, — кроет Волков ее в ответ, и она не находит, чем тут ему еще возразить. — Что из этого хуже? — Ну для меня тут все очевидно, — со смешком отвечает Романова. Волков немного щурит глаза, рассматривая ее секунды полторы. — Тогда почему ты меня все еще не сдала? Наташа не знает ответа на этот вопрос. У нее заканчивается чай. — Все это не имеет отношения к делу, — переводит она устало тему. — Мне нужно знать, чего хочет от Хенрика тот, кто тебя нанял, чтобы понять, будем ли друг другу мешать. Олег вздыхает, пронизывая ее взглядом. Наташа иррационально чувствует себя так, как будто она знает его еще давно — еще до Щита, до Гидры, до Мстителей; может быть, даже до Красной Комнаты и всей своей подготовки — она смотрит в его голубые глаза, и это пробуждает в ней странные воспоминания о давно забытом доме. Ей не хочется его убивать, это уж точно. — Хенрик прекратил поставку оружия моему нанимателю, — отвечает со вздохом Олег, барабаня пальцами по столешнице. — Мне нужно его найти и припугнуть, чтобы партия отправилась в срок. — А тебе за это? — Пятнадцать штук и новые документы. — У тебя серьезные друзья, — замечает Наташа. — Хенрик серьезный человек. — С этим не поспоришь, — она улыбается и скучающе приподнимает край кружевной салфетки под тарелкой. — Он начал вести дела с парой американских приятелей, и его заметили в более высоких кругах. Держался бы с твоими друзьями, и меня бы к нему не отправили. — В мире стало настолько безопасно, что ты занимаешься такой чепухой? Наташа пожимает плечом. — Есть подозрение, что к нему попало не то оружие. На Земле все меньше земного, знаешь? В любом случае, с ним хотят пообщаться. Волков задумчиво смотрит в свою нетронутую чашку с чаем. — Мне кажется, я тут ничем не могу помочь. — Предлагаешь нам поугрожать друг другу по принципу… stay out of my way? — хмыкает Наташа, чуть наклоняясь к нему. Олег задумчиво молчит. — Каков шанс, что ты убьешь меня, если я сейчас встану и уйду, чтобы просто продолжить выполнять свою работу? — спрашивает он в конце концов. — Процентов восемьдесят, что ты останешься жить, — прикидывает Наташа и улыбается, глядя, как он без промедления поднимается на ноги, отодвигая стул. — Меня устраивает. Волков отрывисто кивает, кидает на стол пять евро за чай — неслыханная щедрость для человека без денег — и молча разворачивается прочь, поправляя пистолет, скрытый под пиджаком, и уверенно шагая в противоположную от нее сторону. Наташа пьет его оставшийся холодный чай и смотрит вслед, продолжая задумчиво улыбаться. Они не закончили. *** — У меня есть решение, как нам помочь друг другу, — говорит Наташа, сидя на столе в его временном убежище. Олег матерится себе под нос и запирает дверь, предварительно выглянув проверить, нет ли там слежки. Это какое-то подвальное помещение, и вокруг пахнет сыростью, а по углам скорее все шастают тараканы и мыши. У стены стоит скрипучая кровать с матрасом, сейф и маленький однокамерный холодильник. На Наташе распахнутая зеленая куртка на несколько размеров больше, чем ей нужно, а волосы убраны от лица в косу. — Знал, что зря связываюсь с супергероями, — пробормотал Волков, осторожно по круговой траектории приближаясь к ней. Наташа смотрит в телефон в последний раз, прежде чем отложить его от себя и посмотреть Олега. — Ты бы переставал уже так меня звать. На супергероиню я точно не тяну. — Ты член супергеройской команды. — И? Волков приподнимает брови. — Ну, любой член футбольной команды обычно является футболистом. Наташа дергает уголком губ, качает головой и смотрит на грязный потолок. — Ты правда так думаешь? И кто из нас не жил в России уже пятнадцать лет? Олег позволяет себе смешок и осторожно опускается на шаткий стул, не отрывая от нее своих внимательных глаз. Наташа ведет себя подчеркнуто легко, будто усталость от спасения планеты и отсутствия чего-то реального в собственной жизни не давит ей на плечи год за годом. — Так что ты хочешь… предложить? Наташа кивает, прекращая улыбаться и вздыхая. Вокруг темно, и старая электрическая лампочка на потолке вообще не спасает от отсутствия окон. — Я помогу тебе напугать Хенрика. Он узнает о том, где его заметили, когда узнает о том, что я здесь. — Зачем тебе давать ему о себе знать? — осторожно спрашивает Олег. — Его найти и так сложно, а если он узнает об уровне угрозы, то и вовсе уйдет в подполье с концами. — Да, но ты найдешь его раньше, и предложишь ему спрятать его от меня при условии, что он выполнит свое обязательство с поставкой. Ты получаешь свою сумму при получении твоими друзьями партии? — Олег кивает. — Тогда они получают оружие, ты получаешь свою часть, а я получаю после этого Хенрика, которого ты сдаешь мне сразу, как только он выполнит условие. Нам нужно отточить детали, чтобы он поверил, что ты его единственный вариант спасения, но с моими ресурсами это не должно быть слишком сложно. Она снова берет телефон, быстро печатая сообщение одному из связных. Волков всерьез задумывается, рассматривая ее изучающе и недоверчиво. — Тебе это не так уж и выгодно. — Мне не придется его выслеживать, — она пожимает плечами. — И пробиваться через охрану. — Да, но ты бы с этим справилась. А тут ты помогаешь мне ценой… получения партии оружия преступной группировкой. — Они его так и так получат, — просто признает Наташа. — Способ найдут. Искать их не в моей юрисдикции. Да и… по моему опыту… группка мафиози это последняя из проблем этой планеты. — Почему ты хочешь мне помочь? — настаивает Олег. — Я пытаюсь понять, — она соскакивает со стола и подходит к нему, вынуждая его отклониться немного назад, — стоишь ли ты того, чтобы я тебе помогала. Он молчит. Наташа сверху вниз смотрит на темные пряди неровно обрезанных волос над его лбом и явно совсем недавно приведенную в порядок бороду; даже в полумраке помещения видно следы обветренности на обгоревшей на солнце какое-то время назад коже. Въевшийся загар делает его похожим на стереотипного террориста — не просто какого-то слегка потерянного по жизни парня из детдома в Питере. — Зачем тебе так нужно обратно в Россию? С поддельными документами и деньгами? Волков поднимается на ноги и нависает над ней, нечитаемо глядя прохладными голубыми глазами. — Как давно ты в последний раз смотрела российские новости? — отвечает он вопросом на вопрос. Наташа напрягает память, пытаясь вспомнить хоть какие-то привлекающие внимание заголовки, но на ум приходит только один скандал двухмесячной давности. — Разумовский? — уточняет она и внимательно всматривается в его лицо. — Чумной Доктор? Ты об этом? На сдержанном лице Волкова мелькает тень болезненной гримасы, и он поспешно отворачивается, резковато шагая куда-то к стене. Наташа чуть прищуривает глаза, записывая про себя новые факты и рассчитывая план допроса — хотя он не ее объект, а она не обязана вытаскивать из него информацию. Наверное, такое отношение к диалогу — тоже своеобразная профдеформация. — Почему ты не вмешалась? — спрашивает он совсем неожиданно. — Я должна была? — Это очевидно была угроза… как вы там считаете? суперзлодейского масштаба? — он оборачивается на нее, и наконец сквозь весь его сдержанный профессиональный образ ярко читаются эмоции; он весь выломанный, злой и решительно отчаянный в своем непонимании, как же так получилось, что… Что? — Он угрожал целому городу, — говорит Волков. — Он мог угрожать стране. Он поднял всю страну! Все это было в общем доступе, разошлось по миру, его костюм был пуленепробиваемым, огнеметы из рук, все эти речи, убийства? Но нет, его остановил простой коп, потому что больше никого не было, остановил и бросил в тюрьму вместо того, чтобы разобраться, как он дошел до такого, как он… — Сергей Разумовский, — повторяет Наташа. — Миллионер. Олег смотрит на нее все еще болезненно и молчит. — Супергерои из США спасают «мир» только тогда, когда опасность грозит США? — спрашивает он, глядя ей в глаза. — Может, у вас там слоган не очень правильный? — Но ты зол не на всех Мстителей. Только на меня. Он морщится. — Им и должно быть плевать. Но ведь… это твоя страна тоже, — говорит он как-то беспомощно. — Это все равно тебя касается, даже если ты сбежала. Не сказать, чтобы ты была слишком занята, если ты тут выслеживаешь торговцев оружием по Европе, когда они подползают слишком близко к… твоим боссам. Там это было важно. Тут нет. Но ты… У Наташи снова сыплются ее стены и устои, а кровавые следы дают о себе знать, потому что он щипцами вытягивает наружу то задвинутое подальше и забытое, как напоминающее о жизни, от которой Наташа давно отказалась. — Я не думаю, что я все еще русская, — она качает головой. — Я этого не чувствую. Вряд ли когда-нибудь чувствовала. Ей чудится разочарование в его растревоженном взгляде. Еще — что вопрос тут совсем не в политике. — Тебя так трогает Чумной Доктор, потому что он угрожал твоему родному городу? — спрашивает Наташа, зная, что здесь ответ отрицательный — она успевала заметить его реакцию на каждое из произнесенных слов. — Или это более личное? Разумовский? Дело в нем? Волков стремительно отходит от нее подальше и садится на скрипучую кровать. Он напоминает ей раненого хищника, мечущегося по клетке. — Я не думаю, что у нас что-то получится с этим соглашением. — Сергей Разумовский рос в детдоме, — говорит Наташа, игнорируя его. — Как и ты. — Ты же ничего обо мне не знаешь? — как-то издевательски переспрашивает он ее, вспоминая начало их предыдущего разговора. — Я быстро учусь. — Клише. — Туше. Он тяжело смотрит на нее какое-то время. — Не думала писать стихи? — Что ты хочешь сделать, когда вернешься? — Наташа снова залезает на стол, не вторгаясь физически в его личное пространство. Лампочка немного мигает. Это и впрямь напоминает допросную комнату. Волков рассматривает свои пальцы, потирая шрамы на костяшках. Она видит нож в его сапоге и пистолет за полой — и знает о втором под подушкой — так что ее преимущества в случае его атаки минимальны, но все же есть. — Сначала вытащить его, — отвечает он честно в конце концов. — Потом понять, какого черта это было. — Вытащить убийцу? Он качает головой. — Мы уже определились, что я не герой, однако ты все еще тут слушаешь меня. А Сережа… Это не в его стиле. Ты его не знаешь. Но я знаю, что он не такой человек — это непохоже на него, что-то во всем этом не так, и я… — он осекается и убирает руку чуть глубже под пиджак, стискивая рукоятку пистолета. — Ты сейчас попытаешься меня остановить, как настоящая супергероиня? — Мне уже определились, что я не супергероиня, — Наташа медленно подходит к нему и опускается на кровать рядом. — Я просто хотела понять тебя. — Поняла? — Олег кидает на нее короткий взгляд из-под ресниц, не поворачиваясь и не шевелясь. Романова смотрит в грязные стены с ободранными отсыревшими обоями и задумчиво качает головой. — Ради одного человека? — Он того стóит. Наташа знает про верность человеку — она и сама бы продала мир за Клинта — но она была обязана Клинту жизнью и даже большим: верой в то, что она еще может быть спасена. Но Олег не говорит ни слова про долг; он говорит о том, что должен вытащить Разумовского, потому что тот этого заслуживает и потому что во всем этом должна быть замешана какая-то ошибка. — Ты так его любишь? — находит она единственное, пусть и незнакомое ей объяснение. Волков невесело фыркает. — Ты явно давно не была в России. — Как будто там люди перестали любить, — Наташа пожимает плечами и слабо ему улыбается. Олег качает головой. — Это больше, — говорит он просто. — Больше, чем любовь? Волков кивает. — Чувства… — говорит он на вздохе, подбирая слова, — чувства могут подвести. Влюбленные все еще предают. — А ты не можешь предать? — Наташа чуть приподнимает бровь, внимательно его рассматривая. — Сережу? — Романова кивает. — Сережу нет. Это о… о верности. Мы вместе выросли. Дружили. Мне приходилось его защищать, а он верил в… в хорошее. В победу добра. Что может сделать мир лучше. Это не он… Он не мог просто так пойти жечь людей. А если и мог… я должен был быть рядом. Такая преданность не помещается в Наташиной груди — она и в голову-то на троечку влезает. Она смотрит на Волкова так внимательно, будто тот может как-то помочь ей осознать это невозможное чувство всепоглощающей принадлежности — чувство, которого у нее никогда не было. — Не любовь, значит, — просто говорит она. — Не любовь, — подтверждает он. — Верность. — Так ты не волк, — почему-то думает Романова вслух. — Скорее пёс. Волков на секунду хмурится, а потом его брови разглаживаются, и глаза блестят ей навстречу чуть более открыто. — Но меня никто не держит на цепи, — возражает он ей и тут же мрачнеет. — Хоть я и не люблю такие… патетичные метафоры. — Зато ты любишь слово «патетичный». — Оно… экспрессивное. Наташа смеется себе под нос и качает головой, опуская взгляд куда-то в колени. Волков казался простым военным — наемником, похожим на сотни тех, кого Наташа встречала до него, но, видимо, он действительно слишком близко общался с закончившим университет Разумовским. — Я помогу тебе, — говорит она просто. Олег внимательно смотрит на нее, и Наташа вдруг очень четко осознает, как близко они сидят — их бедра и плечи соприкасаются, а пружины матраса поскрипывают от любого движения. — Ты предупреждала, что будешь врать, — вспоминает он. — Я не думаю, что могу тебе верить. — Сейчас я не пытаюсь врать. Его лицо прорезает странная улыбка. — И этому я тоже поверить не могу. — Тогда зачем ты рассказал мне так много? На секунду ей кажется, что сейчас он выхватит пистолет и убьет ее, потому что сменой своего положения она уничтожила все свое преимущество; она быстро рассчитывает, как ей отклонить его руку при выстреле в сторону и перекатиться на более безопасное расстояние, чтобы достать собственное оружие. Волков молчит и теряет мгновения форы. — Ты более странная женщина, чем я ожидал, Наталья Романова. — Никто меня так не называет. Он не отвечает на это, только пристально рассматривает ее лицо. — Расскажи еще раз свой план, и я подумаю. *** — Они отдали мне деньги, — заявляет Олег, рукой поправляя челку, решительно врываясь в конспиративную берлинскую квартиру Наташи. Когда-то эти квартиры, разбросанные по миру, все принадлежали ЩИТу, но после развала ЩИТа достались тем, кто запомнил, как в них попасть, и сохранил ключи. — Но кинули с документами. Волков не должен был знать об этой квартире. Наташа убирает пистолет обратно за пояс, откидывает прядку волос, лезущую в глаза, и думает, что слишком недооценила его. Он нервно ходит по коридору, не сняв ботинки, и смотрит на нее раздраженно и возмущенно. — Просто кинули? — уточняет Наташа и указывает головой в сторону комнаты, где есть диван и кресла, намекая ему проходить и немного уняться. — Они дали мне это, — он кидает ей паспорт, и Романова ловит, раскрывая ламинированные страницы. Водяные знаки сделаны плохо, и бумага неправильная — невооруженным взглядом можно рассмотреть подделку, если знать, на что смотреть. — И сказали, что либо так, либо никак. — С этим ты в аэропорт не попадешь, — соглашается Наташа, проходя за ним в комнату. Он валится на диван, откидываясь на спинку. Невозможно стать друзьями за неделю совместной работы, когда ты не умеешь доверять по жизни никому — но привыкнуть друг к другу достаточно, чтобы расслабиться хотя бы немного, в целом можно. — Как ты нашел меня здесь? — спрашивает Романова. Волков прикрывает глаза на запрокинутой голове. — Ты не настолько хороша, как ты думаешь. Наташа приподнимает брови и кладет паспорт на стол. — Ну раз ты такой щедрый на комплименты, я определенно тебе помогу еще раз, — сообщает она в воздух. — Ты лучшая и самая красивая шпионка в мире, но я все равно смог за тобой проследить так, что ты об этом не узнала, — не открывая глаз, исправляется Волков. Наташа фыркает, сжимая улыбающиеся губы, и качает головой, оглядывая комнату. — Чай или кофе? — Кофе. — Черный? — Как твое сердце. Наташа закатывает глаза и думает, что он совсем обнаглел. Она из принципа щедро плещет молока в его кофе, сильно подозревая, что оно уже порядком подпортилось (кисловатый запах недвусмысленно намекает), и возвращается с двумя чашками из кухни в комнату, садясь на диван рядом с ним и доставая телефон. Волков берет чашку из ее рук, садясь ровнее, отпивает оттуда немного и тут же выплевывает обратно, возмущенно глядя на Наташу. Та невозмутимо пьет свой чай и откусывает кусок сварганенного на скорую руку сэндвича, продолжая залипать в телефон. Олег ставит чашку на стол, потянувшись через Романову — его рука на секунду опирается на колено ее подтянутой к груди ноги — и шумно вздыхает, пряча лицо в ладонях. — Придется искать новых заказчиков, потому что у меня ноль связей в Германии, — рассуждает он невнятно. — Понятия не имею, на сколько это еще растянется. Я теряю столько времени, что… — Я нашла друга, который сделает тебе нормальный паспорт. Он профессионал и он кое-что мне должен за то, что я все еще его не сдала, — просто сообщает Наташа. Ей кажется, что она впервые видит его искренне удивленным, когда он поднимает на нее лицо, и одно это слегка греет ей что-то под кожей. Если он снова спросит, почему она ему помогает, если он не задумал ничего хорошего, Наташа снова не сможет ответить по-человечески; небольшая услуга от нежелания серьезно с ним конкурировать потянула за собой новые, и теперь он сидел на диване в ее секретной квартире и не верил, что она помогает ему нелегально вернуться в их родную страну. Их родную — от формулировки в одних только мыслях Наташе уже становится не по себе, и она не знает, в хорошую или плохую сторону. — Ты сейчас серьезно? — Я уже скинула тебе адрес и его рабочий номер, — кивает Наташа. — Он сейчас в Мюнхене, но вы как-нибудь справитесь. У меня нет твоей фотографии, так что доедешь до него, чтобы он сам все сделал, заберешь на следующий день. Она поднимается на ноги, и Волков встает следом, непонимающе рассматривая ее лицо. Наташа не к месту думает, что на ее лице непривычно нет макияжа, и на ней только футболка и джинсы — она чувствует себя странно обнаженной, потому что выглядеть идеально перед противником всегда было частью ее обязательного вооружения. Олег Волков не был ее другом, чтобы смотреть на нее вот так — открыто рассматривая ее лицо, будто пытаясь найти в нем что-то, что никто до него не видел. Наташа определенно не становилась лучше от того, что помогала военному преступнику стать государственным преступником, и она должна была чувствовать стыд за свои поступки и за возвращение к скользкой дорожке из своего прошлого, а не теплое удовлетворение. Это тропа почти убила ее в прошлом, а Бартон ее спас. Бартон был далеко. Со своей семьей. В отставке. Счастливый. — Наташ, — говорит он слишком по-русски, глядя на нее сверху вниз, — спасибо. Я… Наташа дергает уголком губ. — Если ты хочешь меня поцеловать, то ты можешь сделать это в любое время, — шутит она как-то наполовину, потому что выходит скорее честное разрешение, чем шутка. Волков опускает свои голубые и постоянно цепляющие ее глаза на ее губы, и Наташе кажется, что он действительно ее сейчас поцелует. — Спасибо, — говорит он снова и сжимает ее плечо крепкой загорелой ладонью со следами шрамов на на удивление изящных пальцах. Когда он выходит из ее квартиры, Наташа не думает, что они снова когда-нибудь увидятся. *** Спустя два дня ближе к ночи он возникает на пороге этой же квартиры — она все еще разбирается с оставшимися делами и не рвется уезжать из Европы — с бутылкой вина и в кои-то века немного расслабившимся взглядом. — Я взял билеты на самолет на завтрашнее утро, — сообщает он ей, снова проходя в коридор без вербального приглашения со стороны Наташи. — Я решил занести благодарность. — Вино? — уточняет Романова, игнорируя слегка странное множественное число у слова «билеты». — Если ты ждала меня с водкой, ты действительно слишком долго жила в Америке, — просто вздыхает он и идет прямиком в комнату, где ставит вино на стол и открывает шкаф в поисках фужеров. Наташа приваливается к дверному косяку, чувствуя себя странно уязвимой. — Там ничего нет, — говорит она ему и берет в руки бутылку, отрывая фольгу с горла и задумчиво рассматривая край пробки. — Штопора тоже, но мы можем попробовать продавить пробку внутрь. — Я этого не учел, — признается Олег и принимает бутылку из ее рук, тоже осматривая со всех сторон, будто надеясь найти какую-то скрытую инструкцию для людей, покупающих вино, не имея штопора. — А ножом не проще будет? — Ты скорее раскрошишь ее, — Наташа щелкает языком. Волков морщится. Потом садится на диван, сжимает бутылку коленями и продавливает большим пальцем пробку внутрь. — Погоди. — Наташа возвращается в коридор, берет косметичку с зеркала в руки и достает оттуда тушь. — Держи. Так удобнее будет. — Не в первый раз это делаешь? — он принимает из ее рук узкий цилиндр и прижимает к пробке, начиная давить. — А ты? Пробка с чпоком проскакивает внутрь бутылки. — Я жил в детдоме, — отвечает Олег, — мы пили пиво и водку, если удавалось украсть. А потом с миллионером — поверь, тут такой себе опыт открывания вина без штопора. — В случае жизни с миллионером ты хорошо устроился, — она садится рядом с ним и снова забирает бутылку себе, делая крупный глоток. Волков фыркает, немного откидывается назад на спинку и как-то уже смиренно просто ждет своей очереди. — Могу сделать сэндвичи, — предполагает в потолок Наташа, вслепую отдавая ему вино. — Там вроде сыр был. Могу просто сыр принести. — Я не против бутерброда с сыром, — пожимает плечом Олег, и Наташе кажется, что он уже делает это специально. Она качает головой и сама тоже падает назад, расслабляя спину. — Тогда иди и делай, — просто выдыхает она, закрывая глаза и чувствуя, как тепло от вина стекает по горлу в желудок. Волков фыркает, глотает сам вино и ставит бутылку на стол, а потом действительно поднимается и уходит на кухню. Наташа поднимает голову и недоуменно смотрит ему вслед, а потом решает не реагировать, а пить — это существенно упростит ее жизнь. Олег возвращается с бутербродами на единственной в квартире тарелке и говорит редко и в основном почти ни о чем, что не слишком на него похоже (говорить ни о чем, а не говорить мало — замыкаться в себе он любитель, как и все люди их навыков). Она жует бутерброды, почти не думая о том, что он просто пожалел положить второй кусок хлеба на ее сэндвич, слушает его, вставляя что-то свое, и пьет неплохое, на самом деле, вино. Наташа слишком часто имела дело с мужчинами в своей жизни и слишком долго жила, чтобы искренне полагать, что дело только о благодарности — тут как минимум нужно было что-то делать с повисшей в прошлый раз недосказанностью, а как максимум ее ухудшить. Вино уже заканчивается, когда он внезапно говорит: — Мне действительно нравятся твои волосы, кстати, — и это первое, что звучит похоже на комплимент. — Я люблю рыжий цвет. Наташа фыркает, страдальчески жмурится и снова смотрит в светлый потолок с расплывшимися пожелтевшими пятнами на нем. — Я же помню, что Разумовский тоже рыжий, Волков, — говорит она так прямо, как может, — и… ладно. Если ты планируешь сублимировать его образ, пока будешь меня трахать, мне это нахуй не надо, если говорить откровенно. Олег хмурится, а потом почему-то не удерживается от смешка, закрывает лицо рукой и качает головой, немного наклоняясь куда-то вперед. — Что? — спрашивает Наташа. — Я уж подумал, что ты вправду совсем перестала быть русской. Но все в порядке. Ты все еще умеешь материться. Романова слабо фыркает и проверяет на свет, сколько вина осталось в бутылке. — Для тебя вопрос моей национальной принадлежности слишком важен. — На самом деле, не настолько, — Волков пожимает плечом и возвращает себе серьезность. — И я не думал о Сереже. Я… Мне нравится, как выглядят остатки светлого. Потому что… — он смотрит в сторону, подбирая слова, — потому что все знают, что Черная Вдова рыжая, и ты покрасилась, чтобы это скрыть. Спрятаться. А сейчас все видят, что ты на самом деле рыжая, хоть и меняла это — что ты на самом деле Наташа Романова. Как будто… маску приподнимаешь, что ли. Наташа слушает его очень задумчиво и слабо кивает. — Это звучит ничего. — Я действительно не люблю делать комплименты, — признается Волков. — Предпочитаю… честность. — Скажи честно, — Наташа пожимает плечами. Она не считает комплименты обязательно ложью и лицемерием, однако понимает, как часто все таковым и является. Она помнит мир, в котором они живут. Она ждет от Олега любую правду любой степени откровенности, но вместо этого он наклоняется к ее лицу и целует ее в губы. Он не спешит — не пытается засунуть язык ей в горло, как делали некоторые, и не атакует слишком агрессивно, как можно было от него ожидать. Касается скорее на пробу, кладет шершавую ладонь на шею, подтягивается ближе и размыкает губы, действуя достаточно уверенно. Борода и усы слегка колются, раздражая кожу на подбородке и вокруг губ. — Ты разрешила в прошлый раз, — замечает он, отстранившись. — И если я скажу тебе, что открыта к сексу, ты снова встанешь и уйдешь, чтобы об этом подумать? — фыркает Наташа и тянет его на себя, запуская пальцы в его черные волосы. Наташа слишком часто воспринимала свое тело как оружие или инструмент для добычи необходимого, и слишком редко — как себя саму. Секса в ее жизни было много, а удовольствия от него — не очень; она и в целом-то редко что-то делала просто потому, что хотела, а не потому, что это было необходимо ради какой-то цели, мелочной или высокой. У Олега тело крепкое, сухое, горячее, а губы довольно мягкие; Наташу искренне цепляют его всегда внимательные и эмоциональные голубые глаза, сейчас совсем потемневшие от полумрака комнаты и возбуждения, и ей нравятся его пальцы. Она не до конца уверена в своих желаниях, но, кажется, она действительно хочет этого — это кажется редкостью. Она определенно не преследует никакую цель — это кажется чем-то из ряда вон. Наташе не нравится, когда люди рассматривают ее шрамы, но она позволяет ему целовать шрамы на своем животе, крепко сжимая пальцами белые бедра — он смотрит на нее возбужденно сквозь растрепавшуюся черную челку и царапает бородой кожу внизу живота. Она тянет его наверх. Тело Волкова такое загорелое, что резко контрастирует с ее; некоторые из шрамов на его теле совсем свежие, едва зарубцевавшиеся, еще болезненно-розовые. Наташа оплетает ногами его бедра и смотрит ему прямо в глаза, пока он толкается размашисто, спешно, хватая ртом воздух. По его лбу катится пот, и неровные пряди липнут к коже. Тела влажно блестят. Он сжимает руку на ее груди и целует шею, снова раздражая бородой кожу. Наташа негромко стонет. Сама удивляется, что искренне. * — Ты не устала от таких мест? — проговаривает Олег немного после. — Где все… необжитое. От стен чувствуется холод. Эта квартира куда лучше, чем места, где мне приходилось находиться, но… все еще неживая. — Ты это к чему? — слегка устало спрашивает Наташа. — Такие места… никогда не были ничьим домом. Наташа пытается вспомнить дом, но на ум приходят обрывки мест, где она жила и время от времени чувствовала себя спокойно — чувствовала себя нужной. — У тебя есть дом? — забирается к ней под ребра рыболовным крючком Волков. Наташа думает, что она может назвать, чтобы оно хотя бы приблизительно сошло за ответ. — Была комната… на базе Мстителей. Там было много моих вещей. Я проводила время с ребятами. — Мстителями? — Это для тебя они суперзвезды из телевизора, — фыркает Наташа. — Они мои друзья. Самое близкое к семье, наверное. Волков молчит. — Но они не с тобой, пока мир не катится к чертям, нет? — в конце концов говорит он. — Это не совсем так, — возражает ему Наташа, прикусывая сохнущую губу. — Они мне помогут, если я приду и попрошу. Любой из них. Клинт сделает что угодно. Стив будет рядом. Даже Тони… — И сколько раз ты к ним приходила? — просто обрывает ее Олег. Она поворачивает к нему лицо, с трудом приподнимая шею с его руки — он лезет к ней в душу слишком цепко. До Романовой поздновато доходит, что это, наверное, нормальная реакция на то, что она выпотрошила все его внутренности и оставила сушиться прежде, чем действительно ему помочь. — Ты приходила? Наташа молчит и качает головой в отрицательном жесте. — Почему? — Зачем ты это делаешь? — спрашивает она в стену. — Пытаюсь тебя понять, — отвечает ей Волков ее словами. — Получается? Олег качает головой отрицательно, и Наташа слабо улыбается. Это все было бы проще, если бы она сейчас сама себя понимала. — Просто, — вздыхает Волков, — я… Я в своей жизни пришел к тому, что мы все должны… за что-то держаться. Чему-то принадлежать. Я не говорю, что это обязательно должно быть место. Это может быть… человек. Или идея. Может быть, даже какое-то чувство. Но это будет — это будет дом. У Наташи колет в груди, но она никак ему не отвечает. Ей, собственно, нечем. Он вытаскивает из нее что-то давно засохшее, забытое, но еще живое, кидает в воду, кладет на свет — она не уверена, что ей это нравится. Он медленно вздыхает, и воздух выходит из его легких, слегка подрагивая на последних секундах. — Может быть, я просто забыл, как нужно вести себя после секса. У меня его не было года три, — зачем-то признается Олег. Это не кажется чем-то удивительным — едва ли у него в Сирии или после было время на такие развлечения. — Ты думаешь, что моим домом не может быть идея? — вместо нормального ответа реагирует на предыдущую его мысль Наташа. — Спасение мира это не идея. — Разве? — Слишком… масштабно и… возвышенно. Не тянет на что-то искреннее. Наташа хмыкает, но с его логикой ей почему-то сложно не согласиться. — А что насчет спасения себя? Волков поворачивает на нее голову и смотрит, неудобно прижимая колючий подбородок к собственной ключице. Его посветлевшие голубые глаза снова лезут к ней в душу, рассматривая уже, кажется, не лицо, а что-то глубже. — А тут ты все-таки мне врешь. — Ты думаешь? — У тебя глаза, как у смертников. Олег снова отворачивается, глядя на старый потолок с темными разводами. Наташа пытается справиться с холодом, поползшим по позвоночнику, и иррационально жмется к Волкову теснее в желании забрать у него часть жара, пышущего от тела. — Я взял два билета, — признается он. — Тебе настолько не жалко деньги? — подшучивает Романова, чтобы не слышать его причину. — Мне настолько хорошо заплатили, — соглашается Олег и смотрит на нее. — Ты можешь тоже полететь. Необязательно оставаться там надолго. Просто… это твоя страна тоже. Наташа резковато выдыхает воздух через нос, думая, что это практически мило. Но все же — не работает. Недостаточно. — Нет, — просто говорит она. — Не в этот раз. Но спасибо за предложение. Волков не спорит с ней, что кажется почти удивительным. — Я не думал, что у нас все вот так получится, — говорит Олег, когда Наташа уже начинает засыпать. — Никогда не загадывай вперед слишком надолго, — бормочет она сонно. В голове проскальзывает дурацкая мысль, что утро будет еще слишком нескоро. *** Наташа смотрит на себя в зеркало и думает, что, наверное, она уже не совсем та, к которой сама привыкла. Она впервые замечает, как начинает стареть, потому что под глазами заметны мешки от плохого сна, а кожа уже не так свежа и хороша, как пятнадцать лет назад. Ее волосы совсем не уложены и лежат кое-как на ее плечах пушистыми прядями, а в зеленых глазах скопилось слишком много усталости. Она совсем не накрашена, и изъяны ее лица бросаются в глаза слишком резко. Стоит в коридоре в здоровой темно-зеленой куртке, джинсах и мужской черной футболке, вытащенной из рюкзака Волкова. У него таких было еще две, так что вряд ли он будет сильно скучать. Наташа думает, что это не тот образ, который она использует, как оружие. Наташа думает, что ей странно спокойно от этого. — Ты идешь? — Волков закидывает массивный рюкзак на плечо, поправляя на себе помявшийся пиджак. — Сейчас, — отвечает Наташа. Она берет со стола в комнате простые канцелярские ножницы, возвращается к зеркалу и довольно бесстрашно срезает светлые блондинистые концы своих рыжих волос — стрижка выходит неровная и совсем не модельная, а пряди пушатся только сильнее. Наташа, кажется, впервые за много лет чувствует себя готовой вернуться домой.